- Что ж делать? - спросил Самгин.
   - Что делать-то? А - вам ничего не надобно делать, я сама... Сама все сделаю. Медник поможет. Нехорошо, станут спрашивать вас, отчего слуга удавился?
   Она замолчала, и снова зазвенело стекло, забулькало в горлышке бутылки.
   "Она пьет водку", - сообразил Самгин.
   - А - провизии нет, - вздохнула старуха. - Охо-хо. Не знаю, чем кормить.
   - Ничего не надо, - сказал Самгин, едва сдержав желание закричать. Вы... не беспокойтесь...
   - Что уж тут, - отозвалась Анфимьевна, уходя; шла она, точно против сильного ветра.
   - Ну - сниму, а - куда девать его? - спросила она в дверях...
   Самгин закрыл лицо руками. Кафли печи, нагреваясь все более, жгли спину, это уже было неприятно, но отойти от печи не было сил. После ухода Анфимьевны тишина в комнатах стала тяжелей, гуще, как бы только для того, чтобы ясно был слышен голос Якова, - он струился из кухни вместе с каким-то едким, горьковатым запахом:
   - Когда мы не научимся...
   Самгин отметил: "Говорить - не умеет, следовало сказать - если, а не когда".
   - ...действовать организованно, так у нас ни черта не выйдет. Не успел, говоришь? Надо было успеть, товарищ Калитин... Такие неуспехи...
   Самгин отшатнулся от печки и ушел в кабинет, плотно прикрыв дверь за собою.
   Дни потянулись медленнее, хотя каждый из них, как раньше, приносил с собой невероятные слухи, фантастические рассказы. Но люди, очевидно, уже привыкли к тревогам и шуму разрушающейся жизни, так же, как привыкли галки и вороны с утра до вечера летать над городом. Самгин смотрел на них в окно и чувствовал, что его усталость растет, становится тяжелей, погружает в состояние невменяемости. Он уже наблюдал не так внимательно, и все, что люди делали, говорили, отражалось в нем, как на поверхности зеркала.
   Его обслуживала горничная Настя, худенькая девушка с большими глазами; глаза были серые, с золотой искрой в зрачках, а смотрели так, как будто Настя всегда прислушивалась к чему-то, что слышит только она. Еще более, чем Анфимьевна, она заботилась о том, чтобы напоить чаем и накормить защитников баррикады. Она окончательно превратила кухню в трактир.
   Анфимьевна простудилась и заболела. Последний раз Самгин видел ее на ногах поздно вечером, на другой день после того, как удавился повар.
   В кухне никого не было, почти все люди с баррикад, кроме дежурных, совещались в сарае. Самгина смутила тяжелая возня на чердаке; он взял лампу, вышел на черное крыльцо и увидал, что старуха, обняв повара сзади, под мышки, переставляет его маленькую фигурку со ступени на ступень. Повар, прижав голову к левому плечу и высунув язык, не гнулся, ноги его были плотно сжаты; казалось, что у него одна нога, она стучала по ступеням твердо, как нога живого, и ею он упирался, не желая спуститься вниз. Осветив руки Анфимьевны, вспухшие на груди повара, Самгин осветил и лицо ее, круглое, точно арбуз, окрашенное в лиловый цвет, так же как ее руки, а личико повара было темное и похоже на большую картофелину.
   - Куда вы его, куда? - шопотом спросил Самгин. Старуха, покрякивая и задыхаясь, ответила:
   - Ничего, не беспокойтесь. У меня салазки припасены. Медник отвезет. Он - услужливый...
   Сойдя с лестницы, она взяла повара поперек тела, попыталась поднять его на плечо и - не сладив, положила под ноги себе. Самгин ушел, подумав:
   "В другое время я бы помог ей".
   Он уже так отупел, что виденное не взволновало его. Теперь Анфимьевна лежала, задыхаясь, в своей комнате; за нею. ухаживал небритый, седой фельдшер Винокуров, человек всегда трезвый, очень болтливый, но уважаемый всей улицей.
   - Знаменитая своей справедливостью женщина, замечательнейшая, - сипло говорил он. - Но - не вытянет. Пневмония. Жаль. Старичье - умирает, молодежь - буянит. Ох, нездорова Россия...
   Дважды приходили солдаты, но стреляли они издали, немного; постреляют безвредно и уйдут. Баррикада не отвечала им, а медник посмеивался:
   - Бесполезно патроны тратят, сукины сыны... И хвастливо говорил:
   - В старое бы время: ребята - в штыки! И успокоились бы душеньки наши в пяток минут... Лаврушка нашел, что:
   - Пули щелкают, как ложкой по лбу.
   Как-то днем, в стороне бульвара началась очень злая и частая пальба. Лаврушку с его чумазым товарищем послали посмотреть: что там? Минут через двадцать чумазый привел его в кухню облитого кровью, - ему прострелили левую руку выше локтя. Голый до пояса, он сидел на табурете, весь бок был в крови, - казалось, что с бока его содрана кожа. По бледному лицу Лаврушки текли слезы, подбородок дрожал, стучали зубы. Студент Панфилов, перевязывая рану, уговаривал его:
   - Не дергайся. Стыдно.
   Но Лаврушка, вздрагивая, изумленно выкатив глаза, всхлипывал и бормотал:
   - Ой, больно! Ну, и больно же, ой, господи! Да - не троньте же... Как я буду жить без руки-то? - с ужасом спрашивал он, хватая здоровой рукой плечо студента; гладя, пощупывая плечо и косясь мокрыми глазами на свою руку, он бормотал:
   - Какой же революционер с одной-то рукой? Товарищ Панфилов - отрежут руку?
   Но вечером он с подвязанной рукой сидел за столом, пил чай и жаловался Якову:
   - Больно долго не побеждаем, товарищ! Нам бы не ждать, а броситься бы на них всем сразу, сколько тысяч есть, и забрать в плен.
   Яков совершенно серьезно говорил ему:
   - Так оно и будет. Обязательно бросимся, и - крышка им! Только вот тебе, душечка, руку надо залечить.
   Первый раз Клим Самгин видел этого человека без башлыка и был удивлен тем, что Яков оказался лишенным каких-либо особых примет. Обыкновенное лицо, - такие весьма часто встречаются среди кондукторов на пассажирских поездах, - только глаза смотрят как-то особенно пристально. Лица Капитана и многих других рабочих значительно характернее.
   "Почему же командует этот?" - подумал Самгин, но ответа на вопрос свой не стал искать. Он чувствовал себя сброшенным и в плену, в нежилом доме.
   Теперь, когда Анфимьевна, точно головня, не могла ни вспыхнуть, ни угаснуть, а день и ночь храпела, ворочалась, скрипя деревянной кроватью, теперь Настя не во-время давала ему чай, кормила все хуже, не убирала комнат и постель. Он понимал, что ей некогда служить ему, но все же было обидно и неудобно.
   Становилось холоднее. По вечерам в кухне собиралось греться человек до десяти; они шумно спорили, ссорились, говорили о событиях в провинции, поругивали петербургских рабочих, жаловались на недостаточно ясное руководительство партии. Самгин, не вслушиваясь в их речи, но глядя на лица этих людей, думал, что они заражены верой в невозможное, - верой, которую он мог понять только как безумие. Они продолжали к нему относиться всё так же, как к человеку, который не нужен им, но и не мешает.
   Уже давно никто не посещал его, - приятели Варвары, должно быть, боялись ходить в улицу, где баррикады. Любаша Сомова тоже исчезла. Он чувствовал, что с каждым днем тупеет, его изнуряла усталость. Вечерами, поздно, выходил на улицу, вслушивался в необыкновенную, непостижимую тишину, - казалось, что день ото дня она становится все более густой, сжимается плотней и - должна же она взорваться! Иначе - сойдешь с ума. Обе баррикады, и в улице и в переулке, обросли снегом; несмотря на протесты медника, их все-таки облили водой. Теперь они были глыбами льда, а формою похожи на лодки, килем вверх. Поливали водой обыватели; в переулке дважды выплеснули на баррикаду помои.
   Как-то вечером подошли человек пять людей с ружьями и негромко заговорили, а Лаврушка, послушав, вдруг огорченно закричал:
   - Ну, уж - нет! Это - наша баррикада, мы не уйдем! Ишь вы какие!
   А утром Настя, подавая чай, сказала:
   - Анфиньевна - кончилась... скончалась.
   Самгин молча развел руками, а горничная спросила:
   - Что же делать с ней? Ночью я буду бояться ее, да и нельзя держать в тепле. Позвольте в сарай вынести?
   - Очень хорошо, - сказал он. Ему послышалось, что девушка говорит строптиво, но, наклонясь над столом, он услышал тихое всхлипыванье.
   - Ну, что же плакать? - не глядя на нее, заговорил он. - Анфимьевна... очень стара! Она была исключительно примерная...
   - Клим Иванович, - услышал он горестный возглас, - наши говорят, что из Петербурга гвардию прислали с большими пушками...
   Самгин поднял голову. Настя, прикрывая рот передником и всхлипывая, говорила вполголоса, жалобно:
   - Перебьют наших из пушек-то. Они спорят: уходить или драться, всю ночь спорили. Товарищ Яков за то, чтоб уходить в другое место, где наших больше... Вы скажите, чтоб уходили. Калягину скажите, Мокееву и... всем!
   - Да, конечно, я - скажу! - обещал Самгин очень бодрым тоном, который даже удивил его. - Да, да, против пушек, - если это верно...
   - Верно! Вчера на Николаевском вокзале машинистов расстреливали, жаловалась Настя.
   - Н-ну, зачем же машинистов? - раздумчиво сказал Самгин. - О машинистах, разумеется, неверно. Но отсюда надо уходить. - Вы идите, я поговорю...
   Он быстро выпил стакан чаю, закурил папиросу и прошел в гостиную, неуютно, не прибрано было в ней. Зеркало мельком показало ему довольно статную фигуру человека за тридцать лет, с бледным лицом, полуседыми висками и негустой острой бородкой. Довольно интересное и даже как будто новое лицо. Самгин оделся, вышел в кухню, - там сидел товарищ Яков, рассматривая синий ноготь на большом пальце голой ноги.
   - Лаврушка прикладом ударил нечаянно, - ответил он на вопрос Клима, пощупав ноготь и морщась. - Гости приехали, Семеновский полк, - негромко сообщил он. - Что будем делать - спрашиваете? Драться будем.
   - Против пушек, - напомнила Настя, разрезая на столе мерзлый кочан капусты.
   - Пушка - инструмент, кто его в руки возьмет, тому он и служит, поучительно сказал Яков, закусив губу и натягивая на ногу сапог; он встал и, выставив ногу вперед, критически посмотрел на нее. - Значит, против нас двинули царскую гвардию, при-виле-ги-ро-ванное войско, - разломив длинное слово, он усмешливо взглянул на Клима. - Так что... - тут Яков какое-то слово проглотил, - так что, любезный хозяин, спасибо и не беспокойтесь: сегодня мы отсюда уйдем.
   - Я не беспокоюсь, - заявил Самгин.
   - Н-ну, как же это? Все беспокоятся.
   - Куда же вы? - спросил Самгин.
   - На Пресню. Оттуда и треснем. Или - сами там треснем.
   Закрыв один глаз, другим он задумчиво уставился в затылок Насти. Самгин понял, что он - лишний, и вышел на двор. Там Николай заботливо подметал двор новой метлой; давно уже он не делал этого. На улице было тихо, но в морозном воздухе огорченно звенел голос Лаврушки.
   - Я же говорил: пушки-то на Ходынке стоят, туда и надо было идти и все испортить, а мы тут сидели.
   Из ворот соседнего дома вышел Панфилов в полушубке и в шапке, слишком большой для его головы.
   - Адрес - помнишь? Ну, вот. И сиди там смирно. Хозяйка - доктор, она тебе руку живо вылечит. Прощай.
   Лаврушка быстро пошел в сторону баррикады и скрылся за нею; студент, поправив шапку, посмотрел вслед ему и, посвистывая, возвратился на двор.
   День был серенький, холодный и молчаливый. Серебряные, мохнатые стекла домов смотрели друг на друга прищурясь, - казалось, что все дома имеют физиономии нахмуренно ожидающие. Самгин медленно шагал в сторону бульвара, сдерживая какие-то бесформенные, но тревожные мысли, прерывая их.
   "Лаврушку, очевидно, прячут... Странная фигура этот Яков..."
   Дойдя до изгиба улицы, он услыхал впереди чей-то бодрый, удовлетворенно звучавший голос:
   - Молодец к молодцу. Человек сорок, офицер верхом. Самгин вернулся домой и, когда подходил к воротам, услышал первый выстрел пушки, он прозвучал глухо и не внушительно, как будто хлопнуло полотнище ворот, закрытое порывом ветра. Самгин даже остановился, сомневаясь - пушка ли? Но вот снова мягко и незнакомо бухнуло. Он приподнял плечи и вошел в кухню. Настя, работая у плиты, вопросительно обернулась к нему, открыв рот.
   - Да, стреляют из пушки, - сказал он, проходя в комнаты. В столовой неприятно ныли верхние, не покрытые инеем стекла окон, в трубе печки гудело, далеко над крышами кружились галки и вороны, мелькая, точно осенний лист.
   "Косвенное... и невольное мое участие в этом безумии будет истолковано как прямое", - подумал Самгин, разглядывая черную сеть на облаках и погружаясь в состояние дремоты.
   - Расчет дайте мне, Клим Иваныч, - разбудил его знакомо почтительный голос дворника; он стоял у двери прямо, как солдат, на нем был праздничный пиджак, по жилету извивалась двойная серебряная цепочка часов, волосы аккуратно расчесаны и блестели, так же как и ярко начищенные сапоги.
   - Куда вы? - сонно спросил Самгин.
   - В деревню.
   "Усадьбы поджигать", - равнодушно подумал Самгин, как о деле - обычном для Николая, а тот сказал строгим голосом:
   - Народ бьют. Там, - он деревянно протянул руку, показывая пальцем в окно, - прохожему прямо в глаза выстрелили. Невозможное дело.
   "Но ведь ты тоже убил", - хотелось сказать Самгину, однако он промолчал, пристально разглядывая благообразное, прежде сытое, тугое, а теперь осунувшееся лицо Николая; волосы небогатой, но раньше волнистой бороды его странно обвисли и как-то выпрямились. И все тем же строгим голосом он говорил:
   - Анфимьевну-то вам бы скорее на кладбище, а то - крысы ее портят. Щеки выели, даже смотреть страшно. Сыщика из сада товарищи давно вывезли, а Егор Васильич в сарае же. Стену в сарае поправил я. Так что все в порядке. Никаких следов.
   Получив документ и деньги, он ушел, коротко, с поклоном, сказав:
   - Прощайте.
   "Страшный человек", - думал Самгин, снова стоя у окна и прислушиваясь. В стекла точно невидимой подушкой били. Он совершенно твердо знал, что в этот час тысячи людей стоят так же, как он, у окошек и слушают, ждут конца. Иначе не может быть. Стоят и ждут. В доме долгое время было непривычно тихо. Дом как будто пошатывался от мягких толчков воздуха, а на крыше точно снег шуршал, как шуршит он весною, подтаяв и скатываясь по железу.
   Пушки стреляли не часто, не торопясь и, должно быть, в разных концах города. Паузы между выстрелами были тягостнее самих выстрелов, и хотелось, чтоб стреляли чаще, непрерывней, не мучили бы людей, которые ждут конца. Самгин, уставая, садился к столу, пил чай, неприятно теплый, ходил по комнате, потом снова вставал на дежурство у окна. Как-то вдруг в комнату точно с потолка упала Любаша Сомова, и тревожно, возмущенно зазвучал ее голос, посыпались путаные слова:
   - Что же у вас делается? Как это вы допустили? Почему не взорваны мосты на Николаевской? - спрашивала она. Лицо у нее было чужое, старенькое, серое, губы тоже серые, под глазами густые тени, - она ослепленно мигала.
   - С баррикад уходят? Это Исполнительный комитет приказал, да? Не знаешь?
   Самгину было немножко жаль эту замученную девицу, в чужой шубке, слишком длинной для нее, в тяжелых серых ботиках, - из-под платка на голове ее выбивались растрепанные и, видимо, давно не мытые пряди волос.
   - Ой, если б ты знал, что делается в провинции! Я была в шести городах. В Туле... Сказали - там семьсот винтовок, патроны, а... ничего нет! В Коломне меня едва не... едва успела убежать... Туда приехали какие-то солдаты... ужас! Дай мне кусок чего-нибудь...
   Она взяла хлеб, откусила немножко и, бросив на стол, закрыла глаза, мотая головой.
   - Все-таки... Не может быть! Победим! Голубчик, мне совершенно необходимо видеть кого-нибудь из комитета... И нужно сейчас же в два места. В одно сходи ты, - к Гогиным, хорошо?
   Самгин не мог отказать и кивнул головою, а она, пережевывая хлеб, бормотала:
   - В Миусах стреляют из пушки. Ужасно мало людей на улицах! Меня остановили тут на углу, - какие-то болваны, изругали. Мы выйдем вместе, ладно?
   - Боишься? - спросил Самгин ее и себя.
   - У меня маленький браунинг, - сказала она, - стрелять научилась, но патронов осталось только три. У тебя есть браунинг?
   - Нет, - отдал чистить...
   - Идем, Климуша, темнеет...
   Да, стекла в окнах стали парчовыми. На улице Любаша, посмотрев в небо, послушав, снова заговорила:
   - Не стреляют. Может быть... Ах, как мало оружия у нас! Но все-таки рабочие победят, Клим, вот увидишь! Какие люди! Ты Кутузова не встречал?
   Подняв голову, глядя под очки Самгина, она сказала, улыбаясь так, что, тотчас помолодев, снова стала прежней, розовощекой Любашей:
   - Знаешь, я с ним... мы, вероятно...
   Договорить она не успела. Из-за угла вышли трое, впереди - высокий, в черном пальто, с палкой в руке; он схватил Самгина за ворот и негромко сказал;
   - Обыскивайте.
   Немного выше своих глаз Самгин видел черноусое, толстощекое лицо, сильно изрытое оспой, и на нем уродливо маленькие черные глазки, круглые и блестящие, как пуговицы. Видел, как Любаша, крикнув, подскочила и ударила кулаком в стекло окна, разбив его.
   - Держи девку, - скомандовал черноусый, встряхивая Клима.
   Самгин задыхался, хрипел; ловкие руки расстегнули его пальто, пиджак, шарили по карманам, сорвали очки, и тяжелая ладонь, с размаха ударив его по уху, оглушила.
   - Оружья - нет, - сказал веселый и чем-то довольный тенористый голос, а третий, хриплый, испуганно и яростно крикнул:
   - Брось, подлая! Саша!
   Рябой, оттолкнув Самгина, ударил его головою о стену, размахнулся палкой и еще дважды быстро ударил по руке, по плечу. Самгин упал, почти теряя сознание, но слышал выстрел и глухой возглас:
   - Са-аша, бей!
   Кто-то охнул, странным звуком, точно рыгая, - рябой дико выругался, пнул Самгина в бок ногою и побежал, за ним, как тень его, бросился еще кто-то.
   Открыв глаза, Самгин видел сквозь туман, что к тумбе прислонился, прячась, как зверушка, серый ботик Любаши, а опираясь спиной о тумбу, сидит, держась за живот руками, прижимая к нему шапку, двигая черной валяной ногой, коротенький человек, в мохнатом пальто; лицо у него тряслось, вертелось кругами, он четко и грустно говорил:
   - Убила, дура... Пропал-Опрокинулся на бок и, все прижимая одною рукой шапку к животу, схватился другою за тумбу, встал и пошел, взывая:
   - Саш-ша! Василь... - И пронзительно женским голосом взвизгнул:
   - Эх, господи!..
   Когда он обогнул угол зеленого одноэтажного дома, дом покачнулся, и из него на землю выпали люди. Самгин снова закрыл глаза. Как вода из водосточной трубы... потекли голоса:
   - Напрасно ты, Лиза, суешься...
   - Молчите! До утра она полежит у нас.
   - Вы ранены?
   - Должна же ты знать, как теперь опасно...
   - Вы можете встать?
   Самгин не знал - может ли, но сказал:
   - Хорошо.
   Он легко, к своему удивлению, встал на ноги, пошатываясь, держась за стены, пошел прочь от людей, и ему казалось, что зеленый, одноэтажный домик в четыре окна все время двигается пред ним, преграждая ему дорогу. Не помня, как он дошел, Самгин очнулся у себя к кабинете на диване; пред ним стоял фельдшер Винокуров, отжимая полотенце в эмалированный таз.
   - На что жалуетесь? - спросил он; голос его донесся издали, глухо; Самгин не ответил, соображая:
   "Неужели я - оглох?"
   - Разрешите взглянуть - какие повреждения, - сказал фельдшер, присаживаясь на диван, и начал щупать грудь, бока; пальцы у него были нестерпимо холодные, жесткие, как железо, и острые.
   - Падение или, так сказать, нападение ближних?
   - Оставьте меня в покое, - попросил Самгин, но фельдшер, продолжая щупать голову, бормотал:
   - Ох, уж эти ближние... Больно?
   Крепко стиснув зубы, Самгин молчал, - ему хотелось ударить фельдшера ногой в живот, но тот встал, сказав:
   - Как будто - все в порядке.
   - Оставьте меня, - попросил Самгин.
   - Правильно, - согласился фельдшер. - Вам нужен покой. Горничную я послал за вашей супругой.
   Он ушел, и комната налилась тишиной. У стены, на курительном столике горела свеча, освещая портрет Щедрина в пледе; суровое бородатое лицо сердито морщилось, двигались брови, да и вое, все вещи в комнате бесшумно двигались, качались. Самгин чувствовал себя так, как будто он быстро бежит, а в нем все плещется, как вода в сосуде, - плещется и, толкая изнутри, еще больше раскачивает его.
   "Сомова должна была выстрелить в рябого, - соображал он. - Страшно этот, мохнатый, позвал бога, не докричавшись до людей. А рябой мог убить меня".
   На диване было неудобно, жестко, болел бок, ныли кости плеча. Самгин решил перебраться в спальню, осторожно попробовал встать, - резкая боль рванула плечо, ноги подогнулись. Держась за косяк двери, он подождал, пока боль притихла, прошел в спальню, посмотрел в зеркало: левая щека отвратительно опухла, прикрыв глаз, лицо казалось пьяным и, потеряв какую-то свою черту, стало обидно похоже на лицо регистратора в окружном суде, человека, которого часто одолевали флюсы.
   Пришла Настя, сказала:
   - Барыня будут завтра утром. - И другим голосом добавила:
   - Ой, как изуродовали вас...
   И, должно быть, желая утешить, прибавила:
   - Всех начали бить.
   - Ванну сделайте, - сердито приказал Самгин.
   Через час, сидя в теплой, ласковой воде, он вспоминал: кричала Любаша или нет? Но вспомнил только, что она разбила стекло в окне зеленого дома. Вероятно, люди из этого дома и помогли ей.
   "Если б она выстрелила в рябого, - ничего бы не было. Рябой, конечно, не хулиган, не вор, а - мститель".
   Мелкие мысли налетели, точно стая галок.
   На другой день он проснулся рано и долго лежал в постели, куря папиросы, мечтая о поездке за границу. Боль уже не так сильна, может быть, потому, что привычна, а тишина в кухне и на улице непривычна, беспокоит. Но скоро ее начали раскачивать толчки с улицы в розовые стекла окон, и за каждым толчком следовал глухой, мощный гул, не похожий на гром. Можно было подумать, что на небо, вместо облаков, туго натянули кожу и по коже бьют, как в барабан, огромнейшим кулаком.
   "Это - очень большие -пушки", - соображал Самгин и протестующе, вполголоса сказал: - Это - гадость!
   Он соскочил на пол, едва не закричав от боли, начал одеваться, но снова лег, закутался до подбородка.
   "Это безумие и трусость - стрелять из пушек, разрушать дома, город. Сотни тысяч людей не ответственны за действия десятков".
   Гневные мысли возбуждали в нем странную бодрость, и бодрость удивляла его. Думать мешали выстрелы, боль в плече и боку, хотелось есть. Он позвонил Насте несколько раз, прежде чем она сердито крикнула из столовой:
   - Да - подаю же!
   Когда он вышел в столовую, Настя резала хлеб на доске буфета с такой яростью, как однажды Анфимьевна - курицу: нож был тупой, курица, не желая умирать, хрипела, билась.
   "А, господь с тобой", - крикнула Анфимьевна и отрубила курице голову.
   - Где стреляют? - спросил Самгин.
   - На Пресне.
   Ответила Настя крикливо, лицо у нее было опухшее, глаза красные.
   - Там людей убивают, а они - улицу метут... Как перед праздником, все одно, - сказала она, уходя и громко топая каблуками,
   Самгин езде в спальне слышал какой-то скрежет, - теперь, взглянув в окно, он увидал, что фельдшер Винокуров, повязав уши синим шарфом, чистит железным скребком панель, а мальчик в фуражке гимназиста сметает снег метлою в кучки; влево от них, ближе к баррикаде, работает еще кто-то. Работали так, как будто им не слышно охающих выстрелов. Но вот выстрелы прекратились, а скрежет на улице стал слышнее, и сильнее заныли кости плеча.
   "Неужели - всё?"
   Часы в столовой показывали полдень. Бухнуло еще два раза, но не так мощно и где-то в другом месте.
   "Винокуров и вообще эти... свиньи, конечно, укажут на соседей, которые... у которых грелись рабочие".
   Точно резиновый мяч, брошенный в ручей, в памяти плыл, вращаясь, клубок спутанных мыслей и слов.
   "Пули щелкают, как ложкой по лбу", - говорил Лаврушка. "Не в этот, так в другой раз", - обещал Яков, а Любаша утверждала: "Мы победим".
   У ворот своего дома стоял бывший чиновник казенной палаты Ивков, тайный ростовщик и сутяга, - стоял и смотрел в небо, как бы нюхая воздух. Ворон и галок в небе сегодня значительно больше. Ивков, указывая пальцем на баррикаду, кричит что-то и смеется, - кричит он штабс-капитану Затёсову, который наблюдает, как дворник его, сутулый старичок, прилаживает к забору оторванную доску.
   "Уверены, что все уже кончено".
   Пушки молчали, но тишина казалась подозрительной, вызывала такое дергающее ощущение, точно назревал нарыв. И было непривычно, что в кухне тихо.
   Самгин почти обрадовался, когда под вечер пришла румяная, оживленная Варвара. Она умеренно и не обидно улыбнулась, посмотрев на его лицо, и, торопливо расспрашивая, перекрестилась.
   - О боже мой... Вот ужас! Ты посылал спросить, как чувствует себя Сомова?
   - Некого посылать.
   - Попросил бы фельдшера. Ну, все равно. Я сама. Ах, милый Клим... какие дни!
   Вела она себя так, как будто между ними не было ссоры, и даже приласкалась к нему, нежно и порывисто, но тотчас вскочила и, быстро расхаживая по комнате, заглядывая во все углы, брезгливо морщась, забормотала:
   - Боже, какой беспорядок, пыль, грязь! Впрочем, у Ряхиных - тоже...
   Покраснев, щупая пальцами пуговицы кофты и некрасиво широко раскрыв зеленые глаза, она подошла к Самгину.
   - У них - чорт знает что! Все, вдруг - до того распоясались, одичали ужас! Тебе известно, что я не сентиментальна, и эта... эта...
   Передохнув, понизив голос, договорила:
   - Революция мне чужда, но они - слишком! Ведь еще неизвестно, на чьей стороне сила, а они уже кричат: бить, расстреливать, в каторгу! Такие, знаешь... мстители! А этот Стратонов - нахал, грубиян, совершенно невозможная фигура! Бык...
   Она вспотела от возбуждения, бросилась на диван и, обмахивая лицо платком, закрыла глаза. Пошловатость ее слов Самгин понимал, в искренность ее возмущения не верил, но слушал внимательно.
   - А этот Прейс - помнишь, маленький еврей?
   - Да, да, - сказал Клим.
   - Ах, эти евреи! - грозя пальцем, воскликнула она. - Вот кому я не верю! Мстительный народ; совершенно не могут забыть о погромах! Между прочим, он все-таки замечательно страстно говорит, этот Прейс, отличный оратор! "Мы, говорит, должны быть благодарны власти за то, что она штыками охраняет нас от ярости народной", - понимаешь? Потом, еще Тагильский, товарищ прокурора, кажется, циник и, должно быть, венерический больной, страшно надушен, но все-таки пахнет йодоформом... "Нечто среднее между клоуном и палачом", - сказала про него сестра Ряхина, младшая, дурнушка такая...