(каковым в романе его никто не называет, кроме княгини Мягкой в упомянутом
выше разговоре с Облонским), которое дает Г. Яблонский, ни в тексте от
автора, ни в устах кого-либо из героев я не обнаружила в первоисточнике.
Француз в романе представлен саркастическим рассказом о нем Стиве княгиней
Мягкой, некоторыми репликами Лидии Ивановны (которые Облонский воспринимает
однозначно иронически), и некоторыми ремарками от автора, типа: "Француз
спал или притворялся, что спит...", "Наивные или плутовские глаза" у
француза.
"Есть еще одна поразительная деталь, роднящая "Сон Landau" со всеми
кошмарами Анны, - пишет Яблонский, - "Что-то". "Француз... делал слабые
движения, как будто ловя что-то". Это выдает с головой, - комментирует
цитату Яблонский. - Все то же ужасное "что-то" ("что-то грызет", "что-то
делал", "что-то копошится"), которое присутствует во всех кошмарах Анны и
Вронского. Это все та же невысказанная смерть. Она здесь, рядом с Landau".
Вызывает недоумение как можно о великом литературном произведении
писать столь нелитературно? Так и хочется спросить Яблонского: "кому, кто,
что "выдает с головой"?! Что значит: "Все та же невысказанная смерть"? Кому
не высказанная, кем невысказанная, для чего невысказанная?!..
Г. Яблонский в примечании сравнивает эпизод "Сон Landau" с
"антиспиритической" комедией Толстого "Плоды просвещения", где " ...ирония и
только ирония". Меня, мягко говоря, удивил вывод, который он делает при этом
сравнении
. В комедии с острым сарказмом высмеян, "спиритический" сеанс
инспированный горничной, и ее женихом - "буфетным мужиком", который
послушно выполняет
приказания невесты сыграть роль "медиума", не имея
представления о "спиритичестве", в которое она его втягивает. Благодаря
удавшемуся "спектаклю" (который в конце пьесы разоблачается), они вынуждают
барина, фанатично увлеченного спиритизмом, поставить подпись (от которой он
ранее отказался), на якобы "свалившемся" из-за усилий "медиума" прошении
мужиков о продаже им земли на их условиях...

Вот тут и было б впору по аналогии обосновать ироничность "Сна Landau".
Но это никак не вяжется с концепцией Яблонского и потому он заключает:
"Итак, вновь у Толстого важное решение связано с медиумическим сеансом"!?..
Остается только удивляться!
Вопреки очевидному, вопреки тексту романа, Яблонский утверждает:
"Иронических мест можно выписать много. Но было бы ошибкой сделать вывод,
что ирония - главное в этом эпизоде. "Здесь, - заявляет он, - исключительно
сильно работает то, что Эйхенбаум называл "объективностью" новой манеры
Толстого".

В подтверждение своего тезиса Яблонский в отношении "Сна Landau"
использует слова Толстого из его беседы с А. Д. Оболенским по поводу
описания им "исповеди Левина", где писатель признается: "А заметил я, что
впечатление всякая вещь, всякий рассказ производит только тогда, когда
нельзя разобрать, кому сочувствует автор".
Таким образом, по Яблонскому выходит, что Толстой тщательно скрывает
свое подлинное отношение к эпизоду с "ясновидящим", а потому у писателя
"ирония не срабатывает" и даже авторитетные критики не наделили эпизод
должным вниманием.
Очевидно, что этот "мазок" (эпизод с французом) Толстому в его глубоко
реалистическом романе нужен был для того, чтобы дополнить еще одной деталью
подлинную картину окружающей героев социальной среды, которая во многом
определяла их частную жизнь.
Яблонский уделяет много внимания роли развода в гибели Анны, дискутируя
с литературоведами и самим автором романа. "Виктор Шкловский, например,
считал, - отмечает Яблонский, - что это не главная мотивировка". В
подтверждение цитируется Шкловский: "Толстой отрицает возможность развода,
его целесообразность даже для Анны - все равно Сережа будет знать, что у его
матери два мужа, и все равно Вронский будет привязан к Анне не любовью, а
долгом, обязанностью, только иначе выраженной" (В. Шкловский, "Лев
Толстой").
Читая Яблонского, можно подумать, что многие страницы, посвященные
глубочайшему анализу ситуации с разводом, психологических терзаний всех
участников драмы его причинами и возможными последствиями, вовсе не имеют
никакого значения, так как главным, критическим здесь является эпизод "Сон
Landau", поскольку он определяет решение Каренина об отказе в разводе, что и
стало "причиной самоубийства Анны".
И здесь снова возникают подозрения в том, что Яблонский невнимательно
читал произведение, иначе он бы, вопреки тексту, не написал: "Отказ в
разводе стал непосредственной причиной самоубийства Анны". Хочу заметить,
что это очередное искажение содержания романа, Яблонский мог бы избежать
(даже не помня этот сюжет из первоисточника), если б он хоть дочитал
цитируемую им статью Кушнира "Анна Андреевна и Анна Аркадьевна", где автор
справедливо указывает: "... графиня Лидия Ивановна и француз Landau к
самоубийству Анны отношения не имеют: окончательный отказ Каренина дать Анне
развод до нее дойти не успел".
И ведь действительно, когда, на второй день после вечера у графини
Лидии Ивановны, Степан Аркадьич получил от Каренина "положительный отказ" в
разводе Анне, он все же послал телеграмму, в которой Анна с Вронским
прочитали: "ничего еще не мог добиться. На днях обещал решительный ответ". А
"в конце еще было прибавлено: надежды мало, но я сделаю все возможное и
невозможное" (9, стр. 330). Даже перед самой гибелью Анна, заехав к жене
брата, услышала от нее: "Он (Каренин - Л.М.) не отказывает; напротив, Стива
надеется" (9, стр. 342).
Так что Анна до самого конца ничего не знала ни о "Сне Landau", ни о
"положительном отказе" в разводе.
Вместе с тем Яблонский, говоря о "неопределенности положения" Анны
Карениной пишет: "И, уже прочитав телеграмму и зная об отказе Каренина дать
развод: "Я вчера сказала, что мне совершенно все равно, когда я получу и
даже получу ли развод...".
Как можно так обращаться с классикой (да и вообще с любым
опубликованным трудом)?!
Не могу не реагировать на "анализ" Яблонским образа Каренина. В
литературоведческих работах, в киноверсиях, театральных постановках
по-разному интерпретируется образ Каренина, потому что роман дает "материал"
для этого. Здесь каждый поступок, каждое слово, каждый жест, даже оттенки
голоса имеют важное значение для характеристики этого героя, его настроения
и поступков в разные периоды его жизни (как и всех остальных персонажей
книги).
Но писатель не дает оснований называть Каренина "подлецом", как это
делает Яблонский, вырывая цитаты из текста таким образом, чтобы их подогнать
под свои заключения. "...Алексей Александрович - подлец. Анна понимает его
подлость", - пишет Яблонский. И далее он цитирует фрагмент диалога: "Вы
называете жестокостью то, что муж предоставляет жене свободу, давая ей
честный кров именно (выделено - Л.М.) только под условием соблюдения
приличий. Это жестокость?" - спрашивает он Анну. И она вскрикивает: "Это
хуже жестокости, это подлость, если уже вы хотите знать".
А вот, как этот фрагмент выглядит в романе:
"Этой, новой черты - жестокости я не знала еще в Вас. - (говорит Анна
мужу - Л.М.).
- Вы называете жестокостью то, что муж предоставляет жене свободу,
давая ей честный кров имени (выделено - Л.М.) только под условием соблюдения
приличий. Это жестокость?
- Это хуже жестокости, это подлость, если уже вы хотите знать! - со
взрывом злобы вскрикнула Анна и, встав, хотела уйти.

- Нет! - закричал он своим пискливым голосом, который поднялся теперь
еще нотой выше обыкновенного, и, схватив своими большими пальцами ее за руку
так сильно, что красные следы остались на ней от браслета, который он
прижал, насильно посадил ее на место. - Подлость? Если вы хотите употребить
это слово, то подлость это то, чтобы бросить мужа, сына для любовника и есть
хлеб мужа!
Она нагнула голову... Она чувствовала всю справедливость его слов..."
(8, стр.389).
Опять ошибка, где вместо слова "имени" (кров имени - в словах Каренина
в романе) у Яблонского слово: "именно"! Но не менее существенно то, что он
упускает ремарку Анны о том, что "этой новой черты - жестокости, она ранее
не знала в муже" и это дает ему основание утверждать, что "иезуитство и
аморальность были Каренину всегда свойственны". Далее Яблонский упускает то,
что Анна "чувствовала всю справедливость" слов мужа и это дает ему основание
утверждать, что "Анна понимает подлость мужа".
"Я слыхала, что женщины любят людей даже за их пороки, - вдруг начала
Анна (в беседе с братом после выздоровления - Л.М.), - но я ненавижу его за
его добродетели... Ты поверишь ли, что я, зная, что он добрый, превосходный
человек, что я ногтя его не стою, я все-таки ненавижу его. Я ненавижу его за
его великодушие" (8, стр. 455).
Такое впечатление, что мимо внимания Яблонского прошли все сюжеты,
связанные с нравственными исканиями Каренина, которым Толстой посвятил
немало страниц на протяжении всей книги. Кроме того ремарки, искусственные
"натяжки" и здесь искажают содержание романа.
"Алексей Александрович "... положил свою руку в руку француза (совсем
как раньше он подал свою руку Вронскому над постелью Анны)...", - утверждает
Г. Яблонский, чем нарушает общепринятую этику цитирования. В приведенном
выше высказывании он не отметил, что примечание в скобках, сделано им, а это
может создать ложное впечатление о тексте первоисточника, хотя каждый кто
помнит роман, сразу бы догадался, что Толстой не мог написать, что Каренин
положил свою руку в руку "ясновидящего" совсем так, как ранее подал руку
Вронскому.
Для иллюстрации обращусь снова к первоисточнику. Фрагмент эпизода у
постели Анны.
"Вронский подошел к краю кровати и, увидев ее, закрыл лицо руками.
- Открой лицо, смотри на него. Он святой, - сказала она. - Да открой,
открой лицо! - сердито заговорила она. - Алексей Александрович, открой ему
лицо! Я хочу его видеть.
Алексей Александрович взял руки Вронского и отвел их от лица, ужасного
по выражению страдания и стыда, которые были на нем.
- Подай ему руку. Прости его.
Алексей Александрович подал ему руку , не удерживая слез, которые
лились из его глаз" (8, стр. 441).
А это фрагмент эпизода с "ясновидящим" в романе: "Француз спал или
притворялся, что спит, прислонив голову к спинке кресла, и потною рукой,
лежавшею на колене, делал слабые движения, как будто ловя что-то. Алексей
Александрович встал, хотел осторожно, но, зацепив за стол, подошел и положил
свою руку в руку француза..." (9, стр. 320).
Сопоставление Яблонским поведения Каренина в этих эпизодах искажает их
подлинное назначение в романе.
В сюжете, связанном с поведением Каренина у постели умирающей жены
перед лицом смерти, он обретает свободу быть самим собой и поступать так,
как ему позволяют его личные нравственные принципы.
"... Муж, обманутый муж, представлявшийся до сих пор жалким существом,
случайною и несколько комическою помехой его счастью, вдруг ею же самой был
вызван, вознесен на внушающую подобострастие высоту, и этот муж явился на
этой высоте не злым, не фальшивым, не смешным, но добрым, простым и
величественным..." (8, стр. 443).
В эпизоде с "ясновидящим", Каренин предстает, как человек, ожесточенный
неразрешимостью семейной проблемы, зависимостью от религиозных и светских
принципов общества, к которому он принадлежит. "...Я, как человек верующий,
не могу в таком важном деле поступить противно христианскому закону ...Я
должен обдумать и поискать указаний...", (фрагменты из ответов Каренина
брату Анны о разводе для сестры перед эпизодом "Сон Landau").
Искажением замысла Толстого, на мой взгляд, является толкование
Яблонским темы Рока применительно к роману "Анна Каренина". В частности, в
параграфе "Толкование" (!), он пишет: "Нам представляется возможным
присутствие Рока как особой силы в жизни Анны и всех главных героев
трагедии. Почему Рок? На это, конечно же, ответа нет".

Зачем же Яблонскому посвящать очерк теме Рока в романе, если у него
"конечно же нет ответа", почему Рок присутствует как особая сила в жизни
Анны и других героев. Я не поняла этой мысли, так же как и содержание
приведенных ниже фрагментов текста Яблонского. "И главное клеймо Рока - на
Анне, - пишет Яблонский. - Рок ревет ей "свистком паровоза". Ей открывается
прекрасный "ужас метели". Ей снятся кошмары с жутким "что-то", предвещающими
смерть. Это сбывается: Анна на краю гибели ("родильная горячка")... Но Рок
не может погубить ее сразу: еще слишком сильно кольцо любви, окружающее
Анну. Каренин и Вронский соединяют руки над ее постелью. Анна
выздоравливает. Рок не может погубить ее сам. Нужно еще что-то...".
И Яблонский "расшифровывает", что он имеет в виду, утверждая, что "Рок
не может погубить ее (Анну - Л.М.) сам. Нужно еще что-то": " Ни
нечеловеческий Рок, ни земное Зло-Мщение в отдельности не могут погубить
Анну. Но когда они заключают союз, когда соединяют руки, когда Алексей
Александрович "...положил свою руку в руку француза (совсем как раньше он
подал свою руку Вронскому над постелью Анны), тогда-то и происходит короткое
замыкание, возникает страшный разряд, который поражает Анну. Противостоять
ему Анна уже не в состоянии...".
Так и хочется спросить: " что такое "нечеловеческий рок"? И как
заключают союз "нечеловеческий Рок и земное Зло-Мщение"? И когда происходит
короткое замыкание, возникает страшный разряд, который поражает Анну?!..
А вот как описывает Толстой мысли Анны в предсмертные мгновенья, когда
она подводит итог своим проблемам (фрагмент): "Разве я не знаю, что он не
стал бы обманывать меня, что не имеет видов на Сорокину, что он не влюблен в
Кити, что он не изменит мне? Я все это знаю, но мне от этого не легче. Если
он, не любя меня, из долга будет добр, нежен ко мне, а того не будет, чего я
хочу, - да это хуже в тысячу раз даже, чем злоба! Это - ад!" И далее: "Ну я
получу развод и буду женой Вронского. Что же, Кити перестанет так смотреть
на меня, как она смотрела нынче? Нет. А Сережа перестанет спрашивать или
думать о моих двух мужьях? А между мною и Вронским какое же я придумаю новое
чувство? Возможно ли какое-нибудь не счастье уже, а только не мученье? Нет и
нет! - ответила она себе теперь без малейшего колебания. - Невозможно!" (9,
стр.348).
И все - от причин до следствия - реально и без мистики. Яблонский
цитирует этот фрагмент предсмертных мыслей Анны в контексте его рассуждений
о "неопределенности положения" героини, где снова повторяет недопустимое
искажение первоисточника: "Все время от телеграммы до самоубийства Анна в
вихре отчаянья".

Яблонский заключает свой очерк следующим: "Анна Каренина живет и
умирает в мире, где плиты плотной реальности порой внезапно расходятся, где
в приоткрытые щели видны другие миры и это наполняет душу вечным страхом. В
мире, где регулярно, по определенным правилам, чередуются явь и неявь и
возникают их комбинации. В мире, где действуют рок и земное зло - то
независимо, а то объединяясь в странном ("постыдном") сцеплении, складывая
фатальную комбинацию.
Это - мир Анны. Мы не будем выходить за рамки этого утверждения. Не мир
вообще. Не мир Л. Н. Толстого. И даже не мир романа Толстого "Анна
Каренина". Мир Анны Карениной".

И снова хочется спросить Яблонского: по каким "определенным" правилам
чередуются "явь и неявь"? Что такое "постыдное сцепление", объединяющее рок
и земное зло, и как можно отделить "мир романа "Анна Каренина" от мира Анны
Карениной - его главной героини?!..
Вызывают недоумение первый эпиграф очерка Яблонского: "Каренина села в
карету... Л. Н. Толстой, ПСС, т. 18, стр. 70)".

Признаюсь, что, прочитав его, я даже заглянула в словарь, чтоб
удостовериться в том, правильно ли я понимаю содержание слова "эпиграф". И
словарь подтвердил, что эпиграф - это "Короткий текст (обычно цитата
откуда-нибудь, пословица, изречение и т.п., помещаемый автором впереди
своего произведения или его отдельной части, и придающей своеобразное
освещение основной идее произведения" (Толковый словарь русского языка. Под
ред. Ушакова. М., 1994).
Что могут символизировать, взятые из остросоциального объемного романа
слова: "Каренина села в карету..."? Можно подумать, что каким-то пояснением
служат размышления Яблонского о мистическом созвучии некоторых слов,
символизирующие наличие Рока в судьбе Анны: "Возникает транспортная цепочка
ассоциаций: Landau-ландо-карета (которая везла Анну к поезду)
Каренина-поезд...".
Но такой "транспортной цепочки" с каретой, который бы символизировал
"роковой" исход трагедии Анны, не получается, потому что "кареты и коляски"
не играют здесь символизирующей роли. Первое появление Анны, завязка ее
романа-драмы, связаны с поездом, так же, как и ее трагическая смерть. Как
отмечает Э. Бабаев "в романе Толстого все было современным: и общий замысел,
и подробности. И все, что попадало в поле его зрения, приобретало
обобщенный, почти символический характер. Например, железная дорога. Она
была в те годы великим техническим новшеством, переворотившим все привычные
представления о времени, пространстве и движении" (Библиотека Всемирной
Литературы. Т. Лев Толстой. "Анна Каренина").
Поэтому, помещенный Яблонским эпиграф, мягко говоря, просто не уместен,
как впрочем, и само название очерка, так как "сон ясновидящего" никакого
отношения к смерти Анны не имеет.
Очевидно, что, когда обзор, очерк, рецензия пишется на произведение,
вышедшее более 120 лет тому назад, то само собой разумеется, что в нем
должны быть либо новые литературоведческие открытия, либо демонстрация
нового восприятия произведения современностью. Но открытия в очерке Г.
Яблонского мне не открылись. И свою цель: "...выделить одну из деталей
романа, которая может быть, гораздо больше, чем деталь" и которая
"...покажет как работает спусковой механизм Рока, погубившего Каренину",
Яблонский достичь не мог, так как она не вяжется с подлинным реализмом
великого социального произведения Толстого.
Что касается исследования романа с позиции современности, в одном из
пунктов примечаний к своему очерку Яблонский называет книгу Антони Пираино
(Anthony Piraino. A psychological Study of Tolstoy's Anna Karenina. Em.
Text. San Francisco, 1993), о которой он пишет: "Нет сомнений, что д-р
Пираино считает, что если бы Анне довелось пройти его курс когнитивной
терапии, она не кончила бы жизнь столь трагично...". В предисловии к этой
книге журналистки Luanne Pfeifer, - пишет далее Яблонский, - эта интересная
мысль выражена еще резче: "Американка или русская, любая Анна нуждается в
помощи. Русский писатель Толстой не оказал ее, американский доктор, написав
подобную книгу, такую помощь предоставляет".
Хочется спросить: как же быть с главной концепцией очерка Г. Яблонского
- смертоносным "ясновидящим", с "Роком", с "объединением рока и земного
зла", которые образуют "фатальную комбинацию", предопределяющую смерть Анны.
И правомерно ли в обзоре литературного произведения, написанного более 120
лет назад, приводить достижения современной медицины, да еще с такими
комментариями, которые он, очевидно, посчитал очень важными для современного
понимания "Анны Карениной": "Luanne Pfeifer писала это предисловие в Москве
в 1991 году, когда... "американские ученые, журналисты и бизнесмены всех
классов стали миссионерами Демократии в России". Вот как!".
Вот уж действительно - вот так!
Есть такой афоризм: "У каждой Анны есть свой Вронский, но не у каждой
Анны есть свой Лев Толстой". Анне Карениной повезло - у нее был Толстой,
который пытался разобраться в ее жизни и трагедии. Если он не мог ее спасти,
то хотя бы увековечил и вряд ли ему нужны такие "помощники", как автор
очерка "Сон ясновидящего и смерть Анны".