Оказались у Иннокентия Спиридоновича слабые легкие, получил он окончательно инвалидность, в 1936 году пенсию, какую-никакую, определили. Ничего — свой сад-огород, курочек держали, и оказались у тихого мужа Лидии Павловны золотые руки: стал из дерева всякие игрушки вырезать, больше всего кораблики, да такие искусные, нарядные — загляденье! Бойко торговала ими на рынке Лидуша. Случалось, приходили люди и домой к мастеру — заказывали корабли побольше размером, что да как желают в них видеть, просили исполнить. Стал Иннокентий Спиридонович порядочные деньги зарабатывать. Совсем хорошо зажили Верховые перед самой большой войной окаянной.
   В округе «корабельного мастера» постепенно стали считать «тронутым». Или говорили о нем с российским почтением: «Блаженный». И все потому, что не держал Иннокентий Спиридонович ни на кого зла, никогда не сердился, не отвечал на оскорбления и обиды раздражением или злобой. Казалось, он вовсе не знал этих чувств.
   Однажды соседка, старуха Ермолаевна, женщина язвительная, сказала Лидии Павловне, вздохнув озадаченно:
   — А муж-то твой, Лидия — святой.
   Много приятелей появилось у Иннокентия Спиридоновича. Но закадычный друг был лишь один — Илья Иванов. Встречались друзья часто, обычно в замызганной пивной, за кружкой пива, часами тихо беседовали: нечто непонятное, загадочное объединяло этих двух пожилых мужчин.
   Грянула Великая Отечественная война. Скудные продовольственные карточки, дрова по талонам, на кораблики покупателей все меньше. Но ничего — свой огород кормит, курочки яйца несут. Да и много ли надо двум пожилым людям? Однако все чаше кручиниться стал Иннокентий Спиридонович. Особенно когда по радио сводки Совинформбюро с фронтов страшной войны слушал, говорил, сухо покашливая:
   — Сколько, Лидуша, крови людской льется! Грех, какой грех…
   И стал Иннокентий Спиридонович все больше и больше жаловаться на тихую, но постоянную боль в груди, на слабость, вдруг одолевающую, на то, что ночью — «ни с того ни с сего» — пот обильный.
   — Это ты, Кеша, табаком грудь отравил, — говорила Лидия Павловна. — Бросил бы ты свою махорку ядовитую, вон все пальцы от самокруток черные. А что у тебя от дыма внутрях?
   — Не могу бросить, Лидуша: привычка такая, что… Вот не покурю с утра и все — помру.
   — Да будет тебе! — Лидия Павловна в страхе махала на мужа руками. — Грех такие слова говорить!
   — И то правда — грех. Ничего! Мы с тобой еще подергаем хвостиком!
   — Подергаем, подергаем! — оживлялась хозяйка старого деревянного дома. — Вот сейчас печку истоплю, чайник закипит, есть у меня булочка и малиновое варенье…
   — И то, и то, Лидуша. Чай с малиновым вареньем — это… Нам бы только, радость моя, осень эту пережить, а за ней зиму. Я что надумал: заведем по весне пчелок. Ульи, парочку, а может, и три, сам соображу. Данилыч, сосед, с пчелиными семьями помочь обещался.
   — Чай с медом, Кешенька, это для твоей груди — первое дело.
   Был на дворе, в день того разговора о пчелах, дождливый, хмурый октябрь 1943 года.
   Девятого октября, в субботу, Лидия Павловна рано утром отправилась на базар — продать немного антоновки и прикупить кой-чего, если торговля сладится. Иннокентий Спиридонович еще спал, и супруга решила его не будить — в осенние утра сон самый крепкий.
   Торговля антоновкой сладилась, Лидия Павловна возвращалась домой довольная: недорого прикупила кусок свиного сала с красниной («В обед картошечки на нем изжарю») и два кило пшена.
   Она застала Иннокентия Спиридоновича на полу возле кровати, в одном исподнем, он лежал на боку, изо рта вытекала струя черной крови. Он, увидев жену, пытался что-то сказать, но кроме булькающего хрипа ничего не получалось.
   — Ой! — только и молвила шепотом Лидия Павловна, но тут же подхватилась; побежала к соседям Аронсонам, докторам — он дантист, замечательный мастер своего дела; у него всегда лечила зубы Лидия Павловна; она — по венерическим болезням. А у них телефон.
   «Неотложка» приехала быстро и увезла Иннокентия Спиридоновича. И только когда машина с красными крестами сорвалась с места, увозя ее любимого, — она поняла: «Навсегда, навсегда…» Лидия Павловна лишилась чувств.
   А когда пришла в себя, долго ничего не могла вспомнить. А вспомнив, спросила шепотом:
   — Где он?..
   — Поехали, Лида, — строго сказал ей доктор Михаил Самойлович Аронсон. — Поехали, голубушка.
   В приемном покое больницы, пропахшей карболкой, к ним вышел молодой врач очень решительного вида, отозвал в сторону Михаила Самойловича. Они недолго пошептались.
   — Нет, скажите вы! — в конце их шепота повысил голос доктор Аронсон.
   Молодой врач сказал:
   — Мы ничего не могли сделать. Поздно. Слишком поздно. Разве можно так запускать? Безобразие, ей-богу! У него рак легких. Поражено все, буквально все! — Врач был очень расстроен и зол. — Он лечился амбулаторно? — Лидия Павловна молчала. — Хоть раз обращался к врачу?
   — Он умер? — спросила Лидия Павловна.
   — Да. На операционном столе. В половине первого.
   — Ну, все! — с непонятным облегчением сказала женщина, голова которой, оказывается, стала в несколько часов совершенно седой. — Теперь и мне не жить. Подожди немного, Кешенька, скоро свидимся.
   Лидия Павловна Верховая умерла через двенадцать дней, двадцать первого октября 1943 года. Не умерла — заснула и не проснулась. Ушла. Ушла к своему Иннокентию Спиридоновичу.
   Девятого октября 1943 года, в полдень, лама Шао Кунг в Шанхае в роскошном ресторане «Три дракона» вел переговоры с посланцем из Берлина, господином Фердинандом фон Сентом, коммерсантом, оптовиком по закупкам больших партий китайского чая лучших сортов. Тихая беседа, впрочем, была далека от торговли чаем. Их встреча началась в 12.23.
   Стол, изысканно сервированный, — только китайская кухня, — обслуживали три официанта. Когда кто-нибудь из них бесшумно подходил с очередным блюдом, беседа прекращалась.
   Неожиданно лама Шао Кунг поперхнулся, закашлялся и рухнул головой в тарелку с супом из плавников акулы и кусочков молодого бамбука, заправленным острыми специями. Изо рта ламы — к ужасу и отвращению Фердинанда фон Сента — хлынула струя густой черной крови.
   На следующий день в шанхайской полубульварной газете «Самые свежие новости» появилась анонимная заметка «Загадочная смерть»:
   Вчера во французский госпиталь был доставлен известный лама Шао Кунг с кровотечением из горла, которое случилось с ним в ресторане «Три дракона». По утверждению врачей, пациент попал к ним в состоянии комы, и спасти его не удалось: Шао Кунг умер на операционном столе. Что же, прискорбно. Но… Все мы умрем.
   Однако смерть Шао Кунга (под этим псевдонимом скрывался европеец, принявший буддизм, и имя его — Требич-Линкольн) сама по себе невероятна: вскрытие показало, что все органы покойного в идеальном состоянии. Они буквально поразили врачей. Ни одна болезнь не коснулась их. И только анализ крови, исторгнутой Шао Кунгом в тарелку с супом, поверг эскулапов буквально в шок: в крови обнаружено все то — мы опускаем медицинские термины, — что характерно для крови, прошедшей через легкие, пораженные раком в последней стадии, когда метастазы проникают и в сопредельные органы.
   Провести дальнейшее медицинское исследование, которое бы пролило свет на обстоятельства этой необъяснимой смерти, не удалось: по требованию друзей и близких — их оказалось семеро — в соответствии с буддистским ритуалом, тело Шао Кунга было сожжено на траурном костре вчера поздно вечером.

Глава 4

«ДЕРЖАВА» РЕРИХА
   Из книги Арнольда Шоца
   «Экспедиция Николая Рериха в поисках Шабмалы»
   …у Гуру нет ни одной общей мысли, все решительно направлено и отдано на служение общему благу.
   Е. И. Рерих
   Итак, с 1929 года семья Рерихов навсегда поселяется в Индии, в долине Кулу: в окрестностях города Нагар приобретается уединенный дом на крутых горных склонах, на высоте двух тысяч метров над уровнем моря. Здесь же будет создан Гималайский институт научных исследований «Урусвати», что в переводе означает: «Свет утренней звезды».
   И начинается гигантская работа. Нет, Рерихи не достигли Шамбалы — она отринула их. Но стремление к этой стране махатм останется у них на всю жизнь, перейдя в область легенд, эпоса, который они сами создают, и в этом мифотворчестве Елена Ивановна, действительно наделенная даром медиума — на уровне «тонких материй» постоянно общается с учителями, получая от них, по ее утверждению, указания и напутствия — как служить «общему благу» и просветлению человечества. Но это, по моему глубокому убеждению, происходит лишь в страстных желаниях, настолько сильных и могучих, что и общение с махатмами, и их наставления становятся «реальностью» для самой Елены Ивановны, для Николая Константиновича и, постепенно и неуклонно, — для всех их учеников, последователей, восторженных почитателей, вплоть до наших дней.
   И атмосфера жажды Шамбалы, окутывающая дом Рерихов в Кулу, и университет «Урусвати» являются питательной средой, в которой окончательно — сначала теоретически — обосновывается главная цель жизни Рериха, а потом она становится практической деятельностью, осуществляемой с железной волей, упорством и страстью. Речь идет о «Пакте мира» Николая Константиновича. Или о «Державе Рериха», как потом стали называть этот пакт.
   В 1929 году, после посещения Америки (где Дела живописца и философа сложны, запутаны, даже драматичны, но это уже другая тема…) художник посещает Европу и излагает тезисы своего «Пакта» (все эти соображения уже известны читателям) доктору политических наук Парижского университета Г. Шкливеру и профессору Жозефу де ла Праделю с просьбой согласовать его с международным правом. Вскоре полный текст «Пакта» с сопроводительным обращением Рериха к правительствам и народам всех стран был опубликован. Смысл «Пакта»: как защитить науку и мировую культуру, ее материальные ценности в условиях войн, революций, вооруженных междоусобиц и т. д. Да, да! Давнишняя идея Рериха еще со времен русско-японской войны и первой русской революции, с десятых годов двадцатого века. Согласитесь: упорен наш многогранный академик.
   Вот первый и второй параграфы этого впечатляющего документа:
   Образовательные, художественные и научные учреждения, научные миссии, персонал, имущество и коллекции таких учреждений и миссий будут считаться нейтральными и как таковые будут подлежать покровительству и уважаемы воюющими (какой, в сущности, идеализм. Даже, если хотите, инфантилизм! — А. Ш.).
   Покровительство и уважение в отношении названных учреждений и миссий во всех местах будет подчинено верховной власти договаривающихся стран безразличия от государственной принадлежности какого-либо отдельного учреждения или миссии. Учреждения, коллекции и миссии, зарегистрированные на основании Пакта Рериха, выставляют отличительный флаг, который дает им право на особое покровительство и уважение со стороны воюющих государств и народов всех договорных стран.
   Флаг, который Рерих назвал «Знаменем мира», он придумал и выполнил сам: на белом полотнище — красная окружность, которая символизирует вечность, внутри окружности — три красных кружка, выражающих преемственность прошлого, настоящего и будущего.
   Идея Николая Константиновича сразу нашла горячую поддержку, как было принято говорить в советское время, «в кругах прогрессивной мировой общественности»: Ромен Роллан, Бернард Шоу, Томас Манн, Альберт Эйнштейн, Герберт Уэллс… Список громких имен можно еще долго продолжать.
   А вот письмо Рериху по поводу «Пакта» от Рабиндраната Тагора:
   Я зорко следил за Вашей великой гуманистической работой во благо всех народов, для которых Ваш «Пакт мира» с его знаменем для защиты всех культурных сокровищ будет исключительно действенным символом. Я искренне радуюсь, что этот «Пакт мира» принят Комитетом Лиги Наций по делам музеев, и я глубоко чувствую, что он будет иметь огромные последствия для культурного взаимопонимания народов.
   Еще одна неожиданная реакция на инициативу Николая Константиновича Рериха. Впрочем, может быть, не такая уж и неожиданная: массовое сознание подвержено интеллектуальным эпидемиям. Парижским университетом кандидатура Рериха — поддержанная научными учреждениями многих стран — выдвигается на Нобелевскую премию мира в том же 1929 году. В обращении Парижского университета, характеризующем нобелевского кандидата, говорилось:
   Николай Рерих своими литературными произведениями, лекциями, исследованиями, картинами и многогранной деятельностью действительно призывал принять доктрину всемирного братства. Его пропаганда мира охватила свыше двадцати стран и была широко признана. О ее воздействии свидетельствуют многочисленные послания к Рериху со стороны самых различных учреждений. Мы твердо верим, что окончательный международный мир придет лишь через поднятие культурного уровня народов и постоянную действенную пропаганду братства, рожденного культурой и возвышенной красотой во всех областях жизни. Тридцатилетняя трудовая деятельность Н. Рериха была мощным призывом к взаимному сближению народов.
   В 1929 году Нобелевскую премию мира Николай Константинович не получил. Но дело его расширялось и побеждало: к концу 1934 года в мире насчитывалось семьдесят четыре Общества друзей Рериха, находившихся в двадцати четырех странах.
   И это уже, согласитесь, «держава» создателя «Пакта мира», признанная самой авторитетной международной организацией — Лигой Наций.
   Но… Увы, вторая мировая война уже не за горами. Хочется обновить этот трюизм: не за Гималайскими горами, со снежных вершин которых художник со своей супругой наблюдают за ходом мировой истории: видно далеко, только не разглядеть оттуда отдельного землянина, будь то европеец или житель затерянных в океане островов. Так вот, скорая страшная война сокрушит все иллюзии, заложенные в «Пакте мира» — у войны свои законы, и главный аргумент в них — оружие, убийство живой силы противника (хотя гибнет в войнах, увы, всегда и мирное население) и уничтожение материальных объектов, будь то заводы военно-промышленного комплекса или города врага вместе со всеми их культурными памятниками, музеями, историческими ансамблями и коллекциями…
   Как вторая мировая война обошлась с культурными ценностями Европы — и не только Европы, — общеизвестно. И все же напомню: руины Дрездена, Кенигсберга, Сталинграда, Варшавы, поруганные храмы и музеи России, оказавшиеся на захваченных немцами территориях, вандализм советских войск в первые месяцы оккупации в Германии, в «очагах культуры», атомные бомбы американцев, сброшенные на японские города Хиросиму и Нагасаки… Что осталось после этого смерча от «культурных ценностей»?
   Но — невероятное обстоятельство! Закончено мировое побоище, и — почти сразу! — детище Рериха возрождается: 6 декабря 1945 года комитет «Пакта мира» в Нью-Йорке официально возобновляет свою работу: налаживаются старые связи, привлекаются новые, свежие силы. В 1946 году почти во всех странах, где они были раньше, восстановлены Общества друзей Рериха, за признание «Пакта» высказывается Всеиндийская конференция культурного единства.
   Идея Рериха хотя и утопична, если судить по последствиям второй мировой войны, но воистину бессмертна. Бессмертна до нашего времени.
   А теперь о парадоксе «феномена Николая Рериха». Сегодня и в России, и в Индии, и в Соединенных Штатах Америки, и в других странах мира есть музеи русского живописца и философа, действуют различные рериховские клубы, общества, благотворительные фонды, изучается его творческое наследие— и живописное, и литературное; о Рерихе пишутся книги, которые теперь составляют порядочную библиотеку. Немало книг и о Елене Ивановне, но житие и творческое достояние этой великой женщины — тема для отдельного исследования. До сих пор дебатируется возможность воплощения в жизнь человечества «Пакта мира» Рериха. Для многих он — Учитель, гуру, указующий человечеству путь к совершенству и всеобщему миру.
   По крайней мере две причины объясняют, на мой взгляд, возникновение «феномена Николая Рериха».
   Первая причина. Он попал «в десятку», когда, создавая свою «империю духа», сделал ставку на культуру, ее сохранение и развитие в «экстремальной обстановке войн и революций» и на просвещение народов как основы сближения государств с разными политическими системами. Он не открыл ничего нового, повторив банальные, но вечные истины, — о роли культуры, искусства и просвещения в истории человечества. Николай Константинович только сотворил из этих прописных истин стройную концепцию, простую и понятную всем, и соединил ее со своим именем. И за ним пошли, его поддержали действительно многие лучшие люди Земли с громкими именами, и, что особенно ценно, рядовые труженики интеллектуального труда, истинные интеллигенты, те, на ком стоит в нашей жизни дело культуры во всепланетарном масштабе. Сегодня именно они трудятся во всех рериховских учреждениях, будь то музей или благотворительный фонд. Для них Рерих давно стал иконой, символом и по-прежнему остался Учителем, гуру; их конкретная деятельность немыслима без него, хотя достаточно часто наполнена новым содержанием. Но он — с ними, и эти подвижники — или не ведая того, или сознательно — продолжают в традициях и по методике живописца творить продолжение рериховского мифа. Только один пример. В московском мемориальном музее Рериха вам покажут портреты двух махатм, их имена — Мория и Кут Хуми; с ними, по легенде, встречались Николай Константинович и Елена Ивановна. Они обитатели Шамбалы, их учителя и ведущие. Впрочем, вам эту легенду расскажут, если вы зададите вопрос: «Кто изображен на этих портретах?» Дело в том, что оба махатмы вели по жизни Елену Петровну Блаватскую, они ее учителя и к Рерихам никакого отношения не имеют. Их портреты написаны в 1884 году Германом Шмихином по просьбе Елены Петровны и по ее описанию. В московском рериховском музее висят их искусные копии… Но без «продолжения легенды» в наши дни работники музея — и это в определенном смысле магия — уже не мыслят своей деятельности.
   И здесь вторая причина: не мыслят, потому что не знают, но часто сознательно не хотят знать реальной жизни и деятельности и Николая Константиновича Рериха, и Елены Ивановны, и Юрия Николаевича, то есть «не знают», каким путем, методами, средствами создавалось на первом, основополагающем этапе все то, что сегодня называется «духовным наследием Рерихов». А путь этот, методы и средства — «великий компромисс» с руководством Советского Союза и его вождями, сотрудничество — теперь это общеизвестно — с преступной политической системой, которая коварным кровавым способом утвердилась в России, на поруганной родине живописца, которую он так «любил»…
   Осознавал ли Николай Константинович Рерих всю мерзость такого компромисса и сотрудничества? Притом сотрудничества с самыми ужасными силами Системы — органами государственной безопасности, страх и ужас перед которыми будут жить в генетической памяти россиян еще несколько поколений? А ведь по христианским православным канонам, которые безусловно от рождения были близки живописцу, это было сотрудничество с Диаволом и его слугами, въехавшими на черных машинах в московский Кремль. Безусловно, осознавал! Но он — правильнее сказать, они, то есть Рерих с женой Еленой Ивановной успокаивали себя тем, что это временный компромисс, они попутчики с «антихристами» не на долгое время и только ради «великой цели», во благо России и всего человечества. Да, получается так: цель оправдывает средства…
   И было в «Новой стране» — так Рерихи, как известно, называли Советский Союз — нечто безмерно притягательное для Николая Константиновича, державника по своим убеждениям. Это «нечто» — внешняя политика кремлевских вождей. Они, пусть на «большой крови», но создавали (или воссоздавали) огромную русскую державу. Да, «огнем и мечом», но такова от века человеческая история, и так называемые «народные массы» в ней только строительный материал. Российская империя «от моря и до моря» завещана нам великими предками — в этом были убеждены супруги Рерихи. И среди кремлевских вождей был один человек, перед которым Николай Константинович преклонялся. Несмотря ни на что! Потому что прежде всего он, этот гений… ладно, пусть злой гений — являлся создателем и строителем новой Российской империи. Этим человеком был Сталин. И после победоносного завершения Великой Отечественной войны, образования в Европе лагеря «народной демократии», по существу управляемого из Москвы, генералиссимус Сталин стал кумиром Николая Рериха.
   …И, как известно, сразу после 1945 года Рерихи начали готовиться к возвращению на Родину.
   Не знаю, понимали они или нет, что их ждет в Советской России?
   У меня нет ответа на этот вопрос. Но безусловно одно: Николай Константинович и Елена Ивановна все — как они, наверное, думали — просчитали, взвесили, обсудили. И остается предполагать: дальнейшую жизнь — для осуществления своей Главной Цели — они мыслили только в России.
   Но меня продолжает мучить вопрос: приняв это роковое решение, Николай Константинович — с его мировыми амбициями — неужели не понимал, что его ждет в «державе» Сталина?..
   Этим драматическим вопросом, на который у автора нет ответа, заканчивает свою книгу «Экспедиция Николая Рериха в поисках Шамбалы» Арнольд Генрихович Шоц.
   Но на этот вопрос есть ответ.
   12 марта 1946 года, Москва, Кремль. Кабинет Сталина
   Вождь стоял у окна, слегка отодвинув занавеску. Красная площадь была пустынна, брусчатка влажно поблескивала — утром прошел дождь.
   Иосиф Виссарионович, повернувшись, взглянул на напольные часы, за стеклом которых медленно раскачивался круглый маятник — без двух минут десять.
   Бесшумно открылась дверь. Появился генерал НКВД Александр Николаевич Поскребышев, начальник секретариата Сталина — белобрысый, с венчиком седеющих волос вокруг лысины, подобострастный. Ему единственному разрешено входить в кабинет «хозяина» без стука, ведь он сторожевой пес при дверях, всегда, постоянно, неотлучно, и днем и ночью (если Он в Кремле).
   — Лаврентий Павлович в приемной.
   — Зови его, Саша.
   Берия, в черном костюме, посверкивая стеклами очков, с коричневой кожаной папкой в руках, остановившись в дверях, сказал тихо:
   — Здравствуйте, товарищ Сталин!
   — Проходи, Лаврентий, садысь.
   Их разделял небольшой письменный стол. Берия сидел к вождю в профиль и чувствовал на щеке взгляд Сталина, который физически обжигал кожу.
   — Собрал сведения?
   — Собрал, Иосиф Виссарионович.
   — Выяснил?
   — Выяснил.
   — Ну?
   — Действительно, собирается возвращаться. Со всем семейством и скарбом. Хлопочет о разрешении пока через Союз художников.
   — Почему — пока?
   — У него переписка с Грабарем. Грабарь советует ему обратиться в правительство…— Берия замешкался.
   — Не тяни.
   — А если там задержка, обратиться лично к вам.
   — Дурак твой Грабарь.
   — Может быть, Иосиф Виссарионович, пресечь? — Лаврентий Павлович коротко рубанул воздух рукой.-
   Одним махом?
   — Нет! — Сталин долго думал, наморщив узкий лоб. — Отказывать нэ будем. Но притормози пока. Интересно, что у него на уме? Зачем? Вот что, Лаврентий, надо послать к нему человека, — вождь усмехнулся. — Мастера на все руки по восточным делам. Есть у тебя такой?
   — Не один, товарищ Сталин.
   — И чтобы с документами умел работать, в архивах.
   Рыться! Копать!
   — «Косой» подойдет, — сказал Берия и быстро, возбуждаясь, облизал плотоядные губы.
   — Надо, Лаврентий, выяснить в логове этого Рериха две веши. И там — будем решать.
   Палач номер один Советского Союза вынул из папки блокнот, раскрыл его, вооружился ручкой «Паркер» с золотым пером:
   — Я слушаю, Иосиф Виссарионович.
   — Пиши.
   8 апреля 1946 года Индия. Кулу. Раннее утро
   Николай Константинович, как всегда, работал в своей мастерской — его трудовой день начинался с первыми лучами солнца.
   Появилась Елена Ивановна, озабоченная.
   — Доброе утро, Николя!
   — Доброе, доброе. — Он, оторвавшись от мольберта, взглянул на жену. — Что случилось, дорогая?
   — Ничего не случилось. Так… Вчера поздно вечером… Ты уже спал, не стали будить, приехал Орясов. Журналист.
   — А! Олег Владимирович! Наш связной с Россией. И что же? Я ему всегда рад.
   — Я тоже. Приехал не один. С ним молодой человек, выпускник московского историко-архивного института. Зовут его Сашей Валаевым, он бурят из Читы. Пишет дипломную работу по архивным источникам об Алара Калама…
   — Об учителе Будды? — изумился живописец.
   — Представь себе! И вот… Привез его Орясов, с рекомендательным письмом от ректора института, с официальным ходатайством наркомата просвещения взять этого Бадаева на несколько месяцев… Чтобы мы позволили ему поработать в наших архивах, вообще помогли…
   — Так ведь это замечательно, Лада!
   — Замечательно… Только одно меня… настораживает. Почему бы сначала не получить наше согласие? Что за спешка? Бесцеремонность какая-то!
   — Наверно, ты права. Отчасти… Но пойми: мы им не можем отказать!
   — Что верно, то верно…
   — Где этот студент?
   — За дверью. Ждет. — Елена Ивановна наконец улыбнулась. — Он тебя ужасно боится.
   — Так проси!
   Через минуту в мастерской появился молодой человек лет двадцати трех, коренастый, смуглый, с приветливым круглым лицом восточного типа; левый глаз немного косил, но как бы уплывающий в сторону взгляд его ничуть не портил, наоборот, московский гость от этого застенчивого взгляда казался беззащитным, неуклюжим.