"А ежели все-таки деньги?" - без всякой надежды подумал он и надорвал край. Из большого конверта выпал маленький, аккуратный, вдвое сложенный листок. Денег не было. Несколько фиолетовых строк заплясали перед глазами Шилова, сплелись, расплелись, перемешались, буквы лезли одна на другую, получилось хитрое кружево, смысла которого нельзя было понять. Вдруг кружево распалось само, и Михаил Иванович прочел:
   "Милостивый Государь,
   зная о цели Вашего приезда в наш город и будучи хорошо знаком с нравами и обычаями здешних жителей, спешу предуведомить, что против Вас замышляется ужасное предприятие. Торопитесь, Милостивый Государь, опередить злоумышленников и постарайтесь покинуть город до рокового часа.
   С истинным почтением, Ваш доброжелатель".
   Он не испугался, просто удивился: "Какой еще доброжелатель?" Холодное, вежливое предупреждение было ему непонятно. Эпистолярный жанр в таких формах был ему чужд. Ему не хватало во всем этом простого крика ужаса: "Спасайся, убьют!" Нет, чувства его не всколыхнулись от прочтения, было немного обидно, что все-таки нет в конверте денег. "Деньги!" - подумал он и ринулся на почту уже в который раз.
   Михаил Иванович не был сентиментален и слезлив. Его дубленая кожа не пропускала тонких посторонних звуков, и стоны, жалобные вздохи, всякие там причитания - все это не касалось его души. Но в этот день он ощутил, что душа взорвана изнутри, комок подступил к горлу, в носу защекотало, защипало веки, и что-то легкое, на тонких лапках, побежало по небритой щеке вниз, вниз, к подбородку, добежало до самого его краешка, повисело и сорвалось. И тут же точно такое же, словно их была целая стая, покатилось по востренькому носу и остановилось на самом кончике...
   "Ровно муха", - улыбнулся он и смахнул это ладонью.
   Вот и пришел этот день, этот благословенный день, когда ровнехонькие ассигнации улеглись на его ладонь. -Он торопливо вернулся в свой нумерок, накинул крючок на дверь и выложил свое богатство. Сорок четвертных билетов, ровно сорок, ни больше ни меньше, лежали перед ним на полу, освещенные уходящим солнцем. Забылось все. Все несчастья разом кончились. Сердце застучало с прежней силой. Руки налились, плечи раздались. Голос окреп, ибо едва, спрятав деньги, он кликнул коридорного, тотчас коридорный прибежал, за ним мальчик в красном казакине, потом сам хозяин Севастьянов, и все закружилось, загудело, запричитало вокруг Михаила Ивановича. А ведь о деньгах он еще не сказал ни слова, но они словно почуяли что или действительно окреп его голос, и он теперь стоял гордо, с легкой улыбкой на тонких устах, и едва поводил плечами или взмахивал рукою, как суета усиливалась, а бросал одно только слово - и с ним непременно соглашались: "Вестимо, сударь...", "А как же-с, ваше благородие...", "Не извольте беспокоиться..."
   И его повели наконец на второй этаж, по той самой ковровой лестнице к самой дальней, самой белой двери и распахнули ее. Господи боже мой, комната, вся голубая, бескрайняя, раскинулась во все стороны - не видно берегов, за ней другая, а там уж и третья! И тут же хозяин выкатился прочь распоряжаться, а коридорный ловко повесил в гардероб единственное гороховое пальто Михаила Ивановича, а мальчик в красном казакине, словно красный кузнечик, поскакал на худеньких ножках за всякой любимой снедью для секретного агента.
   "Какой еще доброжелатель? - вспомнил он, как в полусне. - Какие еще угрозы? Эвон куды я поднялси-ии! А выше-то куды? Тама - небеса одни!.."
   Начиналась новая жизнь.
   Покуда мальчик бегал в соседнюю ресторацию заказывать то-это, Михаил Иванович решил не терять времени, то есть он не мог поступить иначе, он, как застоявшийся молодой, полный сил жеребчик, рвался с привязи, манишка душила его, сюртук шокировал. Легко и радостно сбежал он по лестнице, выскочил на улицу и тут же, за углом, в магазине Жерве, с помощью мадам выбрал себе все самое лучшее, велел упаковать, дал адрес, расплатился и отправился в обратный путь.
   Посыльный из магазина мчался следом, так что и ждать-то пришлось недолго. Он ловко влез в белую шелковую сорочку, натянул клетчатые панталоны цвета беж, повязал черный галстук, надел коричневый сюртук из альпага, обшитый по бортам коричневою же тесьмой, взбил бакенбарды, и ринулся к зеркалу, и застыл перед ним с бьющимся сердцем при виде чудесного красавца с немного исхудавшим, измученным лицом, с синими кругами под глазами, наблюдая, как он изящно отставил одну ногу, словно приготовился шагнуть, как руку слегка изогнул в локте...
   Прискакал кузнечик в красном казакине, сгибаясь под тяжелым подносом. Круглый стол заполнялся всякой снедью. Глухо звякал фаянс, выпевали бокалы, рюмки, серебро. Пар клубился над судками, сотейниками, каст-рюлечками, наполняя комнату туманом. Михаил Иванович погрузился в изучение снеди, в узнавание, принюхивался, раздражал себя пуще, пуще, а сам все подкрадывался ближе, ближе, пока не коснулся края стола, и тогда чинно, неторопливо уселся, повязал салфетку (а как же), и налил из пузатого графинчика в граненую рюмку, и, еще не успев выпить, почувствовал, что захмелел.
   - Когда я жил в доме князя Долгорукова, - сказал он мальчику, - у нас без салфеток никто за стол не садился. - И выпил.
   Грибки были ничего себе, есть можно. Редечка тоже. Хруп-хруп...
   - А ты чего? - сказал он мальчику. - Садился бы тоже. Вот грибочки, се муа, какие...
   Но мальчик исчез за дверью.
   Шипов потянулся налить вторую, как вдруг явился сам хозяин и вручил ему синий конверт. Что-то неприятно заворошилось в груди у секретного агента. Но на сей раз он не стал раздумывать и вскрыл конверт. И снова маленькая четвертушка бумаги выпала ему на ладонь..
   "Милостивый Государь,
   Вы, надеюсь, все-таки в здравом уме, чтобы понимать, как неустойчиво Ваше положение. Мы знаем о Вас все, Вы раскрыты. Никакие ухищрения Вам не помогут. Покиньте наш город, покуда еще не поздно. Берегитесь.
   Примите уверения...
   Ваш недоброжелатель".
   Тут страх юркнул Шилову в рукав, проскользил по руке, по спине, оставляя прохладный, влажный след, и замер где-то на шее, под воротом. Он снова перечитал короткое письмо. В дверь тихонечко постучали. Михаил Иванович вскочил, подбежал к двери, прислушался. Ничего не было слышно. Стук повторился, мягкий, дразнящий, едва слышимый... А что, как сам Шеншин? Кому же еще стучать так вкрадчиво, так упрямо?..
   "Надо бы съездить в Ясную, - подумал Михаил Иванович, дрожа. Посмотреть, как там, чего..."
   И снова послышалось: тук-тук-тук-тук...
   Подавив дрожь, он выглянул. Коридор был пуст.
   "Какие еще недоброжелатели? - вспомнил он про письмо. - Я вас не трогаю, и вы меня не трожьте", - и запер дверь.
   Затем затаив дыхание, на цыпочках воротился к столу. Поел куриную ножку. Выпил. Пододвинул тарелку со щами... Но есть не стал. Элегантный, благоухающий вином и духами, осторожно заскользил в следующую комнату, заглянул под диван, пошарил под креслом, немного успокоился, вдруг вспомнил, что есть еще комната, вошел. Широкая кровать под одеялом малинового шелка звала утонуть в ней, но он пренебрег ею. Пошарил и здесь - никого не было, да и не должно было быть, однако полковник Шеншин, вероятно, стоял где-то совсем близко, идол!
   "Чего мне там, в Ясной-то, надо? - попытался вспомнить Михаил Иванович. - Чего? - И тут же вспомнил: - Да граф же Лев Толстой, господи! А я-то... - Что-то влажное шевельнулось под воротником. - А чего Толстой-то, чего? Чего я ему?.. Чего я должен?.."
   Он заскользил обратно в столовую, по пути глянул в окно. Улица была пустынна. Вечерело. Шипов снова налил рюмочку, выпил, повязал салфетку. Какая-то невидимая ниточка пролегла в сознании между графом и им, пролегла, натянулась и зазвенела. Ему стало душно, и он распахнул окно, и тотчас вместе с прохладой, с запахом дымка и свежей липы вплыла в комнату едва слышная знакомая мелодия:
   ...Зачем тебе алмазы и клятвы все мои?.,
   "Господи, хорошо-то как! - подумал Михаил Иванович. - Совсем антре".
   В дверь снова постучали.
   - Кто там еще?
   Он опять подкрался к двери. Легкое дыхание из-за нее послышалось ему. Уж не Дася ли? Дася, Дарья Сергеевна, голубка, Дасичка... Лямур? Мур-мур-мур?.. И открыл дверь. Коридор был пустынен и тих.
   - Эй! - крикнул он.
   Появился мальчик в красном казакине.
   - Ты чего? - спросил Шипов подозрительно.
   - Ничего-с.
   - А кто стучал?
   - Никого не было-с, ваше благородие.
   Щи уже остыли, уже не было в них прежней прелести. Белая пленочка застывшего жира напоминала осеннюю корочку льда на тихом пруду где-нибудь в Веденееве, Чапчнкове или в Ясной, у самой барской усадьбы, которая еще недавно отражалась в этом пруду, а теперь вот - лед.
   ...В полку небесном ждут меня.
   Господь с тобой, не спи!..
   "А я и не сплю, - засмеялся Шипов и похрустел ассигнациями. - А кабы не граф Лев Николаевич, не видать бы этого богатства..."
   Он налил рюмочку и с умилением выпил за графа.
   Вошел Севастьянов: i
   - Может, чего надо?
   - Ничего не надо, - сказал Шипов расслабленно. - Не побрезгуйте, любезный...
   Хозяин присел, удивляясь одинокому барину.
   - А что, - спросил Михаил Иванович, - граф Толстой Лев Николаевич у тебя живал?
   - А как же-с, - сказал Севастьянов, - непременно-с. Как в Тулу приезжают, завсегда у меня-с...
   "Ах, - подумал Шипов, снова умиляясь, - совсем ан-шанте..."
   - Ну, и что он? Как он?
   - Нумер, значит, у них, - сказал хозяин, - завсегда поменее вашего, в одну комнату-с.
   - О? - удивился Михаил Иванович. - Подумать только!
   - Человек он молодой, обходительный, одеваются просто...
   - Ах ты господи...
   - У них и имение тут недалеко-с, Ясная Поляна, дедушки ихнего.-с...
   - Это мое имение, - вдруг сказал Шипов, - вот так-то, брат.
   - Как же-с, - засмеялся Севастьянов, - они там живут, я знаю.
   - Они живут, а имение мое. Я и доход с него получаю...
   - Пополам, что ли? - удивился хозяин.
   - Да, - сказал Шипов. - Ваше здоровье...
   "Эх, Матреша, - подумал он, - поглядела бы ты на меня!.."
   Севастьянова уже не было. Жизнь продолжалась.
   И вдруг нестерпимое, как огонь, желание увидеть Дасю овладело Шиповым. Увидеть, повиниться, похрустеть ассигнациями. Голова была легка, никаких тревог уже не было - одна надежда на успех, одно упование,
   И вот он бежал, вытянув шею, в коричневом сюртуке и в цилиндре, а вровень с ним по мостовой катила извозчичья пролетка, и громадный, чернобородый, розовогу-бый извозчик приглашал и приглашал прокатиться:
   - Барин, а барин, садись - подвезу.
   Но Шипов бежал, не обращая внимания на экипаж.
   Вот и дом, вот и крыльцо, и дверь. Настасья отворила и не узнала. Он отпихнул ее плечом; не снимая цилиндра, ринулся в кружевную гостиную, стараясь не потерять, не позабыть каких-то никому не известных доселе слов, витиеватых построений, вдохновенной высокопарности раскаявшегося и жаждущего прощения. Он знал, с чего начнет, но прежде... этот элегантный господин в клетчатых панталонах цвета беж, в коричневом сюртуке, обшитом по бортам шелковою тесьмою, в.цилиндре, сверкающем и переливающемся, подобно нимбу, бросится на колени и поползет к ее ногам с видом паломника перед гробом господним.
   "Дарья Сергеевна, вот он я! Голубушка, бонжур! Я озолочен и вас хочу озолотить на всю жизнь... Вы пб-думайте, сетребьен, как можно этим распорядиться! Ля-мур?.. Ручку, ручку, пожалуйте-с..."
   Она вскрикнет, отступит на шаг, закроет на мгновение голубые глазки: "Ах!" Белая ручка упадет невзначай на широкое, коричневого альпага плечо...
   "Ночей не спал, изголодался... Великий пост у меня был, Дасичка, перепелочка, о тебе молился, вымолил вот... Тысяча рублей!"
   Она зарыдает, запрокинет головку, выставив, слабея, белую шейку.
   "У меня имение здесь неподалеку, да, да, рядом совсем... Да не плачь ты, не плачь, не реви, консоме, вот, ей-богу! Ну чего ты? Али я тебе не люб?"
   "Люб, люб... Иди сюда, дурачок. Встань с пола, не пачкай новых панталон, дурачок, мужлан, чудовище. Настасья, пошла прочь... Ах, ты мне все платье измял, сумасшедший..."
   Он влетел в кружевную гостиную и остановился. Она стояла перед ним, вскинув брови, приоткрыв ротик, готовая крикнуть. От него исходило сияние, слепило. Она прикрыла глаза.
   Вот и стол, приготовленный к вечерней трапезе, и самовар гудит, и ватрушки золотисты, как праздник... А вот я тебе еще чашечку, еще ватрушечку... Ах, что-то я нынче пермете, переел... Ну, тогда спать пора... Спать? Хе-хе-хе... Ну, так чего же, спать так спать, хе-хе...
   Все забыто, все прощено, все кануло. В мире нет ничего, кроме ликования двоих. Я бросаю к твоим ногам свою честь, имение, тысячу рублей ассигнациями... Сколько нам еще осталось жить на этом свете? Пустяки...
   Господин в коричневом. сюртуке полез за пазуху за ассигнациями, чтобы развеять их по кружевной гостиной.
   "Ну? Что? Каково? Сроду таких денег в руках не держал... Мезальянс. Когда я жил в доме князя... Еще одну пару мне купим: сюртук черный, панталоны в полоску. Тебе накидочку из соболя али еще чего... Чего сама хочешь? Ну, чего?.."
   - Настасья, - позвала она едва слышно.
   "Гости приедут... Милости просим, милости прошу. Бонжур, мадам... Усаживайтесь, пейте-ешьте, сейчас граф приедут, Лев Николаевич - мой, пуркуа, троюродный братец..."
   - Да Настасья же! - позвала она громче.
   - Дасичка, - сказал он, задыхаясь, - не пужайся, это ж я.
   - Вон! - указала она на дверь. - Вон из моего дома! Перебирая ватными ногами, он покинул кружевную гостиную и очутился на крыльце.
   Он брел по вечерней Туле, а за ним, и перед ним, и вокруг него звенело, переливалось то печально, то будто бы даже насмешливо:
   ...В полку небесном ждут меня. Господь с тобой, не спи...
   И чернобородый извозчик катил следом медленно и упрямо и время от времени повторял свои призывы:
   - Барин, прокатимся?.. Милости прошу, ваше благородие... Лошадку не обижайте...
   В ресторации Шипов сидел, не снимая цилиндра, не замечая присутствующих, пил, пил, пил, и когда почувствовал, что находится совсем в другом мире, а вдова далека и придумана, твердой походкой направился к гостинице.
   Круглый стол уже был чист от посуды. Мальчик в красном казакине стоял в дверях - если что прикажут.
   Господин в сюртуке из альпага с помятыми бакенбардами тускло маячил в зеркале.
   ...Зачем тебе алмазы и клятвы все мои?..
   На круглом столе, на самом виду, лежал синий конверт. Уже не заботясь о своей судьбе, покорно и вяло Шипов извлек из него записку.
   "Милостивый Государь, да Вы еще в Туле?! А ведь завтра уже будет поздно!..
   С почтением".
   - Я вас не трогаю, и вы меня не трожьте! - крикнул Шипов, и тотчас мальчик в красном казакине исчез за дверью. - Эй! - крикнул секретный агент, трезвея и наполняясь страхом, но никто не явился на зов.
   Тем временем чернобородый извозчик соскочил с козел у своего дома и скрылся в нем.
   Через десять минут Николай Серафимович Муратов в халате и феске вошел в свой кабинет и пристроился у стола. Перо приплясывало в его пальцах, по выпуклому . лбу прокатывались волны, розовые губы смеялись.
   ВЕСЬМА СЕКРЕТНО
   От Штаб-Офицера
   Корпуса Жандармов, находящегося в Тульской губернии,
   г. Тула
   Управляющему III Отделением Собственной Его Императорского Величества Канцелярии, Свиты Его Величества, Господину Генерал-Майору и Кавалеру Потапову
   Галицкий Почетный Гражданин Михайло Иванович Зимин, прибыв в г. Тулу 17-го минувшего Февраля с Тамбовским мещанином Гиросом,-распустил слухи, что он агент Правительства и что ему поручены важные секретные дела.
   Как установлено, Г. Зимин имеет свидетельство, выданное ему Приставом Московской полиции Городской части г. Шляхтиным за No 101 сроком на два месяца. У Господина Гироса - паспорт, выданный ему из Тамбовской Градской Думы.
   Господин Зимин все время пребывания своего в Туле вел разгульную, нетрезвую жизнь, посещая трактиры низшего разряда, и наконец дошел до такой крайности, что оскорбил беззащитную почтенную женщину, вдову капитана Каспарича, за что и был изгнан ею из ее дома.
   Между тем Зимин болтливостью своею обнаружил секретное поручение, данное ему будто бы Правительством следить за действиями Графа Льва Толстого и за лицами, живущими у него в имении в с. "Ясная Поляна".
   Узнав об этом, я пригласил к себе Г. Гироса, который подтвердил все, относящееся до Г. Зимина, и прибавил, что Господин Зимин обещал ему дать шесть тысяч рублей серебром, если он откроет что-нибудь о Графе Толстом. Но во все это время ни Г. Гирос, ни тем паче Г. Зимин ни разу в "Ясной Поляне" не бывали и не открыли ровно ничего.
   Об этом обстоятельстве я лично сообщил Господину Начальнику Тульской губернии, который вполне разделяет мое мнение, что Г. Зимин (если ему и дано было какое поручение) болтливостью своею много повредил к узнанию истины и действию лиц, живущих в имении Графа Толстого, за которыми ему, быть может, поручено было следить.
   Господин Гирос в настоящее время исчез в неизвестном направлении, а Господин Зимин, обзаведясь деньгами, продолжает предаватся разврату и разгулу.
   О чем долгом считается почтительнейше донести Вашему Превосходительству.
   Полковник Муратов
   Николай Серафимович так был доволен всем происходящим, что его нисколько не удручало исчезновение Гироса. Две безумные ночи, проведенные в доме вдовы в образе старухи, вдохновляли на новые подвиги, тем более что дело наконец сдвинулось с мертвой точки. Во-первых, как важны были, решительность и сноровка, как ворвался он бурей в это уютное гнездо, волею негодяев готовое было превратиться в логово разврата и преступления, как эта буря во мгновение ока выкорчевала дурные корни и вдохнула свежего воздуха. Во-вторых, неоднократные намеки и искры любви, источаемые полковником, попали в цель, и вдова уже была готова принести себя в жертву. Да, едва с ее глаз спала пелена, едва рассеялся зловещий туман, она вдруг увидела, в каком ужасе прежде находилась, и потому, едва он протянул руку, она тотчас за нее ухватилась, сжала своими признательными белыми ладонями и поклялась себе самой никогда уж не выпускать.
   Полковник представлял себе вытянутое, напряженное лицо галицкого почетного гражданина, зеленые глаза, полные страдания и даже страха, и розовые его губы растягивались в удовлетворенной улыбке.
   Он кликнул экономку, вручил ей три конверта: один громадный, белый, под сургучными печатями, адресованный в Петербург, другой поменьше, синего цвета, для господина Зимина, и третий, совсем маленький, розовый, для вдовы капитана Каспарича, - и экономка исчезла, распространяя благоухание недорогих духов.
   "Каков негодяй, - думал полковник, посмеиваясь, - присосался, прилепился, прикоснулся грязными лапами к женщине. Она существо слабое, может и не выдержать".
   ...Бежали дни. Гирос все спал на жестких ночлежных нарах, укрывшись душным тряпьем, под гомон и топот ног, розовея, округляясь и не подозревая, что происходит в божьем мире, как вдруг будто какая сила подтолкнула его и он проснулся.
   В новой фуражке сливочного цвета, округлившийся, с заплывшими глазами, вперив длинный нос в пространство, он сразу же как-то догадался, где может находиться в эту минуту Шипов, и, проспав почти двадцать дней, покинул гостеприимную ночлежку, чтобы продолжать жить, надеяться и избегать опасностей. Сливочная фуражка недолго маячила среди майского тульского люда, бредущего по своим делам; скоро ее обладатель вошел в гостиницу и, никого ни о чем не спрашивая, направился прямо к белой двери трехкомнатного нумера.
   В первой комнате увидел он круглый стол, загроможденный всякой снедью и бутылками. Ни слова не говоря, Гирос присел к нему поближе и запустил длинные пальцы во что-то румяное и еще теплое - то ли в курочку, то ли в поросенка... Он ел неторопливо, но плотно, с хорошо нагулянным аппетитом, запивал .шампанским и рейнским, утирался крахмальной салфеткой, распускал пояс ца панталонах, чтобы легче было дышать, и придвигал, придвигал очередные блюда, благо их было много.
   Жизнь снова казалась прекрасной, и только давний расплывчатый сон о встрече с полковником слегка отравлял ее.
   И вот уже есть стало невозможно, желудок был набит до отказа, и тогда где-то вдалеке послышались осторожные шаги и перед Гиросом возник некто в изрядно помятом сюртуке из коричневого альпага и клетчатых панталонах неопределенного цвета - настолько они -были грязны. На изможденном лице человека лихорадочно блестели зеленые глаза.
   - Амадеюшка! - воскликнул человек, и Гирос вспомнил его.
   Они обнялись, как старые друзья. Когда закончились первые приветствия и первые рассказы о том о сем, Шипов сказал:
   - Ну, брат, за мной охота идет - беда. Я уж пять ночей не сплю - жду. Ты теперь покарауль малость, а я, компрене, посплю... Я уж и двери закрывать перестал: пущай, думаю, входят. Устал я.
   - Мишель, я не узнаю тебя! - захохотал Гирос. - Ты богат, знатен... Да плюнь ты на все... Езжай в Москву, в Ревель, в Тамбов, куда-нибудь... Ну? Дай мне денег, Мишель. Псу тоже нужно косточку... Кинь мне косточку...
   - Ах, Амадеюшка, - вздохнул Шипов осторожно, - а уеду я - кто же будет за имением-то присматривать? Видит бог, глаз нужен. Левушка-то твой того и гляди все к рукам приберет. - И засмеялся внезапно. - Дурачок ты, лямур-тужур, итальянец... Я же с имения доход получаю. Аншанте?.. Эх ты...
   - Кинь мне косточку, Мишель...
   И тут на протянутую ладонь Гироса слетели вдруг, как два кленовых листа, два четвертных билета.
   - Грибной дождичек в четверг, - обрадовался Гирос. - А ну, Мишель, еще одну!
   - Нет, - сказал Шипов строго, - будя. Поистратился я, мон шер. Обойдешься.
   - А ведь и верно, - захохотал Гирос, - обойдусь. Мне ведь ничего не стоит. Меня ведь только допусти, пса, я за глотку возьму... Да ты не стесняйся, Мишель, пинай меня, черта!
   Мальчик в красном казакине подал синий конверт и вышел. Компаньоны прочли:
   "Милостивый Государь, терпение мое истощилось. Все.
   Недоброжелатель".
   Шипов побледнел, усмехнулся.
   - Это граф твой, прощелыга твой, старается, - сказал он, - я-то знаю, се муа. Не хочет делиться. Бить будет?
   - Мишель, - сказал Гирос, - плюнь ты на них... Уезжай отсюда. - И потянулся к еде.
   Шипов дрожащей рукой налил себе водочки, выпил.
   - Ты гляди не уходи никуда, - сказал он Гиросу. - Вместе будем отбиваться... - И заглянул в глаза компаньону, но там, в карих кружочках, гуляли тоска и холод. - Ты чего? - спросил Михаил Иванович. - Ты чего, аи уйти хочешь? Уйти хочешь, меня одного бросить? - И ему захотелось ударить компаньона по длинному пунцовому носу. - Куда же ты пойдешь, куда, мезальянс ты этакий!..
   Гирос медленно попятился, заслоняясь обеими руками.
   - Ну, куда?
   Он продолжал пятиться. Вдруг с улицы грянуло:
   Зачем тебе алмазы и клятвы все мои?..
   - А ведь деньги-то взял, - сказал Шипов. - Эх ты... - Взял, - сказал Гирос шепотом. Он продолжал пятиться, а сам глядел куда-то мимо Шилова, перебирал бесчувственными губами - то ли жевал, то ли говорил что - и пятился, и наконец распахнул дверь, и вышел.
   - Амадеюшка! - крикнул Шипов, но все было напрасно. - Эй! - снова крикнул он, но звук его голоса беспомощно растаял в коридоре. - Эгей! - В соседнем нумере распахнулась дверь, и показалась испуганная дама в кружевном чепце. - Эй, кто тут есть?!
   Хлопнула другая дверь, появился хозяин Севастьянов.
   - Вы чего это, батюшка Михаил Иванович? Чего изволите, сударь?
   - Посиди со мной, - попросил Шипов.
   - Как же-с?
   - А вот так же-с... Выпей-ка вот.
   Они уселись в кресла. Шипов выпил рюмочку. Севастьянов отказался.
   - Руки у вас дрожат, - сказал он.
   ...В полку небесном ждут меня. Господь с тобой, не спи...
   - Слыхал? - спросил Шипов хрипло. Но Севастьянов ничего не слышал.
   - Вы бы цилиндр сняли, - сказал он, - голове-то по-легче-с.
   - Полегче-с, - засмеялся Михаил Иванович. - А вино пропадает. Выпей, ну, выпей...
   - Вы бы гостей позвали, - сказал хозяин, - погуляли бы с людьми-с...
   Шипов снял цилиндр, швырнул его в угол, взбил бакенбарды.
   - А ведь верно, вузаве, - обрадовался он. - А эти, что грозятся, пущай их, верно?.. "В полку небесном ждут меня..."
   - В самом деле, - сказал хозяин, - ждут-с.
   - Я вас не трогаю, и вы меня не трожьте, зерно?.. Зови гостей, зови гостей, се муа, мон шер!
   Наверное, ни в одном нумере не осталось ни души, так притягательны были трехкомнатные апартаменты утомленного красавца в коричневом сюртуке из альпага. И едва лишь прозвучал клич, как все тотчас ответили согласием и начали наряжаться. "Господин Зимин просят пожаловать на именины-с". Так приглашал всех Севастьянов, и все отправились.
   Через час комната была полна. Гости сидели вокруг стола, на диванах, в креслах, два молодых человека пристроились на подоконнике, поставив меж собой тарелку с сыром и бутылку шампанского. Окна были распахнуты, майская прохлада лилась с улицы. Шипов командовал поначалу, а после само пошло. Какие-то немолодые дамы сидели по правую от него руку, слева - громадный поп в серой рясе, с седеющей бородой, с розовыми губами.
   Было очень по-домашнему, просто, сердечно и мило, поэтому никто не чинился, и каждый сам хватал еду и сам наливал, что хотел, и пил, а легкая застольная беседа скрашивала досуг. Все перезнакомились, даже завязали отношения, а один из двух молодых людей очень активно переговаривался с единственной в этой компании прелестной барышней, и там, видимо, что-то такое уже намечалось.
   Мальчик в красном казакине сбился с ног, унося объедки и расставляя новые блюда, откупоривая новые бутылки.