– Куры фра? Куры фра?[15]
   Кирик струбил в корабельный рог грозно и жалобно. Дружина прянула на ноги. И тянут лук крепко и стреляют метко. Поют стрелы, гремят долгомерные копья. Кирик забыл тоску и печаль, отдал сердце в руки веселью. Зовет, величает дружину:
   – Мужи-двиняне! Не пустим варягов на Русь! Побьемся! Потешим сердца!…
   Корабли сошлись борт о борт, и двиняне, как взводень морской, опрокинулись в варяжское судно. Песню радости поет Кириково сердце. Блестит булатный оскорд. Как добрый косец траву, косит Кирик вражеские головы…
   Но при последнем издыхании варяжский воевода пустил Кирику в сердце стрелу…
   Красное солнце идет к закату, варяжское трупье плывет к западу. Сколько двиняне празднуют о победе, о богатой добыче, друга – столько тужат о Кирике. Он лежит со смертной стрелою в груди, весел и тих. На вечерней воде стал прощаться с дружиной:
   – Поспешайте на Русь, на Двину, с победною вестью. Оставьте меня и варяжское судно в благодарную жертву Студеному морю.
   И дружина, затеплив по бортам жертвенной лодьи воскояровы свечи, с прощальною песней на своем корабле убежала на Русь.
   В полночь вздохнуло море, затрепетало пламя свечей, послышался крик гусиный и голос Олешин:
   – Здрав буди, Кирик, брате и господине!
   Ликует Кирик о смертном видении:
   – Олешенька, ты ли нарушил смертные оковы? Как восстал ты от вечного сна?…
   Снова пронзительно вскричали гуси, затрепетали жертвенные огни, прозвенел Олешин голос:
   – Я по тебя пришел. Сильнее смерти дружеская любовь.
   Две тяжкие слезы выронил Кирик:
   – Люто мне, люто! Я нарушил величество нашей любви!…
   В третий раз гуси вскричали, как трубы огремели, колыхнулось пламя жертвенных свечей, и Кирик увидел крестового брата. Глядят очи в очи, устами к устам. И голос Олешин, что весенний ручей и свирель:
   – Кирик! Подвигом ратным стерта твоя вина перед братом. Мы с тобой поплывем в светлый путь, в Гусиную белую землю, где вкушают покой души добрых и храбрых. Там играют вечные сполохи, туда прилетают легкокрылые гуси беседовать с мертвыми.
   Там немолчно рокочут победные гусли, похваляя героев…
   Завязалась праматерь морская – поветерь и взяла под крыло варяжский корабль, где Кирик навек позабыл печаль и тоску человеческую…
   О былина, о песня, веселье поморское! Проходят века, а Двинская земля поет, поминает под гусли Олешу и Кирика.
   Смерть не все возьмет-только свое возьмет.

Гнев

   В двинском устье, на острове Кег, стоял некогда двор Лихослава и его брата Гореслава.
   На Лихослава пал гнев Студеного моря. По той памяти место, где «двор Лихославль», до сих пор называется Гневашево.
   Лихослав был старший брат, Гореслав – младший. Под рукою батьки своего, мореходца, оба возросли в добром промысле. Остарев, отец надежно отпускал сыновей к Новой Земле. Так же неубыточно правили они торг у себя на Двине. Лихослава и Гореслава одна матерь спородила, да не одной участью-таланом наградила.
   Гореслав скажет:
   – В морском ходу любо, а в мирском торгу люто!
   Лихослав зубы ощерит:
   – Нет! В торгу любо, а в море люто.
   Отец нахмурится и скажет Лихославу:
   – Хотя ты голова делу, но блюдись морского гневу.
   По смерти отца Лихослав отпихнул брата от лодейного кормила. Перешерстил всю лодейную службу, ни в чем не стал с дружиною спрашиваться:
   – Я-де на ваше горланство добыл приказ.
   И лодейная дружина не любила Лихослава, но боялась его.
   Люди ближние и дальние говорили Гореславу:
   – Что ты молчишь брату? Зачем ты знание свое морское кинул ему под ногу? Разделись с братом. Батько дом оставил на двоих.
   Эти речи Лихослав знает и зубами скрипит:
   – Ай, братец! Костью ты мне в горле встал.
   Таким побытом братья опять пришли на Новую Землю.
   Добыли и ошкуя и песца. Ждали попутных ветров, чтобы подняться в Русь. А Гореслав с товарищем еще побежал, на остатках, по медвежьему следу. И в этот час с горы пала поветерь, Пособная ходу в русскую сторону.
   Закружились белые мухи: снег лепит глаза. Гореслав и дружинник кинулись к берегу – берег потерялся из виду. И бежать грубо: в Камне одну ногу сломишь, другую выставишь; и мешкать нельзя – знают, что в лодье их ждут и клянут.
   А старший брат видит, что в берегах непогода, и скаредного своего веселья скрыть не может: «Я с тобой сегодня, братец, учиню раздел! Ты сам за своей погибелью пошел».
   И Лихослав начал взывать к дружине:
   – Сами видите, друзья, какое лихорадство учинил мой братец. Нароком он гулять отправился, чтобы меня здесь удержать да уморить. А что вы домой торопитесь, на это он плюет и сморкает.
   Дружина смутилась. Некоторые сдались на эти речи. Но которые бывали в здешних берегах, те говорят:
   – Непогода пала вдруг. Это здесь в обычай. Заблудиться может всякий. Надо в рог трубить и ждать. А не выйдут – надобно идти искать.
   Кормщик затрубил в рог. Лихослав освирепел:
   – Ребята! У них затеяно с Гореславом против нас! Не поддадимся нашим супостатам!
   Доброчестные дружинники говорят:
   – Господине, это ты затеял что-то. А мы без хитрости. По уставу надобно искать потерянных до последнего изможения. Лихослав кричит:
   – Не слушайте, ребята! Они хотят вас под зимовку подвести. По уставу я ответчик за дружину. Не дам вас погубить. Они и в рог-то трубят – свои воровские знаки подают. Эй, выбирайте якоря! Эй, вздымайте паруса! Бежим на Русь!
   В лодье вопль, мятеж. А погода унялась. Над землей, над морем выяснило. Гореслав с товарищем выбежали на берег и смотрят это буйство в лодье… Лихослав управил лодью к морю, кормщик отымает управленье и воротит к берегу. Одни вздымают паруса, другие не дают.
   Гореслав и закричал:
   – Братцы, не оставьте нас! Доброхоты, не покиньте!
   Лихослава этот крик будто с ног срезал: чаял, потеряется да околеет там, а он стоит как милый.
   В злобе Лихослав забыл всю смуту в лодье. Он хватает лук и пускает в брата одну за другой три стрелы. Первая стрела, пущенная Лихославом в брата, утонула в море. Вторая жогнула Гореслава в голенище у бахил. Третья стрела прошила рукавицу и ладонь, когда Гореслав в ужасе прикрыл глаза рукою.
   Сказанье говорит, что, видя это злодеянье, оцепенели море и земля, окаменели люди в лодье. А Гореслав, добрый, кроткий, стал престрашен. Он грозно простер окровавленные руки к морю и закричал с воплем крепким:
   – Батюшко Океан, Студеное море! Сам и ныне рассуди меня с братом!
   Будто гром, сгремел Океан в ответ Гореславу. Гнев учинил в море. Седой непомерный вал взвился над лодьей, подхватил Лихослава и унес его в бездну.
   Утолился гнев Студеного моря. Лодья опрямилаеь, и люди опамятовались. Дивно было дружине, что все они живы и целы.
   Гореслав ждал их, сидя на камне, с перевязанной рукой. Дружинники от мала до велика сошли на берег, поклонились Гореславу в землю и сказали:
   – Господине, ты видел суд праведного моря. Теперь суди нас.
   Гореслав встал, поклонился дружине тем же обычаем и сказал:
   – Господо дружина! Все суды прошли, все суды кончились. А у меня с вами нету обиды.
   С этой дружиной Гореслав и промышлял до старости. Дружина держала его в чести, а он их – в братстве.

Гость с Двины

   В Мурманском море, на перепутье от Русского берега к Варяжской горе, есть смятенное место. Под водою гряды камней, непроглядный туман, и над всем, над всем: над шумом прибоя, над плачем гагары и криками чайки – звучал здесь некогда нескончаемый звон.
   Заслышав этот звон, остерегательный и оберегательный, русские мореходцы говорили:
   – Этот колокол – варяжская честь.
   Варяжане спорили:
   – Нет, этот колокол – русская честь. Это голос русского гостя Андрея Двинянина.
   Корабельные ребята любопытствовали:
   – Что та варяжская честь? Кто тот Андрей Двинянин?
   Статнее всех помнили о госте Андрее двинские поморы. Этот Андрей жил в те времена, когда по северным морям и берегам государил Новгород Великий.
   Андрей был членом пяточисленной дружины. Сообща промышляли зверя морского, белого медведя, моржа, песца. Сообща вели договоренный торг с городом скандинавским Ютта Варяжская.
   В свой урочный год Андрей погружает в судно дорогой товар – меха и зуб моржовый. Благополучно переходит Гандвиг, Мурманское море и Варяжское. Причаливает у города Ютты. Явился в гильдию, сдал договоренный товар секретариусу и казначею. Сполна получил договоренную цену – пятьсот золотых скандинавских гривен. Отделав дела, Андрей назначил день и час обратного похода.
   Вечером в канун отплытия Андрей шел по городской набережной. С моря наносило туман с дождем. Кругом было пусто и нелюдимо, и Андрей весьма удивился, увидев у причального столба одинокую женскую фигуру. Здесь обычно собирались гулящие. Эта женщина не похожа была на блудницу. Она стояла, как рабыня на торгу, склонив лицо, опустив руки. Ветер трепал ее косы и воскрылия черной, как бы вдовьей, одежды.
   Андрей был строгого житья человек, но изящество этой женщины поразило его. Зная скандинавскую речь, Андрей спросил:
   – Ты ждешь кого-то, госпожа?
   Женщина молчала. Андрей взял ее за руку, привел в гостиницу, заказал в особой горнице стол. Женщина как переступила порог, так и стояла у дверей, склонив лицо, опустив руки. Не глядела ни на еду, ни на питье, не отвечала на вопросы.
   Андрей посадил ее на постель, одной рукой обнял, другой поднес чашу вина.
   – Испей, госпожа, согрейся.
   Женщина вдруг ударила себя ладонями по лицу и зарыдала:
   – Горе мне, горе! Увы мне, увы! Забыл меня бог и добрые люди!
   Беспомощное отчаяние было в ее рыданиях. Жалость, точно рогатина, ударила в сердце Андрея:
   – Какое твое горе, госпожа? Скажи, не бойся! Я тебя не дотрону.
   Переводя рыдания, женщина выговорила:
   – По одеже твоей вижу, господине, ты русский мореходец. Мой муж тоже был мореходец.
   – Был мореходец? – переспросил Андрей. – Ты вдовеешь, госпожа?
   – Почти что вдовею. Мой муж брошен в темницу.
   – За что же?
   – Я расскажу тебе, господине. Мой муж с юношеских лет ходил на здешних торговых судах. Когда мы поженились, загорелся он мыслью построить собственное суденышко. Сколько своими руками, столько помощью товарищей построен был кораблик, пригодный к заморскому плаванию. О, как мы радовались, господине! Тогда задумывает муж сходить в Готтский берег на ярмарку. Но где взять деньги на покупку прибыльного в Готтах товару? И опять судьба улыбнулась нам: здешняя гильдия дает моему мужу деньги в долг на срок – вернуть долг сполна по возвращении с Готтского берега. О, как мы радовались, господине! Днем муж закупал товар и погружал на судно. Ночами мы рассчитывали, сколько у нас останется прибыли по уплате долга в гильдию. Я не плакала, провожая мужа, я радовалась. Но пути божьи неисповедимы. Еще кораблик наш не дошел Готтского берега, налетела штормовая непогода. Кораблик нанесло на камни и разбило в щепы. Дорогой товар утонул.
   Муж вернулся в Ютту бос и наг. По суду гильдии его бросили в темницу на срок, покуда не уплатит долга. Это было два года назад, господине.
   Я осталась одна с двумя маленькими детьми. Надо было кормить мужа в темнице, прокармливать детей. Я стала работать у рыбного засола. С рассвета до заката, на ветру, на снегу, на дожде. За труд платили рыбой. Голову варила и несла мужу, остальное доедала с детьми. Хлеб подавали соседи, добрые люди. И они же доводили меня до отчаяния. Всякий день я слышала: «Гордячка ты, бесстыдница! Рыбный засол не работа. Сама подохнешь и семью уморишь. Иди на пристань, торгуй своим телом, пока молода. Познатнее дамы торгуют любовью по нужде, а ты кто?»
   С ужасом я слушала такие речи. Стать блудницей пропащей… Утопиться бы – и то нельзя: без меня замрут мои дорогие муж и дети. И вот сегодня город тонет в тумане. И я решила: вечером пойду и стану у пристани. В такую непогоду никто из горожан не ходит, никто моего позора не увидит. Меня, господине, ты и приметил у причального столба и привел сюда. Вот и все.
   – Госпожа, как велик долг твоего мужа?
   – Страшно вымолвить, господине: без малого сто золотых скандинавских гривен.
   Андрей соображал:
   «На нас, пятерых, я получил пятьсот гривен, по сто гривен на брата. Моей долей я волен распорядиться».
   Он выговорил:
   – Следуй за мной, госпожа.
   Город накрыт был белесым туманом. Но Андрей шел быстро, уверенно. Женщина едва поспевала за ним. На спуске к пристаням еле блазнила древняя церквица. Андрей сказал:
   – Стань, госпожа, в церковных воротах и не соступи с места. Жди меня. Я тотчас вернусь.
   Как птица слепым полетом, в тумане, он побежал на свой корабль. Спустился в каюту, отомкнул ларец с общей казной, в кожаный кошель отсчитал сто золотых гривен. Спрятав кошель за пазуху, побежал обратно в город.
   Женщина стояла в каменной нише, как изваяние. Андрей сказал:
   – Я принес тебе нечто, госпожа. Но должен проводить тебя до дому.
   – Господине, – отвечала женщина, – мой дом близко. Видишь, в конце улицы брезжит огонек. Это мой сынишка поставил на окне светильник, боится, чтобы мать не заблудилась.
   Андрей все же проводил ее до дому.
   – Теперь ты дома, госпожа. Вот, держи обеими руками этот кожаный кошель. В нем сто золотых гривен. Завтра утром иди в гильдию, объяви о себе секретариусу и казначею. Они примут гривны счетом и весом. Также выдадут тебе пергамент с печатями, что твой муж чист от всякого долга. Завтра, до полудня, твой муж возвратится домой полноправно и свободно. А теперь прости, госпожа.
   Сотворив поклон, Андрей зашагал обратно, и его накрыло туманом.
   Тогда только женщина опомнилась, бросилась вслед Андрею и закричала:
   – Господине, господине! Человек ты или ангел? От сотворения мира не слыхана такая великая и богатая милость!
   Она бежала и кричала, но не знала, в какой переулок, к каким пристаням свернул Андрей, и крик ее был как крик чайки в море. Тогда женщина упала на дорогу и, рыдая и молясь, целовала следы Андреевых ног на сыром песке.
   В ту же ночь, до утренних часов, Андреев корабль покинул Ютту Варяжскую и, открыв паруса, пошел в русскую сторону.
   Оминув Варяжскую Гору, Андрей проходит море Мурманское и наконец, одолев жерло, достигает Двинской земли.
   В сборной избе Андрей здравствуется с четырьмя своими товарищами. Справив поклоны, они спрашивают:
   – Каково путь и торговлю справил, господине?
   Андрей отвечал:
   – Вашим счастьем, государи, бог дал все благополучно. В Ютте казначей и секретариус товар похвалили и договоренную цену уплатили, пятьсот гривен золотом свесили счетом и мерою.
   Андрей поставил на стол ларец с золотом.
   – Здесь, государи, только ваша доля – четыреста гривен золотом. Свою долю – сто гривен – я вынял и стратил.
   – Суматоху говоришь, государь! Общая казна делится сообща. Никто из пайщиков не вправе выхватить из общей казны ни единой серебряной копейки. Ты, государь Андрей, поступил самочинно, самонравно, самовольно. Ты переступил Морской промышленный устав!
   Ни единого слова покорного не приготовил Андрей своим товарищам. Вышел из горницы -так дверью двизнул, что изба дрогнула.
   С этого дня и часа остуда легла меж Андреем и четырьмя его товарищами. Эта остуда была на руку соседственной артели. Артельный староста «подвесил Андрею лисий хвост»:
   – Тебе, преименитому кормщику, не дозволено копейки взять из казны! Твоей бы дружине перед тобой на четвереньках бегать, а они свою ногу тебе на голову ставят. Переходи в нашу дружину. Будешь над нами государить, а мы тебе будем в рот глядеть и от тебя слова ждать.
   – Куда походите? – спросил Андрей.
   – Зимовать на матку, на Новую Землю. Люди к походу готовы.
   Андрей был крут на поворотах -дал согласие. Ушел на Новую Землю, не сказавшись, не спросившись со старыми своими товарищами. И те оскорблены были даже до слез: ушел, не простился!
   На Новой Земле кормщик Андрей государил и осень, и зиму, и весну. Там в невечерний день к Андрею пришла та, которая говорит о себе: «Я -детям утеха, я – старым отдых, я – рабам свобода, я – трудящимся покой».
   Андрея положили в каменном берегу, накрыли аспидной плитой. На плите высечена надпись: «Спит Андрей Двинянин, жда архангеловы трубы».
   Эта весть об Андрее прилетела на Двину, и была печаль великая, и дружина плакала – ушел и нам прощенья не оставил.
   Через четыре года по Андрееве исходе, значит, через пять лет после его быванья в Ютте, пришел на Двину скандинавский корабль, и хозяин корабля стал сыскивать об Андрее. В тот же вечер встретился с Андреевой дружиной.
   – Вы Андреева дружина. Вам должно принять эти гривны.
   – Недостойны.
   – Раздайте скудным, бедным людям.
   – Не нашими руками раздавать. Тяжко нам будет получать спасибо за Андрееву милость.
   Наконец сошлись на том. что надобно учредить память Андрею. А как Андрей был отменитый мореходец, то да будет память его знатна и слышна в морском сословии.
   – Наша Двина ходит промышлять рыбу в Западный Мурман, близ Бусой салмы. Это место вы, скандинавы, зовете «Жилище туманов», и Андрей мечтал учредить здесь остерегательный звон.
   – Быть по сему, – отозвался варяженин. – Я в эту же зиму вылью колокол и весной, на троицу, привезу кораблем.
   – Быть по сему, – отвечали двиняне. – Мы явимся на Мурман раньше тебя и к троицыну дню возведем на Бусой вараке столп-звонницу. Еще кладем на тебя заповедь, государь варяженин. По ободу, по краю колокола, вылей сей стих: «Малый устав преступив, исполнил великую заповедь».
   Как пообещал варяженин, так и учинил. Сыскались в Скандинавии искусные мастера-литейщики. Вылили из меди, олова и серебра художный колокол. Только стих, завещанный двинянами, вылили латинской речью. По тому же латинскому обычаю колокол был окрещен и наречен Андреем.
   Весною, когда полетели в русскую сторону гуси, гагары и утята, варяженин погрузил колокол на свой корабль и, вслед за птицей, пошел в русский ветер.
   В эту пору стоит на Мурмане беззакатный день и берега грезят и манят в великой прозрачности.
   Варяженин видит Бусую вараку в полном лике: на вершине возведена звонница новгородским обычаем, но в один пролет.
   Варяженин трубит в рог, и Русь трубит ответно. Колокол вздымали на гору на моржовых ремнях, всем народом.
   Звон был учрежден западным обычаем: в пролете, в железных гнездах, ходила дубовая матица. В матицу врощены уши колокола. От ушей спущены до земли ременные вожжи. Звонарь, стоя на земле, управлял вожжами. Матица начинала ворочаться, раскачивая колокол. Колокол летал в пролете, язык бил свободно рождая звук певучий, грозный и жалобный.
   Это звенящее нескончаемое пение носилось по океану триста лет. И проходящие мореходцы поколение поколением поминали гостя Андрея с Двины и гостя Варяженина.
   После этих времен дошел день и час: колокол зазвонил сам собою, ужасая слышавших.
   «Последи же бысть трясение земли о Западный берег Мурмана».
   Тряхнуло гору в Кольской губе, дрогнула Бусая варака, качнулась звонница. Колокол, звеня и рыдай, как птица слетел в глубину морскую. Но и в начале нынешнего столетия мореходцы уверяли, что звенит Андреев колокол и на дне моря-океана.

София Новгородская

   Сказанье о Софии «вытвердил по книгам» М. О. Лоушкин. Со слов Лоушкина вытвердил этот рассказ и я.
   Видно, что новгородцы были не худого о себе понятия, если даже хозяйственную свою статистику поручили вести божеству.
   Известно, что о московской вере, о московских святых новгородцы отзывались с кислецой. Впрочем оговаривались:
   – Никого не боимся, только Рыжебородого боимся. – Под Рыжебородым они разумели Сергия Радонежского, одного из организаторов русского национального сознания.
   Но собирательница Руси, Москва, в конце концов похвалилась:
   – Московские чудотворцы перекокали новгородских!
   По слову Великого Новгорода шли промышленные лодьи во все концы Студеного моря-океана. Лодьи Гостева сына Ивана ушли дальше всех. Гостев оследил нехоженый берег. Тут поставил крест, и избу, и амбары. Учредился промысел, уставился ход лодейный, урочный. Лодьи с промыслом Гостев сам вздымал до Русского берега. В урочные годы допровадит товар и до Новгорода. Отделав дела, пойдет в соборную божницу кланяться божьей мудрости Софии Новгородской. Да и опять к морю, опять ветры-туманы, паруса да снасти.
   Вечно ходит солнце со встока в запад. Гуси и гагары с теплом летят в север, с холодами – в юг.
   Тем же обычаем сорок лет мерил Гостев Иван неизмерное море. Сочти этот путь и труд человеческий!
   Уже честная седина пала в бороду Гостева, и тут прямой его ум исказила поперечная дума: «Берег я прибрал себе самый удаленный, путь туда грубый и долгий. Не сыскать ли промысел поближе, чтобы дорога была покороче…»
   В таком смятении ума стоит Гостев у кормила лодейного: «Кому надобны неиссчетные версты моих путеплаваний? Кто сочтет морской путь и морской труд?»
   …Перед глазами бескрайное море, волны рядами-грядами. И видит Гостев: у середовой мачты стоит огнезрачная девица. У нее огненные крылья и венец, на ней багряница, истканная молниями. Она что-то считает вслух и счет списывает в золотую книгу.
   – Кто ты, о госпожа? – ужаснулся Гостев. – Что ты считаешь и что пишешь?
   Девица повернула к Гостеву свое огненное лицо. Ответ ее был как бы говор многих вод:
   – Я премудрость божья, София Новгородская. Я считаю версты твоего морского хода. О кормщик! Всякая верста твоих походов счислена, и все пути твоих лодей исчислены и списаны в книгу жизни Великого Новгорода.
   – Ежели так, о госпожа, – воскликнул Гостев, – то и дальше дальних берегов пойду и пути лодей моих удвою!

Феодорит Кольский

   Лопин век скитался с родом своим меж Русью и Датской. Летами он призажился и годами призабрался. По душу лопина пришла Смерть. Лопин говорит:
   – Я жил непокрытую жизнь, но хочу, чтобы кости мои покрыла родная земля, отеческая.
   Смерть спрашивает:
   – Где твоя родная земля? Где твое отечество?
   Лопин говорит:
   – Я век свой скитался меж Русью и Датской. О Смерть, дай мне сроку семь дней. Я обдумаю место, где мне спать вековечным сном.
   Смерть дала ему срок. Он спрашивает своих детей и внуков-правнуков:
   – К какой земле мне приложиться?
   Род-племя говорит:
   – Не спросить ли Феодорита Русского? Он широко ходит.
   Лопина и привезли к кережке в Русский берег, где тогда ходил Феодорит. Лопин рассказал свое недоуменье. Феодорит сказал:
   – Добро тебе и роду твоему сообщиться с Русью, добро тебе и роду твоему и приложиться к языкам всея Руси.
   Смерть пришла и спрашивает:
   – Ну, старик, в какой земле рассудил помереть?
   Лопин говорит:
   – На что спрашиваешь? Здесь хочу, родной землей покрыться.
   Смерть говорит:
   – Знал ты, лопин, с кем подумать! Кабы ты сдумал на Датскую сторону, то бы и род твой без имени остался и твоя память в забвение пришла.

Ингвар

   В Соловецке при игумене Филиппе жил инок Ингвар, или Игорь, родом свеянин, швед. По старым памятям рассказывают так.
   Свейский карбас – шесть рядовых, седьмой шкипер Ингвар – шли в Соловецкое море. Для какой потребы шли, не ведаем. Может, что купить или продать. Будучи нетверды в соловецком знании, потеряли путь и пристали в Тонскую деревню. Шкипер приказал товарищам остаться в карбасе, а сам пошел в конец деревни спрашивать вожа. Дружина, мимо слова шкипера, тотчас побежала на другой конец деревни. Свеян было мало, но и в деревне мужеского полку не было. Только бабки с мелкими ребятами. Во все лето с дальних наволоков не оказывало дыму, и люди неопасно разошлись на промыслы.
   Свеи начали ломать запоры у анбара. Завопили бабки, ребятишки подняли неизреченный рев. Шкипер Ингвар это слышит, ухватил железный лом и прибежал к разбою.
   Увидя, что его товарищи шибают о землю ребят, стегают воющих старух и кидают из анбаре кожи, обувь, сбрую и холсты, Ингвар стал благословлять грабежников железным ломом. Бил по головам и по зубам. И гонил их из деревни, посылая ломом. Один из грабежников увернулся и ударил шкипера в лоб камнем. Ингвар повалился заубито. Товарищи его вскочили в карбас и угребли из виду.
   Старухи привели Ингвара в действие и, забывши страх, стали жалеть его, как внука.
   Весть о свейском нагоне полетела далеко. Пришли из Сумского посада в Тонскую деревню приставы и взяли Ингвара. Также было велено имать свидетелей. Вся деревня лезла во свидетели. Отобрали десять старых бабок, самых мудрых и речистых.
   Тонская деревня была соловецкой вотчиной и подлежала монастырскому суду. Ингвара судил случившийся в Суме игумен Филипп Колычев.
   Дьяк объявил, что шестерых бежавших в море свеян бог нашел своим судом. Только-де шесть свейских рукавиц, с одной руки, море выплеснуло на берег. Затем тонские свидетели заявили, что хотя судимый и явился с лиходеями, но оказался добрым человеком. И его-де надо не судить, а миловать. Судья Филипп сказал:
   – Правда то, что Ингвар заступался за обидимых, не щадя и своей жизни. Но есть и кривда: почему ты, Ингвар, добрый, сердобольный человек, пошел в товарищах с людьми лихими?
   – Господине, – отвечал Ингвар, – все у нас затеяно бахвальством, все чинилось без ума. Но молю вас всех: не кляните их, моих товарищей, а меня не величайте добрым человеком.