Володька еще при отце вырос и выучился. Кончил немецкую навигацкую школу. Знал языки и иные свободные науки. Как отца не стало, он связался с ссыльными. Они уговорили Добрынина поставить к себе в подполье типографию – печатать подкидные листы против власти и против царицы Катерины.
   Володьке эта работа была по душе. Он стоял у станка, остальные пособляли.
   И случилось, что один товарищ поспоровал с ними и донес властям. А полиция давно на Добрынина зубы скалила, ногти грызла.
   Однажды заработались эти печатники до ночи. Вдруг сверху звонок двойной – тревога. Ниже подполья подвал был с тайным выходом в сад. Володька вывернул аншпугом половицу:
   – Спасайтесь, ребята!… Лезь в тайник! А я останусь. Все одно человека доискиваться будут. Не сам о себе станок ходит…
   Товарищи убрались, и только Добрынин половицу на место вколотил, полиция в двери:
   – Один ты у станка?
   – А что, вам сотню надо?
   Повели Володеньку под конвоем.
   Дитятка за ручку, матку за сердечко.
   Плачет, как река течет. А сын говорит:
   – Не плачь, маменька! За правое дело стою смело.
   Конвойный рассмехнулся:
   – Какое же твое правое дело, мышь подпольная?
   Володька ему:
   – Ничего, дождемся поры, дак и мы из норы.
   Его отдали в арестантские роты, где сидели матросы.
   Близ рот на острове жил комендант. Дочь его Марина часто ходила в роты, носила милостыну. И сразу нового арестанта, кручинного, печального, оприметила, послала няньку с поклоном, подошла сама с разговором.
   Бывало, за ужином отцу все вызвонит, что за день видела да слышала, а про Володьку неделю помалкивала. До этой поры, до семнадцати годов, не глядела на кавалеров, а Добрынин сразу на сердце присел. Раз полдесятка поговорила с ним, а дальше и запечалилась. От няньки секретов не держала, – старуха не велела больше в роты ходить, молодцов смотреть.
   Отец Маринин, как на грех, в это время дочери учителя подыскивал. Люди ему и насоветовали Володьку:
   – Не опущайте такого случая. Против Добрынина мало в Архангельском городе ученых. Молодец учтивой и деликатной. Суд когда-то соберется. До тех пор ваша дочь пользу возьмет.
   Не хватило у Маринки силушки отказаться от учителя. Зачал Володька трижды в неделю ходить к коменданту на квартиру. Благодарно смотрел он на ученицу, но почитал ее дитятею.
   Дни за днями пошли, и внимательная ученица убедилась, что глаза учителя опять рассеянны и печальны. Люто и ненавистно Володьке возвращенье в роты. Уж очень быстролетные часы свободы. О полной воле затосковал. Бывало, придет, рассмехнется, а теперь – как мать умерла у маленького мальчика.
   Нянька спросит по Марининому наученью:
   – Опять видна печаль по ясным очам, кручина по белу лицу. Что-то от нас прячешь, Володенька.
   – Ох, нянюшка, думу в кандалы не забьешь!
   Лету конец заприходил. Скоро суд и конец Марининому ученью.
   Смотрит бедный учитель в окно. Не слышит, что читает девочка. За окном острова беспредельная ширь устья двинского, а там море и воля.
   Нянька говорит:
   – С вашей читки голову разломит. Вышли бы вы, молодежь, на угор.
   Володька говорит:
   – Меня вдаль караульны не пустят.
   – С лодкой не пустят, а пеших не задержат, кругом вода.
   Пришли на взглавье острова. Под ногами белые пески, река в море волны катит, ветер шумит, чайка кричит.
   Нянька толкует:
   – Сядем этта. Солнце уж на обеднике, а в окурат в полдень от города фрегат немецкой в море пойдет. Матросы сказывали. Подождем, насмотримся. Вишь ветер какую волну разводит… Володя, почто побледнел?
   А у Володьки мысли вихрем: «Либо теперь, либо никогда. Спросить Марину?… Нет, бросится за мной. Моя дорога неведома. И жив останусь, дак всяко наскитаюсь. Жалко ее. Поскучает да и забудет».
   А вслух говорит:
   – Марина Ивановна, нянюшка, что я вас попрошу – сходите на болото по ягодки на полчасика. А я выкупаюсь.
   Старуха зорко на него посмотрела, заплакала и потащила Марину на мох за горку. Володька еще крикнул:
   – Потону, матерь мою не оставьте!
   Разделся и бросился в волны. Нянька вопила что-то ему вслед, но пловец уже не слышал. Вопль старухи заглушали голоса вод.
   Над городом встала ночь, когда Марина и нянька, опухшие от слез, вернулись домой. Видя, что Добрынина долго нет, встревоженная и обеспокоенная девушка заставила добыть лодку, и, сколько хватило сил, гребли они в сторону моря. Марина не хотела, не могла поверить, что ее любезный учитель, такой сильный и отважный, утонул. Нянька натакала до поры до времени не оповещать никого. Люди могли донести куда следует, и тогда спасенный пожалел бы, что его спасли.
   Только через сутки комендант послал в город донесение о том, что Добрынин утонул во время купанья. Свидетелем ставил сам. На том дело и покончили.
   Только мать, как узнала, столько пролила слез, дак ручей столько не тек. Тут уж Марина Ивановна в грязь лицом не ударила: сколько было в сердце нежности к сыну, всю на матерь его перенесла.
   Володька не погиб.
   Есть счастливцы, которые в огне не горят и в воде не тонут. Слушая об иностранном фрегате, ему пришло в голову, что на таких великанах всегда нуждаются в матросах. И берут людей без разбора. Почто не испытать судьбу?
   Чтоб избежать горького расставанья с ученицей, он решил плыть к морю, и корабль сам его догонит. А не хватит сил, так выйти на любой попутный остров, дождаться и объявить о себе криком.
   И он не ошибся. Судьба улыбнулась смельчаку. Чувствуя, что больше не в силах бороться с волнами, Владимирко выбрался на песчаную отмель. И пока он дрожал тут нагой, зубов не может сцепить, мимо начал проходить величественный четырехмачтовый корабль. Володька закричал по-немецки и побежал по берегу.
   Его заметили. Спустили шлюпку, подняли на борт, одели, согрели, напоили ромом. Судно было немецкое, из Гамбурга. Почуяв себя на воле, убедившись, что его отнюдь не собираются отправить обратно или сдавать русским властям, Володька ожил, развеселился. Свободно владея немецким языком, полюбился всем -от капитана до последнего юнги. Все ему рады. Вот какой уродился. Не говоря об уме, полюбился станом высоким, и пригожеством лица, и речами, и очами.
   Капитан фрегата, проницательный и бывалый, часто беседовал со спасенным и однажды сказал:
   – Завтра будем дома. Я убедился, господин Вольдемар, что вы человек талантливый и одаренный. Если угодно, представлю вас своему другу, бургомистру Гамбурга. Смелые сердца нам нужны, и вас никто не спросит ни о чем лишнем.
   Добрынину остается только кланяться.
   В Гамбурге капитан отвел свою находку к верховному бургомистру, старому старику.
   В те времена Гамбург не был подвержен никакому королю. Управлялся выборным советом. Оттого назывался вольный город. Председателем был бургомистр. Стар был бургомистр, много видели на своем веку почтенные советники гамбургские, а и они не могли достаточно надивиться разуму и познаньям молодого пришельца.
   Кроме родного Володька знал язык немецкий, английский, норвежский, шведский, и его положили доверенным к приему иноземных послов.
   Так четыре года прошло. Четыре холодных зимы, четыре летичка теплых прокатилось. Володька доверие Гамбургского совета полной мерой оправдал. Он кому и делом не приробится, дак лицом приглянется. Дом, родина, арест, побег – как сон вспоминаются. Здесь все иное и дума другая.
   Городской совет постоянно благодарил капитана за его находку.
   Скоро сказывается, а дело долго делается.
   Тут приходят на вольный город две напасти. Умер старый многоопытный бургомистр, а прусский король задумал нарушить с городом досельные договоры, лишить его старинных свобод. Приехали гордые прусские послы и подали лист, что прежним рядам срок вышел и больше в Гамбурге воле не быть, а быть порядкам прусским. Сроку дается месяц.
   День и ночь заседает Гамбургский совет. Силой противустать город не может. Надо Пруссию речами обойти, деньгами откупиться. Сделали перебор трем главным советникам.
   Один сказал:
   – Берусь вырядить вольности на полгода.
   Другой сказал:
   – Моего ума хватит добыть воли на год.
   Третий, годами старший, сказал:
   – А и моей хитростью-мудростью больше как на три года вольности не вырвать…
   Володька был тоже созван в ту ночь к городской думе.
   И тут его сердце петухом запело. Встал и сказал:
   – А я доспею воли городу до тех пор, пока солнце сияет и мир стоит…
   Выбирать не приходится.
   Его и послали рядиться с пруссаками.
   С утра и до темени оборонял Владимир гамбургскую волю. Где требовал, где просил, где грозил, где выгоды сулил. Говорит – как рублем дарит. Красное солнце на запад идет, у Володьки договорное дело, как гусли, гудет. Складно да ладно. Пруссаки против его доводов и слова не доискались:
   – Вы, гамбурцы, люди речисты, вам все дороги чисты.
   Новые грамоты печатями укрепили. Теперь нельзя слова пошевелить. Писано, что Добрынину надо:
   «Быть Гамбургу вольным городом донележе солнце сияет и мир стоит. А королю не вступиться, и прусским порядкам не быть».
   Только и вырядили послы ежегодно два корабля соленой рыбы королевскому двору.
   Ну, рыбы не жалко. Рыбы море-кормилец несчетно родит.
   В честь столь похвального дела в стену думского ратхауза была вделана памятная плита. И на ней золотыми литерами выбита вся история и вся заслуга Владимира Добрынина[10]. А сам он возведен в степень верховного бургомистра. По заслугам молодца и жалуют.
   И в новом чину он служит верно и право. И опять лето пройдет, зиму ведет. Но на седьмой год Володя, как от мертвого сна пробудясь, вдруг затосковал по родине, по матери, по Марине:
 
Мамушка, жива ли ты?
Может, где скитаешься!
Марина, помнишь ли меня?
Простили ли вы меня?
 
   И слезы его, как жемчужные зерна. Стал молодой бургомистр в простецком платье по корабельным прибегищам похаживать, с архангельскими поморами поговаривать. Оказалось, они уже слыхали, что здесь в больших русский человек. Вдаль простираться с расспросами Володька не стал, а пришел на совет и заявил:
   – Прошу отрядить под меня приправный корабль. Прошу месяц отпуска. Поеду в Русь добывать свою матерь.
   Советники понурили головы:
   – Любезнейший наш бургомистр. Время осеннее, годы трудные… В море туманы, в русской земле обманы. Боимся за вас, не покидайте нас!
   Он на ответ:
   – Никто нигде не посмеет задеть верховного бургомистра славного Гамбурга… А не отпустите – умру!
   В три дня готова шкуна трехмачтовая, команда отборная и охранная грамота.
   Парус открыли, ветер паруса надунул. В три дня добежали до Двинской губы. Теперь наш Володенька и с палубы не сходит, не спит и не ест. Так и смотрит, так и ждет.
   У Архангельского города якоря к ночи выметали. В корабельной конторе отметились, и захотелось нашему бургомистру той же ночи к родному дому подобраться, тайно высмотреть своих. Переоделся в штатское платье и направился окраинными улицами в обход, чтоб на кого не навернуться.
   И тут его схватили грабители, отняли верхнюю одежду и хотели убить. Темна ночь, черны дела людские…
   Володька закричал:
   – Что вы, одичали, на своих бросаетесь! Я сам мазурик, на дело бежал…
   Тут один рычит:
   – Убить без разговоров!
   – Кряду ножом порешить.
   – Убежит, на нас докажет.
   Другие возражают:
   – Утром зарежем. А то с кровью проканителимся ночная работа пропадет. Петухи уж вторые поют.
   Володька надежды не теряет:
   – Возьмите вы меня на ночную-то работу. На это против меня не найдете мастера!
   – Ну, идем… Только уж смотри, закричишь или побежишь -тут тебе и нож в глотку
   Долго шли по продольной улице, свернули на поперечную, остановились у высокого дома. И сквозь мглу ночную узнает пленник – улица их, Добрынинская, и дом их.
   Главный шепчет:
   – Здесь старуха живет, Добрыниха. Налево пристройка, окно с худой ставней. Тут у них кладовая клеть. Медна посуда есть, одежонка… Пусть один в оконницу пропехается, будет добро подавать, мы принимать.
   У Володьки сердце то остановится, то забьется:
   – Я горазд в окна попадать. Меня подсадите.
   – Тебя одного не пустим, лезьте двое.
   К чужим бы не суметь, а свои косяки пропустили. И ставня под хозяйской рукой не стукнула. Следом за Володькой протискался еще один.
   В опасности голова работает круто. Закричать?… Стены глухие, кто услышит ли?
   Стучать? Нет ли чего тяжелого…
   Наткнулся на весы. Нащупал гирю. А страшный компаньон к нему:
   – Мы что, гадюка, играть сюда пришли?! Ломай замок у сундука!
   Вместо ответа Добрынин левой рукой схватил его за горло и подмял под себя, а гирей в правой руке и ногой приправил, что было сил, грохотать в стену, в двери, во что попало, неистово крича:
   – Карау-ул! Спаси-и-те!
   В доме поднялась тревога. Забегали люди, замигали огни. Мазурик вырвался из рук Добрынина, ударил его ножом, да мимо, только сукно рассек, затем кинулся в окно и выбросился наружу.
   Скоро далекий топот ног известил, что мазурики скрылись. С чем нагрянули, с тем и отпрянули.
   Того разу дверь в кладовую размахнулась, и несколько человек бросились вязать мнимого вора. Он закричал:
   – Не троньте меня, не смейте. Ведите сюда хозяйку Добрыниху.
   А хозяйка Добрыниха бежала по сеням с фонарем. И тут у нее ноги подрезало, и она закричала с рыданьем:
   – Не смейте!… Это сын, сын Володя, воротился!
   Пала мать сыну на грудь:
 
Беленькой ты да голубочик!
Миленькой мой да соколик!
Желанненько мое чадышко!
Из глаз-то ты уехал,
Из памяти ты да не вышел!
Как я тебя жалела,
Да как я тебя дожидала!
 
   Тут не бела береза подломилась, не кудряве зелена поклонилась, повалился сын матери в ноги.
   – Дитятко, не мне кланяйся. Благодари Марину Ивановну-только по ее милости я эту прискорбную пору пережила. Она меня заместо матери почитала.
   – Маменька, где она?!
   – Тут она! За калачами пришла да и ночевать осталась… Точно знала…
   И Марина, станом высокая, а нежным лицом все та же, держит Добрынина за руки, не дает ему падать в ноги. И говорит, говорит, торопится:
   – Володенька, как тогда жить-то зачинать без вас горько было. Отец женился, няня померла, я у маменьки у вашей больше гощу. А вас первое время и в живых не чаяли. Потом весть пришла, что пловца кораблем подобрали. На остатках узнали – в Гамбурге морского найденыша главным начальником положили. На вас думать боялись, а надежды не теряли.
   И Володька на ответ:
   – Тошнехонько! Бил вас денечек, сам плакал годочек! Марина Ивановна, мама! Перемените печаль на радость, слезы на смех. Я и есть главный бургомистр города Гамбурга. И я за вами на корабле пришел.
   Погостил тут Володя сколько привелось, а потом сел с матерью да с невестой на корабль и с вечерней водой, под красой под великой отправились в путь, чтобы жить вместе и умереть вместе.

ГОСУДАРИ-КОРМЩИКИ

РАССКАЗЫ о кормщике Маркеле Ушакове

   Русский Север долго хранил устную и письменную память о морской старине, замечательных людях Поморья. Сказания о морской старине бытовали в морском сословии Архангельска и передавались из поколения в поколение. Включенные в данный раздел рассказы являются художественным осмыслением слышанного и записанного мною в молодых годах, запечатленного в памяти от тех ушедших времен.
   Примечательными представителями «поморских отцов» были Маркел Ушаков, Иван Порядник (Ряд ник), Федор Вешняков.
   Маркел Иванович Ушаков (годы его жизни: 1621– 1701) видится нам типичным представителем старого Поморья. Он имел чин кормщика и, кроме того, был судостроителем. С дружиной своей он жил «однодумно, односветно», поэтому и товарищи его были ему «послушны и подручны». Сведения об Ушакове и Ряднике взяты мною из сборника поморского письма XVIII века «Малый Виноградец». В начале двадцатых годов сборник этот принадлежал В. Ф. Кулакову, маляру и собирателю старины, проживавшему в ту пору в Архангельске. В рассказах я старался сохранить эпизодическую форму повествования и стиль речи поморского автора, избегая излишней витиеватости и славянизмов, сохраняя отблески живой разговорной речи того времени.

Мастер Молчан

   На Соловецкой верфи юный Маркел Ушаков был под началом у мастера Молчана. Первое время Маркел не знал, как присвоиться к этому учителю, как его понять. Старик все делает сам. По всякую снасть идет сам. Не скажет: принеси, подай, убери.
   Маркел старался уловить взгляд мастера – по взгляду человека узнают. Но у старика брови, как медведи, бородища из-под глаз растет – поди улови взгляд. Маркел был живой парень, пробовал шутить. Молчан только в бороду фукнет, усы распушит.
   – Морж, сущий морж! – обижался Маркел.
   Однажды Маркел сунулся убрать щепу около мастера.
   Тот пробурчал:
   – Что, у меня своих рук нету?
   Маркела горе взяло:
   – Что ты, осударь, мне все грубишь? Тебе должно учить меня, крошку, а не прыскать в бороду, как козел! Тебе неугодно, что я тут, и ты скажи, когда не угодно…
   – Угодно, мое дитя. Угодно, милый мой помощник.
   Тяжелая рука мастера нежно гладила непокорные кудри Маркела, старик говорил:
   – Не от слов, а от дел и примера моего учись нашему художеству. Наш брат думает топором. Утри слезки, «крошка». Ты ведь художник. Твоего дела тесинку возьмешь, она как перо лебединое. Погладишь – рука как по бархату катится.
   Наконец-то уловил Маркел взгляд мастера: из-под нависших бровей старика сияли утренние зори.

Рядниковы рукавицы

   Между матерой землей и Соловецкими островами зимою ходят ледяные тороса. Ходят непрерывно, неустанно. Соловецкий трудник Ушаков водил суда меж лед бойко и гораздо.
   Братия спросили:
   – Чем тебя, Маркел, почествовать за экой труд?
   Маркел ответил:
   – Повелите выдать мне Рядниковы рукавицы.
   Все удивились:
   – Что за рукавицы?
   Кожаный старец объяснил:
   – Хаживал к игумену Филиппу некоторый Рядник– мореходец. Сказывал игумену морское знанье. И однажды забыл рукавицы. Филипп велел прибрать их: «Еще-де славный мореходец придет и спросит…» Сто годов лежат в казне. Не идет, не спрашивает Рядник рукавиц.
   – Сегодня пришел и стребовал! – раздался голос старого Молчана. – Хвалю тебя, Маркел, – продолжал Молчан. – Не золото, не серебро – Рядниковы рукавицы ты спросил, в которых Рядник за лодейное кормило брался на веках, в которых службу морю правил. Ты, Маркел, отцов наших морских почтил. Молод ты, а ум у тебя столетен.
   Маркел и стал хранить эти рукавицы возле книг. Надевал в особо важных случаях.
   Из-за Рядниковых рукавиц попали в плен свеи-находальники.
   Но расскажем дело по порядку.
   Однажды в соловецкой трапезной иноки «московской породы» сели выше «новгородцев». «Новгородская порода» возмутилась. Маркел втиснулся меж теми и теми и так двинул плечом в сторону московских, что сидящие с другого края лавки «московцы» посыпались на пол.
   Баталия случилась в праздник, при большом стечении богомольцев. Маркела в наказание за бесчинство и послали в Кандалакшу, к сельдяному караулу.
   В безлюдное время, в тумане, с моря послышался стук весел и нерусская речь. Маркел говорит подручному:
   – Каяне идут. За туманом сюда приворотят. Бежи в деревню! Нет ли мужиков…
   …К Маркелу в избу входят трое каянских грабежников. Двое захватили его за руки, третий стал снашивать в лодку хлебы, рыбу и одежду.
   Маркел стоит – его держат эти двое. Наконец третий, оглядев стены, снял с гвоздя заветные Рядниковы рукавицы.
   Маркел говорит:
   – Это нельзя! Повесь на место!
   Тот и ухом не ведет.
   Тогда Маркел тряхнул руками, и оба каянца полетели в разные углы. Вооружась скамьей, Маркел тремя взмахами «учинил без памяти» наскакивающих на него с ножами грабежников. Сам выскочил в сени, прижал двери колом.
   Те ломятся в двери, а он стоит в сенях и слушает: не трубит ли рог в деревне?
   И деревенские, как пали в карбас, сразу загремели в рог.
   А в лодке еще трое каянцев. Вопли запертых слышат и дальний рог слышат. Один выскочил из лодки и бежит к свеям на помощь. С ним Маркел затеял драку, чтобы не подпустить к избе. Но рог слышнее да слышнее. Показался русский карбас с народом. В свалке один грабежник утонул. Пятеро попали в плен.
   За такую выслугу Маркелу с честью воротили чин судостроителя.

Кошелек

   На Молчановой верфи пришвартовался к Маркелу молодой Анфим, к делу талантливый, но нравом неустойчивый. Сегодня он скажет:
   – Наш остров – рай земной. И люди – ангелы. А в миру молва, мятеж, вражда…
   Завтра поет другое:
   – Здесь ад кромешный, и люди – беси. А в миру веселье: свадьбы, колесницы, фараоны, всадники…
   Молчан наказывал Маркелу:
   – Ты поберегай этого Анфимку. Он тебе доверяется всем сердцем. И ты за него ответишь.
   Маркел удивился:
   – Значит, и ты, осударь, отвечаешь за меня?
   – Да. Как отец за сына.
   Как-то, за безветрием, стояло у Соловков заморское судно. Общительный Анфим забрался туда и всю ночь играл с корабельщиками в зернь и в кости. Днем на работе пел да веселился, вечером наедине сказал Маркелу:
   – Маркел, я деньги выиграл. Хватит убежать в Архангельск. Пойдем со мной, Маркел. В Архангельске делов найдется.
   Маркел говорит:
   – Значит, бросить наше дело и науку, оскорбить учителя Молчана и бежать, как воры?
   Анфим твердит свое:
   – Не запугивайся, друг! В кои веки выпало такое счастье. Попросимся на то же судно, где игра была, и уплывем.
   При ночных часах Анфим с Маркелом пришли к судну. С берега на борт перекинута долгая доска. На палубе храпел вахтенный. Маркел говорит:
   –давай, Анфимко, деньги. Я зайду на судно, разбужу кептена, заплачу за проезд и позову тебя.
   Сунув за пазуху кошелек, почему-то неуверенно перекладывая ноги, Маркел шел по доске… Тут оступился, тут бухнул в воду… Это бы не беда – Маркел через минуту выплыл, вылез на берег. Беда, что кошелек-то с деньгами утонул.
   – Обездолил я тебя, Анфимушко! -тужил Маркел, выжимая рубаху.
   – Я одного не понимаю, – горячился Анфим, – ты свободно ходишь по канату с берега на судно, а с трапника упал…
   Простодушному Анфиму было невдомек, что Маркел в воду пал нарочно и кошелек утопил намеренно. Иначе нельзя было удержать Анфима от безумного намерения.

Ворон

   Ходил Маркел по лопской тундре, брал ягоду-морошку. На руке корзина, у пояса серебряный рожок призывный. Ягоды берет и стих поет о тишине и о прекрасной Матери-Пустыне. А заместо тишины к нему бежит мальчик-лопин:
   – Господине, не видал оленя голубого?
   – Не видал, – говорит Маркел.
   – О, беда! – заплакал мальчик. – Я пас оленье стадышко и уснул. Прохватился – оленя голубого нет.
   – Веди меня к тому месту, где ты оленей пас, – говорит Маркел.
   Вот они идут по белой тундре край морского берега. А под горою свеи у костра сидят, в котле еду варят.
   – Они варят оленье мясо, – говорит Маркел.
   – Нет, господине, – спорит лопин. – Я видел, у них в котле кипит рыбешка.
   – Рыбешка для виду, для обману. Они кусок оленины варят, а туша спрятана где-нибудь поблизости.
   И Маркел, отворотясь от моря, зорко смотрит в тундру. А тундра распростерлась, сколько глаз хватает. И вот над белой мшистой сопкой вскружился черный ворон. Покружил и опустился в мох с призывным карканьем.
   – Там закопана твоя оленина, – сказал Маркел.
   К белому бугру пришли, ворона сгонили, мох, как одеяло, сняли: тут оленина.
   А свеи из-под берега следят за лопином и Маркелом. Как увидели, что воровство сыскалось, и они котел снимают, лодку в воду спихивают. А Маркел в ту пору приложил к устам серебряный рожок и заиграл. Свеи рог услышали, в лодку пали, гонят прочь от берега; только весла трещат -так гребут. Их корабль стоял за ближним островом. Так спешно удалились, что котел-медник на русском берегу покинули.
   Этот котел Маркел присудил оленьему пастуху. Пастух не в убытке: котел-медник дороже оленя.

Художество

   Маркел Ушаков насколько был именитый мореходец, настолько опытный судостроитель. В молодые свои годы он обходил морские берега, занимаясь выстройкой судов. Знал столярное и кузнечное дело; превосходно умел чертить и переписывать книги. Все свои знания Маркел объединял словом «художество».
   Спутник и ученик Маркела, Анфим Иняхин, спросил Маркела:
   – Когда же мы сядем на месте, дома заниматься художеством?
   Маркел отвечал:
   – Кто же теперь отнимет у нас наше художество? Художество места не ищет.
   Маркел говаривал:
   – Пчела куда ни полетит, делает мед. Так и художный мастер: куда ни придет, где ни живет, зиждет доброту (создает красоту).
   У работы Маркел любил петь песню. Скажет, бывало:
   – Сапожник ли, портной ли, столяр ли – поют за работой. Нам пример – путник с ношей. Песней он облегчает труд путешествия.

Ничтожный срок

   Корабельные мастера и работные люди от пяти берегов Двинской губы собрались в Соломбальской слободе выслушать отчет своих выборных людей и воочию увидеть Лисестровскую верфь – любимое детище всех пяти берегов.