Один из близнецов, схватившись за живот, медленно оседал, второй, легко зацепленный пулей в левую руку, вертел головой, пытаясь найти нападавшего. Тайм-аут, временная задержка в четком реагировании последней линии обороны. Тем более что прыжок Чистильщика был кривым и неточным, так как подвела простреленная нога. Потому и выстрелы были не самыми меткими. Но исчезновение летящего в воздухе тела сбило с толку «близнецов», дав тем самым драгоценные доли секунды выигрыша Чистильщику.
   Того, что справа, Чистильщик, мягко приземлившись на бок, срезал чисто – две пули в затылок. Во второго только попал. Что вовсе не означало, что он выключен из боя: не было никакой гарантии, что «близнецы» не выпили перед боем «Синего безумия» – нейролептика, отрубающего все болевые и сдерживающие центры. К счастью для этого мира, «Синее безумие» действовало только на немногочисленных на этой земле аномалов, зато придавало им удесятеренную силу и полное наплевательство по поводу тяжелых ранений, утраты конечностей и так далее. Остановить аномала под «Синим безумием» мог лишь фатальный – сиречь, летальный – удар.
   Но, похоже, «Синим безумием» здесь и не пахло. Второй близнец благополучно упал, согнувшись, и выпустил все пули из своего «маузера» ХСП в сторону Чистильщика. Тот так же ответил огнем.
   Оба вскочили одновременно, так же как одновременно щелкнули затворные задержки их пистолетов. Времени на смену магазинов не оставалось. Кривясь на правый бок, «близнец» прыгнул вперед, выщелкнув на ходу ножи из ножен на предплечьях. Чистильщик, ощущая жгучую боль еще одной раны на многострадальном правом бедре, развернулся, уходя с линии атаки и сунув пистолеты в кобуры на поясе. Практически не изменив положения тела, «близнец» ткнул ножами в бок Чистильщика – но не попал. Продолжая разворот, именуемый в айкибудо «О-ирими», Чистильщик ушел от удара за спину атакующего и легким движением кисти вывел его из равновесия.
   «Близнец» легко упал на спину, перекатился и снова вышел в стойку, подпрыгнув, словно мячик. Но уже в руках у Чистильщика тоже поблескивали ножи. Осторожная, проверочная атака стоила «близнецу» располосованного предплечья, один из его ножей упал на пол.
   На сей раз Чистильщик не предложил аномалу бросить нож – он дрался не с собратом по ремеслу или даже судьбе. Нет, он бился с Цербером, не пускающим его в подземелья Царства Мертвых. И бой не должен был носить ни оттенка благородства – ты или он.
   «Близнец» скользнул навстречу Чистильщику, буквально распластавшись в воздухе, в стремительной атаке. Это был максимум его скорости – гораздо быстрее, чем у любого другого аномала. Но не Чистильщика – тот всадил один нож в плечо «близнеца», остановив стремительный удар, а второй нож вошел в глазницу атакующего, пронзив еще и передние доли мозга. «Близнец» тяжело рухнул на пол, а Чистильщик, оставив клинки в теле врага, тяжело выдохнул, перезарядил пистолеты и осторожно толкнул дверь комнаты.
   Пятнадцать пуль, выпущенных из «Беретты» М-92, расщепили дубовую панель двери. Чистильщик низко и длинно кувыркнулся, оказался вне зоны огня и осторожно выглянул из-за массивного кресла. Похоже, Боров не заметил его маневра и судорожно, в спешке старался перезарядить пистолет. «Тяжко не быть опером в Синдикате, – подумал Чистильщик. – Никакого представления об аномалах». Он выпрямился.
   – Бросьте оружие, Константин Иванович, – мягко посоветовал он. – Бесполезное это занятие.
   Увидев направленный на него ствол «Глока», Боров бросил пистолет на журнальный столик перед собой и закрыл ладонями лицо.
   – Стреляй, – глухо произнес он. Чистильщик поднял брови.
   – Вы меня не интересуете. Меня интересует Глава Всех Глав.
   – Что?! – задохнулся Боров. – Так ты… Он тотчас же заткнул себе глотку, но Чистильщику, давно подозревавшему что-то подобное, было достаточно.
   – Значит, это вы и есть? Кстати, а где Ник-Никыч? По-моему, я столкнулся в прихожей с его «близнецами».
   Боров затравленно поглядел на него. И Чистильщик перехватил его взгляд. Сразу же тупо заныла нога, кольнуло сердце. Не удержавшись, он опустился на стул и со стоном прикрыл глаза.
   – Значит, – с болью произнес он, – вы и его. А он не хотел открывать охоту на меня. Так? Можете ничего не говорить, я знаю – все именно так. Мать вашу, его-то за что?! Только за то, что он был умнее вас? Суки, козлы хлебаные! Это не мы выродки, а вы! Мразь!!
   Он распахнул свои вдруг потемневшие глаза и вскинул пистолет. Боров сжался.
   – Подожди, Крысолов, не стреляй! Я могу дать тебе то, что стоит моей жизни. Я же знаю, что ты мучаешься оттого, что не знаешь своих родителей. Я скажу тебе, кто они, – частил он. И увидел, что ствол пистолета опускается. Медленно – но опускается. – Мало того – твоя мать жива. Я скажу ее координаты, а ты дашь мне жить. Договорились? Ты скажи – мы договорились?!
   Внизу под окнами глухо бухнул взрыв, заставивший Чистильщика вздрогнуть. Он едва не метнулся опрометью по лестнице, догадываясь, почти точно зная, что же случилось. Но остался сидеть изваянием.
   – Ты скажи, – взвизгнул Боров, – мы договорились?!
   Чистильщик молча вскинул пистолет, и на лбу Главы расцвел темно-красный цветок. И тут Чистильщик сорвался – второй и последний раз в жизни.
   – Да пошел ты, ублюдок! – выкрикнул он. – Неужели ты так и не понял, что у аномалов Синдиката нет ни отцов, ни матерей?! Нет никого и ничего, что вызывало бы любовь и нежность?! Ведь вы же, долбохлебы, все это в нас вытравили. Чего же ждали в ответ, кроме ненависти и презрения?
   Он резко сплюнул на пол, загаженный кровью и экскрементами убитых, развернулся и пошагал прочь, давясь смрадным запахом смерти, которую он и принес сюда. На лестнице он все-таки не сдержался и ринулся бегом к крыльцу, к проходу в минном поле, что теперь знал только он один.
   Рустам лежал в пяти метрах от крыльца и вяло шевелился. Боль еще не захлестнула его, и Чистильщик поспешил погрузить пацана в кратковременное блаженное небытие. Осмотрел рану. Малая противопехотная мина, так называемый «пятак», оторвала парню ступню, и сейчас из окровавленной штанины торчал острый обломок голенной кости в окружении лоскутьев кожи и мышц.
   – Мать твою, – выкрикнул Чистильщик, перетягивая ногу парня жгутом, и заплакал, – что я теперь скажу Змею?! Ты ведь без спроса, поди, в приключения подался, а?
 
Улица Первомайская, Старый Петергоф. Среда, 12.08.6:15
 
 
   – Боже мой, – всплеснула руками – точнее, здоровой рукой – Мирдза, когда Вадим внес в «лазарет» Рустама. – И что ж мне с вами, засранцами, делать?
   – Латать, – бледно улыбнулся Чистильщик, – суровыми нитками.
   Мирдза уже успела обработать раны Мишки, позаниматься своими. И вот теперь – Рустам и Вадим. Именно в такой последовательности – и не только по степени тяжести ранений. У Чистильщика было еще одно дело, которое нужно сделать еще до того, как он потеряет сознание. Нужно было отправить во все региональные центры мессагу о том, что Центр уничтожен, и регионы могут вести свою политику независимо от него. «Надеюсь, – подумал Чистильщик, – теперь изменится подход к «Диким».
   – Черт бы вас всех побрал, мальчишки, – вздохнула Мирдза, и на ее глаза навернулись слезы, – как же я вас, иродов, в Азию-то потащу?

ЭПИЛОГ

Гостилицкое шоссе, Старый Петергоф. Четверг, 25.03.99 г. 22:30
 
 
 
   Она приезжает сюда довольно часто. За те полгода, с тех пор, как она появилась здесь впервые, не бывает и недели, чтобы она не приехала. Каждую неделю – словно на работу, приезжает она сюда; либо в среду, либо в четверг, всегда только вечером – между девятью часами и полуночью. Вот и сегодня знакомый уже вишневый «Опель» свернул с шоссе в проулок возле круглосуточного ларька, торгующего винно-водочными изделиями не лучшего качества, «Броневика», как его именуем мы, студенты университета, общежития которого расположены в сотне метров от этой торговой точки. Она вышла из машины и неспешно зашагала к металлическим воротам, открыла калитку и легко взбежала по трем ступенькам. крыльца, недолго повозилась с замком. Стукнула дверь, и она скрылась в доме.
   Она – это молодая, грациозно-гибкая и подвижная женщина. Я не знаю, кто она, откуда и что связывает ее с прежним обитателем этого дома, которого я немного знал. Ну, не то чтобы знал, так, раскланивались при встрече, «здрассте – до свидания». Служил он то ли в ОМОНе, то ли в СОБРе – я так и не разобрался; да, собственно, и вникать-то не сильно хотел. Приятный мужичок, не говнистый и вежливый – а что еще надо от полузнакомого человека? А прошлой весной он исчез – и с концами. Но дом не трогают. Ни бомжи, ни местная вороватая гопота.
   Видать, по старой памяти. А осенью появилась она, молодая и красивая.
   Вот только… Стоит вам заглянуть в ее глаза – и вы понимаете, что эта ее красота и молодость, гибкость и грациозность не более, чем внешняя форма, оболочка. А внутри лишь старость, боль, знание чего-то запредельного, одиночество – скорее даже пустота, вакуум – и сокрушительная сила. И – сами глаза. Они поразят вас своим странным цветом, бесцветностью даже; то ли светло-серые, то ли светло-голубые, то ли светло-зеленые.
   Я видел ее глаза раза три, и каждый раз они были иными. Все так же бесцветны, но бесцветны всякий раз по-иному, неуловимо изменяя оттенок. И еще – в эти глаза смотреть страшно. Именно из-за той запредельности, о которой я уже сказал. Наверное, так и выглядели долгожители-эльфы, буде они существовали. Не знаю. Может, эти самые эльфы, сиды, Aen seidhe – или как их там еще? – существуют и доныне. Не знаю.
   Зато я знаю другое. Я знаю, что будет делать эта женщина до рассвета. Упаси меня боже, я уже не в том возрасте, да и не так воспитан, чтобы лазать вокруг дома и подглядывать в окна. Нет, я просто знаю. Не спрашивайте – откуда, все равно не смогу ответить. Может быть, мне все это приснилось, может – прорезался дар ясновидения. А может, я это и придумал. Но все-таки, думаю, что знаю.
   Сначала она медленно обойдет пустые комнаты, осторожно касаясь вещей, и только потом зажжет свет – тусклую маленькую настольную лампу – в большой комнате с камином. Да-да, обойдет весь дом в потемках, ни разу не запнувшись и не наткнувшись ни на что, безошибочно дотрагиваясь до того, чего ей хочется коснуться. А потом разожжет камин, нащепав лучины острым узким ножом, который извлечет из хитрых ножен, пристегнутых к предплечью. Сядет в мягкое кресло у огня, откроет бутылку настоящего «Киндзмараули» – всегда только «Киндзмараули» – и медленно выпьет первый бокал. В ее действиях прослеживается некая ритуальность.
   Потом она встанет и вытащит из тайничка за дымоходом камина небольшую – шесть на восемь – черно-белую нечеткую фотографию, явно переснятую и увеличенную с еще меньшей. Наверняка фотографию со служебного удостоверения прежнего хозяина этого дома. Она прислонит фотокарточку ко второму – пустому – фужеру, нальет себе вина и будет долго, до самого утра разговаривать с ней. Или с ним – ведь как на это поглядеть. Говорить на незнакомом гортанном, но в то же время очень певучем языке. А по прекрасному лицу будут струиться слезы. Но боли в ее глазах уже не будет. Она на время уйдет, растворившись в слезах и словах.
   Уйдет она до рассвета, спрятав фотокарточку и тщательно заперев дверь. Снова скрипнет снежок под ее быстрыми ногами, обутыми в узкие полусапожки на низком каблуке. Пискнет отключенная сигнализация «Опеля», хлопнет дверца, и заурчит мотор. Она уедет – куда?
   А я, сидя на окне своей комнаты, буду долго смотреть ей вслед. Я уже давно наблюдаю за ней, просиживая эти ночи на подоконнике и потягивая портвейн к великому неудовольствию моей любезной супруги. Но – увы мне – я стал просто одержим, к тому же окна левого крыла общежития № 16, «семейки» в просторечии, выходят именно на этот проулок.
   Меня снедает безумное любопытство, хочется узнать, кто же такой исчезнувший хозяин, куда он пропал, кто ему эта женщина, кто она такая, в конце-то концов, откуда я знаю о том, что она делает в доме. Вопросов в голове крутится масса, шквал вопросов. Но… Но я знаю, что не подойду к этой женщине, не задам их. Просто не смогу. Никогда. Ибо есть в мире то, что должно остаться тайной, то, до чего нельзя дотрагиваться любопытными руками, разглядывать любопытным взором.
   Вот и все, она скрылась в доме, и у меня есть некоторый лимит времени для того, чтобы выгулять нашего сеттера Рафку, Рафаэля, прогуляться под одним из последних в эту затянувшуюся зиму снегопадом и сходить в «Броневик» за портвейном.