– Не знаю. Я в основном копаю, сажаю или читаю книги, чтобы научиться сажать и копать.
   Учитель положил на полку несколько книг, и Фрэнсис спросил его:
   – Я отрываю вас от работы? Я дождусь конца бури, если, конечно, она когда-нибудь закончится.
   – Закончится, через час или два, – Курсон сел. Ему без сомнения хотелось поговорить. – Вам, наверное, было нелегко, приехав из города, начать новую жизнь?
   – По счастью, у меня очень хороший управляющий, который понимает в бананах, изгородях, овцах, найме на работу – короче, во всем.
   – Найме на работу? Не думаю, чтобы у вас были с этим трудности. У нас множество безработных.
   – Я знаю. Меня беспокоит и это, и заработная плата. Я плачу на тридцать центов в день больше, что не вызывает ко мне теплых чувств со стороны других землевладельцев, – и он поторопился добавить, – я вовсе не хочу казаться святым, я просто… – он не закончил.
   – Это значительная прибавка, учитывая, что в сезон на фермах платят восемьдесят центов в день.
   Было непонятно, враждебен ли сидящий напротив человек или у него просто такая манера вести разговор. Затем Курсон спросил:
   – А что вы собираетесь делать с пока пустующей землей, если я, конечно, не слишком вторгаюсь в ваши дела? Но меня, как и других, разбирает в отношении вас любопытство.
   Фрэнсис решил, что он просто прямолинеен.
   – Я догадываюсь, к чему вы клоните. Владельцы поместий оставляют часть земли невозделанной, чтобы не платить налоги. Это правило должно быть изменено. Я хочу засадить всю землю. Это дело совести, когда такая нехватка продовольствия.
   – Вы удивляете меня, мистер Лютер. Наступило молчание. Затем Фрэнсис поинтересовался:
   – По дороге сюда я спрашивал у каких-то людей, как проехать. Они не говорили по-английски, меня это удивило.
   – Здесь говорят на своем наречии. Смесь карибских и африканских слов и французского языка.
   – Но ведь остров перешел к англичанам сто пятьдесят лет назад!
   – Даже раньше. Но эти деревни оторваны от мира. Многие дети говорят на этом наречии дома, а английский язык впервые услышали у меня в классе.
   – Британский английский? – с улыбкой спросил Фрэнсис.
   – Да. В Коувтауне меня учили англичане, потом я был в Кембридже, так что, полагаю, приобрел кое-какой акцент.
   – Значит, родились вы здесь, на Сен-Фелисе?
   – Нет. Может показаться странным, но родился я во Франции. Сюда меня привезли, когда мне было два года.
   Отец-француз? – подумал Фрэнсис. Вполне возможно. Одному Богу известно, что за страсти, разбитые сердца и стыд произвели на свет этого утонченного и несомненно чувствительного человека! Правда, то же самое можно сказать о любом из нас.
   – Моя мать родилась на острове, – сказал он, – но уехала. А я вернулся. Иногда мне самому интересно, почему и зачем. Желание избежать чего-то? Притяжение истории? Я, мистер Курсон, по типу своему человек, который мог бы стать антикваром или реставрировать старые дома. Я люблю прошлое, люблю доискиваться до корней. Я даже начал писать историю Сен-Фелиса, о людях, пришедших сюда, и о том, что их привело.
   Курсон кивнул:
   – Если вы ищите историю, она у нас есть. Ваша собственная Морн Блю – как за нее боролись французы и англичане! Она четыре раза переходила из рук в руки в ходе одного из самых кровопролитных сражений восемнадцатого века. Когда я был ребенком, там еще сохранялись остатки крепости. Постепенно камни и кирпичи разобрали окрестные жители. Французы строили из камней, а англичане из кирпича, вы знали об этом?
   – Нет, не знал. Курсон оборвал себя:
   – Простите. Я говорю с вами как учитель.
   – Ну так вы же и есть учитель.
   В этот момент порыв ветра распахнул дверь и она ударилась о стену. Курсон встал и плотно закрыл ее. Фрэнсис с тревогой спросил:
   – Это случайно не ураган? Я здесь уже давно, но не видел ни одного.
   – Не волнуйтесь, если ураган налетит, вам не придется спрашивать. Мне было четырнадцать, когда остров был просто изуродован. Окна выбиты, деревья вырваны с корнем, вода на полу стояла на три дюйма. Урожай какао на острове в тот злосчастный год был потерян.
   – Зависимость от погоды, – подтвердил Фрэнсис. – Мой дядя Лионель Тэрбокс говорил мне, что наводнения и засухи раз десять ставили его на грань разорения.
   Его собеседник ничего на это не сказал, и, внезапно поняв, Фрэнсис вспыхнул:
   – Конечно, я знаю, что для бедных это гораздо тяжелее.
   Он оглядел классную комнату: убогие парты, старая полка с потрепанными книгами, маленькая доска на подставке – и все.
   – И все же вы тоже вернулись, – произнес он, думая вслух.
   – Простите?
   – Я имею в виду, что вы вернулись несмотря на то, что жизнь здесь тяжелая. Полагаю, вы могли остаться в Англии.
   – Вы упомянули о совести. Я должен был вернуться домой. Большинство детей на этом острове заканчивают только пять классов, большая часть взрослых функционально неграмотна.
   – И вы пытаетесь как-то помочь.
   Курсон посмотрел в окно – дождь начал постепенно стихать.
   – Я сомневался. Какой смысл читать детям стихи Браунинг? – он усмехнулся.
   Насмешливость, с возрастающим интересом подумал Фрэнсис, его обычное настроение и состояние – насмешливость. А его собственные – основательная простота.
   – Я пытаюсь дать им столько, сколько они могут воспринять. Я рассказываю им их историю: Африка и Вест-Индия. По крайней мере, это имеет хоть какое-то отношение к их жизни.
   Странно, что он не колеблясь разговаривает со мной таким образом, думал Фрэнсис, хотя с Лионелем он не стал бы беседовать на такие темы, и ни с кем, кого я знаю.
   – А политика вас интересует?
   – Не уверен. Я не человек действия, в этом мои проблемы. Но у меня есть друг, Николас Мибейн, который тоже вернулся из Англии и создает новую партию. Он работает над программой, чтобы быть во всеоружии, когда придет независимость, и он хочет, чтобы я работал с ним. Так что я думаю об этом. Только думаю.
   – Я слышал о Николасе Мибейне. Что-то было в газетах. А в тот день, когда я приехал, какой-то священник на вечере говорил о нем.
   – Должно быть, отец Бейкер.
   – Может быть. Я обычно не помню имен, а это было довольно давно, но почему-то это имя засело в голове. Священник сказал, что он был блестящим учеником, если я правильно помню.
   – Так и есть. Он мыслитель и оратор. Эти два качества не всегда идут вместе, но если так случается, получается несокрушимое сочетание. Николас достигнет многого.
   Курсон шагал по комнате взад и вперед, засунув руки в карманы.
   – Независимость позволит нам проявить инициативу. Из инициативы родится характер, национальный характер, с которым мы построим демократию. Но начинать нужно с сильного лидера, который может указать путь. Николас сильный, он будет бороться. Вы застали время больших перемен, мистер Лютер.
   – То же самое говорил мне и дядя Герберт. Предостерегал меня.
   – В другом смысле, я думаю, – улыбнулся Курсон. – Я обидел вас? Надеюсь нет.
   – Нет, – спокойно ответил Фрэнсис, – если я собираюсь здесь жить, я должен знать все точки зрения.
   – Это было бы мудро. Обычно владельцам больших поместий – а ими часто являются иностранцы – нет дела до того, что здесь происходит.
   – Мне – есть дело. У меня много проектов – он замолчал, вспомнив идеи Кэт, – во всяком случае я хочу построить нормальное жилье для своих постоянных работников.
   – Я слышал.
   – Вы слышали?
   – Я же говорил вам, на Сен-Фелисе новости разносятся быстро. Если вы начнете, а другие последуют вашему примеру, в чем я, к сожалению, сомневаюсь, это будет хорошее начало. Но мы можем проговорить так весь день, – Курсон поднял руки вверх. – Мне не стоит подрывать ваш энтузиазм своими словами, а то вы завтра же все продадите и уедете домой.
   Фрэнсис покачал головой:
   – Мой дом здесь.
   Он почувствовал сильный интерес к этому человеку. Кембридж, почти белый и считает себя частью крестьян-негров.
   – Расскажите мне что-нибудь о себе, мистер Курсон. Что значит для вас жить здесь, для такого… как вы.
   – Не белого, вы имеете в виду?!
   – И это тоже. Чего вы больше всего хотите?
   – Начать с того, что я бы уничтожил ограничения и привилегии. Один человек – один голос. У меня нет собственности, я – арендатор, поэтому я не могу голосовать. Послушайте, мистер Лютер, на островах Карибского моря от девяносто пяти до девяноста восьми процентов населения – чернокожие люди, в той или иной степени. Очень немногие из них владеют собственностью, поэтому они даже не могут высказать свое мнение о том, как ими управляют.
   – С таким положением вещей, конечно, нельзя мириться, но я слышал, что скоро все изменится. Может, уже в этом году. Но мне хотелось узнать именно о вас, о вашей жизни. Вы женаты?
   – У меня есть жена, Дезире. Мы живем в городе.
   – Дезире? Она не работает у Да Куньи?
   – Да. Вы ее знаете?
   – Я покупал у нее подарки на Рождество и на день рождения жены. Я давно ее не видел, редко бываю в магазинах.
   – Она оставила работу. У нас двое детей, они в ней нуждаются.
   Дождь совсем прекратился. С крыши и деревьев падали тяжелые капли. Сквозь дымку засветило солнце. Мужчины подошли к дверям.
   – Мне хочется думать, что для моих детей… и для всех остальных мир будет лучше, – сказал Курсон. – Я оптимист.
   – Будем надеяться, – пробормотал Фрэнсис. Странный человек, подумал он, и очень странная встреча. Внезапно он подумал об истории, о ее власти над победами и потерями, над добром и злом. Лионель и ему подобные сказали бы, что он такой же большой глупец, как и его отец. Но в этот момент он чувствовал себя способным опровергнуть их.
   Фрэнсис перекинул через руку влажную куртку.
   – Должен сказать, что за полдня вы рассказали мне об этих местах больше, чем кто-либо другой, за исключением, – он не знал, что заставило его произнести это имя, – моей родственницы, Кэт Тэрбокс.
   – У нее есть сердце, – просто сказал Курсон.
   – Я забыл, что вы ее знаете! Или ваша жена.
   – Мы оба. Я познакомился с ней через своего тестя, Клэренса Портера. Они много работают вместе, в основном в Семейной консультации. Клэренс помогает с профсоюзными деньгами для строительства настоящей больницы, а Кэт вхожа во все нужные семьи. Правда, дело подвигается трудно. Те, кто могут, не хотят или отделываются символическими суммами. Кэт – редкая женщина, вы согласны?
   – Я тоже так думаю, хотя не часто вижу ее. Они пожали друг другу руки на прощанье.
   – Было приятно с вами познакомиться, мистер Лютер. Желаю вам удачи в ваших начинаниях.
   – Я… вам следует навестить меня, – выпалил Фрэнсис.
   – Вы серьезно? Или это означает: «заезжайте как-нибудь», то есть никогда?
   – Я не говорю то, чего не думаю.
   Марджори вряд ли будет рада, но это неважно. Ему очень понравился этот человек.
   Курсон улыбнулся. Это была первая настоящая улыбка за все время, улыбка без иронии и грусти.
   – Я навещу вас. Ваша фамилия есть в адресной книге Коувтауна? Патрик Курсон?
   – Да, есть.
   Он так и стоял с поднятой в прощальном взмахе рукой, когда Фрэнсис исчез из виду, свернув за поворот.

КНИГА ТРЕТЬЯ
ВЛЮБЛЕННЫЕ И ДРУЗЬЯ

Глава 10

   – Я показывал вам это? Да. Наверное показывал, – произнес Фрэнсис Лютер, протягивая книгу в кожаном переплете. – Это дневник моего предка, первым высадившимся на Сен-Фелисе.
   – Да, я смотрел его, но Николас не видел, – Патрик пробежал глазами страницу, затем передал дневник Николасу. – «Я хочу купить землю, вести хозяйство, владеть собственностью, как то и подобает истинному джентльмену. Удачно жениться». Да, так оно и было, Николас.
   – Изумительно, – пробормотал Николас.
   Он был удивительно грациозен: он сидел на подоконнике, по-турецки скрестив свои длинные стройные ноги. Дневной свет красиво очерчивал его изящную фигуру, аристократическую голову, словно высеченную резцом скульптора. Патрик почувствовал невольную гордость: именно он впервые привел Николаса в этом дом, хотя инициатива исходила от Кэт Тэрбокс. Он был как бы связующим звеном между этими разными людьми: землевладельцем – хозяином этого дома – и его гостем – темнокожим политиком, только начинающим свой путь к славе и признанию.
   – Книги, – все говорил и говорил Фрэнсис, – моя единственная слабость и увлечение. – Он указал рукой на многочисленные новые тома в ярких обложках. – Мне присылают их прямо из Нью-Йорка. Если пожелаете почитать что-либо, пожалуйста…
   – Да, изумительно, – повторил Николас, возвращая дневник.
   – Возьмите, почитайте это, если хотите, мистер Мибейн. У меня есть еще копии. Любопытно, не правда ли?
   – Буду вам очень признателен. Кстати, зовите меня, пожалуйста, просто Николас.
   – Ну хорошо, Николас. Не выпить ли нам перед обедом? Нет, правильнее – перед ужином. Сегодня же воскресенье.
   Для Патрика было истинным наслаждением наблюдать и принимать участие в этом семейном ритуале – священнодействии с искрящимися, пенящимися, струящимися ледяными напитками. Сколько же вечером сиживал он в этой библиотеке, чувствуя себя равным, а не чужаком, как в первый раз! Да, его мальчишеское увлечение Николасом не сравнить с отношением к Фрэнсису, человеку, казалось, из другого мира. Но так много объединяло их: мысли, вкусы, пристрастия. Этот человек не мог не покорить его сердце.
   Увы, ничего подобного в отношениях с Марджори Лютер! Да я, будто вторгаюсь в ее дом, посягаю на ее территорию, – думал Николас. Она презирает меня только за цвет кожи, хотя она не осмелится признаться в этом даже самой себе. Выражение ее лица, ее улыбка – уж его-то не обмануть, уж он-то сразу чувствует эти вещи. Ну да Бог с ней! Ведь и у его Дезире есть недостатки.
   Он мог наблюдать из высоких окон за небольшой группой, расположившейся на лужайке в тени. Женщины и отец Бейкер. Они не пожелали присоединиться к ним и остались на открытом воздухе. Будто картина импрессионистов или хорошая копия: воздушное обрамление и женщины в лилово-фиолетовых одеяниях! Лорин, десятилетняя дочка Патрика, сидела на траве, у ног матери. Мейзи, уж совсем не малышка, сидела на коленях Кэт Тэрбокс, а Марджори Лютер держала на руках маленькую беленькую собачку. Да, импрессионизм, только вот темная кожа не вписывается в это «полотно», с горечью подумал Патрик.
   – Какая чудная комната! – воскликнул Николас.
   – Да, она была лишь частично отделана, когда мы въехали в этот дом. Я доделывал все сам, хотя и потратил уйму денег. Но дело того стоило. Фактически, я живу здесь, – Фрэнсис кивнул на большой стол, заваленный бумагами.
   – Фрэнсис пишет историю Карибского мира, – пояснил Николасу Патрик, – от араваков. Грандиозный труд!
   – Судя по успехам, которых нет, я никогда не закончу его!
   Николас поинтересовался:
   – А что подвигло и вдохновляет вас? Ваши семейные корни?
   – О да, надо полагать это. Я так много узнал о моих предках со времени приезда сюда. Один из них попал в плен в битве при Вустере, его привезли сюда как ссыльного во времена Кромвеля. Другой, бедняжка, сидел в долговой тюрьме. Третий был губернатором. Как видите, веселенькая семейка! – засмеялся Фрэнсис.
   – Так вы, значит, обосновались здесь надолго? Специально вернулись сюда?
   – Да, я несколько раз ездил в Нью-Йорк, у меня там родители. И каждый раз я чувствую, что этот город завораживает. Элевтера! Точно сказано. Здесь я свободен!
   – Фрэнсис, мне бы хотелось продолжить наш разговор. Вы говорили, мистер Лютер, о…
   – Фрэнсис, ну пожалуйста! Послушай Николаса! Николас утвердительно кивнул.
   – Фрэнсис, вы говорили о своих планах на будущее, о своем хозяйстве. Да вы, наверняка, знаете, что повсюду много говорят о вашем образцово-показательном хозяйстве.
   – Да вы все преувеличиваете! Это всего лишь прекрасное начинание. Что я такого сделал? Только построил десять домов для постоянных рабочих! И ничего для сезонных! Да об этом и говорить-то не стоит!
   – Не скромничайте. Это только начало. Достойный пример для подражания.
   – Уж и не знаю, какой пример остальным, но меня беспокоит, что за время моего столь недолгого пребывания здесь я стал возмутителем всеобщего спокойствия. Слишком много хлопот я доставляю. – Фрэнсис задумчиво постукивал пальцами по столу. – Но я вложил сюда мои деньги, мало ли много ли, но мои – мои деньги! К счастью, я – не обладатель безумного, умопомрачительного богатства и состояния. Единственное мое желание – оплатить все мои долги, выкупить закладную. Вот и все!
   – Ты понимаешь, понимаешь теперь, Николас, почему мне хотелось познакомить вас друг с другом. Это так естественно и важно, чтобы добропорядочные люди… – Патрик говорил с такой увлеченностью, что, казалось, забыл обо всем. Чувства переполняли его. Может быть, со стороны это выглядело несколько наивным.
   Николас обратился к Фрэнсису:
   – Наши славные друзья, Патрик и Кэт Тэрбокс, привели меня сюда по доброте душевной. Буду краток. Теперь, когда у нас всеобщее избирательное право, недалек тот час, когда мы будем независимыми. Перед нами – великие задачи! После политической независимости стабилизируется и экономика. Великие цели! Наша партия станет правящей, мы хотим этого! «Прогрессисты нового дня» объединяет молодых целеустремленных людей. Мы – демократы, но, как бы лучше выразиться, не радикалы. Мы не проповедуем политику конфискации. Наоборот, мы поддерживаем землевладельцев, наиболее просвещенных, прогрессивных представителей этого класса, которые будут сотрудничать с нами, бороться во имя светлого будущего, всеобщего процветания и благоденствия! Если честно, мне нужна ваша поддержка.
   – Сердцем и разумом я с вами, я – за преобразования, но я не политик, – возразил ему Фрэнсис.
   – Нет, нет, вы не правы. Человек, чуткий к страданиям обездоленных и способный хоть что-то предпринять для облегчения их участи, – политик. Патрик точно подметил: это – позиция, субъективное, непредвзятое отношение. Нет, нет, не волнуйтесь, я не прошу вас сделать какие-либо связывающие вас публичные заявления. Я прекрасно понимаю все, – тоном провидца изрек Николас. – Я хочу познакомиться с вами поближе, иметь в вашем лице союзника, советчика. Да, подобное отношение – отношение дружеского понимания – приходит не сразу. Могу ли я время от времени иметь в вашем лице внимательного собеседника?
   – Ну, конечно. О чем речь!? Всегда рад выслушать вас. Я люблю принимать посетителей, гостей, особенно в вечернее время, Патрик знает. Кажется мне, нас приглашают на ужин.
   Патрик не чувствовал себя столь непринужденно за столом. Этикет, сервировка, торжественность, негры с серебряными подносами – ему было не по себе. Он чувствовал определенный дискомфорт. Его беспокоило то, что думали и говорили о нем негры на кухне.
   Он быстро окинул взглядом смешанную, такую контрастную компанию за столом. Белые господа, хозяева этого дома; двое темнокожих детишек с тугими косичками, тихие и благовоспитанные, иначе бы их не привезли сюда; Дезире, безмолвная и величественная, столь яркая, видная, что остальные женщины «блекли» в ее присутствии. От Марджори Лютер, – подумал Патрик, – буквально «веет холодом». Холодная женщина с прекрасной белоснежной кожей. Бледный шелк, матовый жемчуг… Внезапно Патрик поймал себя на бесстыдной мысли: а какова она в постели с Фрэнсисом? Он смутился. Холодная, уж, конечно, никакого сравнения с Дезире! Хотя, кто знает!? А у Фрэнсиса такое доброе сердце! Он не созрел для женитьбы. Только теперь он начинает осознавать это. Все это промелькнуло в голове Патрика за то время, пока он расстилал салфетку и брал ложку.
   За столом воцарилась тишина. Должно быть, все поняли нелепость происходящего. Чтобы хоть как-то разрядить атмосферу, Патрик обратился к хозяйке.
   – Держу пари, ваш повар с Мартиники.
   – Как вы догадались? Что, суп слишком острый?
   – Нет, нет, он великолепен. Моя мать – оттуда родом, а она прекрасно готовит. Попросите своего повара приготовить какие-нибудь национальные блюда. Индейка с соусом карри – о, это нечто!
   – Расскажите, расскажите мне! Дайте какие-нибудь рецепты! – Марджори подалась вперед, изображая крайнюю заинтересованность.
   – Ну, например, приготовленные на пару съедобные ракушки. Или моллюски с лаймом, – он лихорадочно вспоминал какие-нибудь экзотические кушанья, пытаясь заинтересовать собеседницу. Вообще-то, он был довольно равнодушен к еде. – Или оладьи из трески с зеленым перцем – типичное национальное блюдо.
   – Да, да. Я обязательно попробую, – вежливо ответила Марджори.
   Снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь звоном серебра и фарфора. Отец Бейкер ел с жадностью, присущей пожилому человеку, обращая внимание только на собственную тарелку. Дезире суетилась с малышкой. Остальные зачарованно смотрели на Морн Блю – её хорошо было видно из дальних окон комнаты. На этот раз Николас решился нарушить тишину.
   – Я слышал, твоя мать хочет вернуться на родину, Мартинику. Это правда? – спросил он Патрика.
   – Да, она говорит об этом. Я не хочу, чтобы она уезжала, но годы идут, она уже старая, и испытывает ностальгические чувства к земле своих предков, или, по крайней мере, тому, что с нею сталось теперь.
   – Знаете ли вы, что такое земля предков, «родовая земля»? Это понятие, – продолжал Николас, – ничего общего не имеющее с юридическими законами. Этот обычай существует не только в Африке. Вы можете покинуть землю даже на долгие годы. Но если она принадлежит кому-либо из ваших предков, у вас есть право вернуться и жить там и есть плоды деревьев, произрастающих на ней.
   – И быть похороненным там, – добавила Кэт, отводя взгляд от сумеречного сияния Морн Блю.
   – Как? Вы знаете и это? – удивленно воскликнул Николас.
   – Да, я кое-что знаю и умею в этой жизни, – с улыбкой парировала Кэт.
   – В Вест Индии, – продолжал Николас, – обычно эта земля даруется рабу при освобождении.
   – Мне надо поработать над моим историческим повествованием, – сказал Фрэнсис.
   – Которое ты никогда не закончишь, – добавила Марджори.
   – У вашего мужа, – учтиво заметил Николас, – слишком много неотложных дел и забот. Времени на все не хватает.
   – Надеюсь, что не слишком, – ответила Марджори.
   – Мою жену всегда беспокоит то, что я слишком много работаю, – виновато заметил Фрэнсис, словно извиняясь за любое причиненное беспокойство или неудобство кому бы то ни было в его чудесном доме.
   Кэт буквально «выстрелила» свой вопрос:
   – Если уж речь зашла о заботах, то как насчет того, чтобы встретиться снова? Вы, мужчины, выпроваживаете нас на лужайку. А я, может быть, только ради этой беседы и пришла сюда.
   – Да мы немножко поболтали. Никаких конкретных решений, – ответил ей Николас.
   – Очень жаль, – сказала Кэт. – Мы с Патриком именно и познакомили вас ради этих решений. Конечно, я как всегда опережаю события.
   Марджори выпила воду и со звоном поставила пустой стакан на стол.
   – Мы не сумеем ничего добиться без помощи правительства, – продолжала Кэт мягким голосом. – И вы прекрасно это знаете. Невозможно решить серьезные проблемы, опираясь лишь на энтузиазм добровольцев. Вот в этом-то я никак не могу убедить моего мужа. Дело вовсе не в том, что он мог бы сотрудничать с вами. Но он ни за что не пришел бы сюда только из-за того, что здесь негры. Да вы сами знаете.
   Марджори опять подняла стакан и резко поставила его на стол, так что вода расплескалась на полированное дерево. Впечатление было такое, будто ей не хватает воздуха.
   – Пусть тебя это не смущает, Марджори. Это мои друзья. Они в курсе всего происходящего. Я доверяю им, и откровенна с ними.
   – Да уж этого у тебя не отнимешь, – согласился отец Бейкер. – И такой ты была всегда, – он оглядел всех присутствующих. В голосе его звучала гордость. – Я знаю Кэт с детства. Я люблю ее со всеми ее недостатками и разделяю ее точку зрения, хотя и не всегда.
   – Только не в вопросе контроля за рождаемостью. Точнее, планирования семьи. Лучше звучит и более правильно, – возразила Кэт.
   – Да, удивительная вещь, – заметил Николас, – проблема населения стала первостепенной проблемой Центральной Америки. Но так было не всегда. И многие, я уверен, не знают, что во времена рабовладельческого периода смертность превышала рождаемость. Думаю, что в этом негативную роль сыграл вывоз рабов из Африки, – в его красиво моделирующем голосе вдруг зазвучали командные нотки. Все присутствующие посмотрели на Николаса. – Наверное, в какой-то мере сказывались также недоедание и изнурительный труд. Но основная причина смертности – высокий уровень заболеваемости. Современная медицина избавила нас от фрамбезии [1]и холеры, желтой лихорадки, тифа. И как результат – перенаселенность нашего острова. Да и всей планеты.
   – Вы включите в свою предвыборную программу и этот пункт? – без обиняков спросила Кэт.
   Николас улыбнулся и ответил с подкупающей искренностью:
   – Только по приговору суда. В конце концов, для того чтобы иметь возможность что-либо выполнять, надо сначала победить на выборах. Разве я не прав, миссис Лютер?
   – Да, да, конечно, – кивнула Марджори. Превосходный, отличный стратег, – подумал Патрик. Николас продолжал:
   – Я всегда говорю, что наше общество, безусловно, выигрывает, имея таких граждан, как вы, уважаемые дамы. Умные, образованные, деятельные женщины, так хорошо знающие и умеющие ценить жизнь. Я не ошибаюсь, ваш муж упоминал, что вы – выпускница Пембрука, миссис Лютер? Моя невеста училась в колледже Смита. Дорис Лестер из Огайо. Вы окажете нам большую честь, если навестите нас и познакомитесь с Дорис после нашей свадьбы.