Майлс почувствовал глухое волнение, разраставшееся внутри. Он смотрел на Джим, не в силах оторвать от нее восхищенного взгляда. Она была прекрасна, нет... Она была восхитительна... Жадеитовый огонь прищуренных глаз, пухлые губы, которые способны довести мужчину до безумия... Куда подевалась та Джим, которая минуту назад напоминала мальчишку-подростка? Теперь это была женщина-пламя, женщина-огонь, женщина-страсть... И эта женщина зажигала внутри Майлса чувство, которому он совсем не хотел поддаваться, – желание... Так она словно наказывала Майлса за то, что он был с ней резок, обращался с ней, как с непослушным ребенком, не хотел понимать ее. Впрочем, все это были домыслы, и Майлс прекрасно понимал, что у Джим и в мыслях не было того, что он только что насочинял. Вдруг он почувствовал мучительный стыд и за свое дикое желание, и за глупые мысли...
   – Ну что таращишься?! – выпалила Джим, все еще злясь на Майлса. – Правда же я выгляжу как идиотка? – поинтересовалась она у обступивших ее девушек. – Форменная дура... На Тоск-стрит меня бы на смех подняли...
   Девушки загалдели и, перебивая друг друга, начали расхваливать Джим:
   – Просто чудо!
   – Восхитительно!
   – Такая хорошенькая!
   – Все мужчины будут у ваших ног!
   – Присоединяюсь к общим комплиментам. – Майлс даже отвесил Джим поклон в знак восхищения. – Но что же, ты так и будешь стоять у кабинки? Может, пройдешься?
   – Пройдешься? Легко сказать, Волосатый! – пробурчала про себя Джим.
   Ей такого труда стоило надеть на свои ноги эти ходули! А теперь Майлс предлагает еще и пройтись в них. Она же не циркачка, в конце-то концов. Джим, сколько себя помнила, всегда носила кроссовки. Она разве что не родилась в них... Но разве может Джим объяснить это Волосатому, который смотрит на нее своими медовыми глазищами и улыбается так, как будто она испекла ему торт ко дню рождения?
   Джим испустила глубокий вздох. Ничего не поделаешь. Раз уж она вырядилась в эти шмотки, придется учиться их носить... Стараясь не обращать внимания на Майлса и девиц, глазеющих на нее, как на ребенка, делающего первые шажки, Джим сосредоточилась на ненавистных каблуках. Шагать было больно. Будто в ноги впивались какие-то невидимые иголки. Да еще и неудобно. Джим носило в разные стороны. Она боялась, что упадет на глазах у Майлса и сломает себе ноги. Шаг. Еще шаг... И еще один шажок... Джим подняла глаза, чтобы торжествующе взглянуть на Майлса, но сделала это напрасно. Один неверный шаг, и ее нога, обутая в «ходули», поскользнулась на полу, покрытом гладкими плитками.
   Случилось то, чего Джим боялась больше всего: она упала прямо под ноги Майлсу. Пытаясь соскрести свое тело с белоснежных плит, Джим не чувствовала боли. Она ощущала только стыд. И от этого стыда на ее глаза навернулись слезы. Съежившись, Джим ждала взрыва хохота. Особенно громко, наверное, рассмеется Майлс, подумала Джим. Уж ему-то есть над чем посмеяться: жалкий заморыш, которого он вытащил из трущоб, грохнулся у всех на виду, растекся, как желе, по полу... Но Джим не заплачет. Ведь она не хочет, чтобы Майлс и эти девицы видели ее глупые детские слезы...
   Но, к великому удивлению Джим, никто не засмеялся. Майлс наклонился к ней без тени улыбки на лице и протянул ей руку. В его золотисто-коричневых глазах, которые сейчас казались Джим почти желтыми, светилась тревога. Он волнуется из-за меня! – догадалась девушка и доверчиво вложила свою маленькую ладонь в его руку. Рука Майлса оказалась неожиданно теплой. А Джим почему-то казалось, что его рука непременно должна быть холодной, такой же, как он сам. Но ей было приятно, что она ошиблась. Потому что прикосновение к этой теплой руке, которой Джим доверилась, не только помогло ей подняться, но и наполнило ее душу нежным, светлым чувством. Теперь она не казалась себе одиноким зверьком, загнанным в ловушку. У Джим вдруг возникло ощущение, что рядом с ней появился человек, который поможет ей, укроет от бед. И это доверие, это прикосновение, это тепло – все казалось Джим удивительным и таким приятным. Она еще раз заглянула в глаза Майлса и, улыбнувшись, ответила его обеспокоенному взгляду:
   – Мне ни капельки не больно.
   – Слава богу. А я испугался, что ты вывихнула себе ногу. – Джим уже поднялась, но Майлс по-прежнему держал ее руку в своей. – Может, на всякий случай, я вызову врача?
   – Нет-нет, не нужно, – торопливо ответила Джим. Она до смерти боялась врачей, потому что помнила, сколько боли эти люди причинили ее матери. Они приезжали несколько раз и кололи Коре Маккинли какие-то лекарства, от которых бедной женщине становилось только хуже. – Честно-честно, у меня все в порядке...
   Майлс отпустил ее руку и пожал плечами.
   – Ну, если ты считаешь, что все в порядке... Что ж, я могу тебя поздравить: сегодня ты получила первый опыт хождения на каблуках.
   – Да уж... Эти ходули – что-то ужасное, – пожаловалась Джим девушкам, окружавшим ее и Майлса. – И как только вы в них ходите...
   – Мы привыкли, – улыбнувшись, ответила ей одна из девушек. – Вначале, конечно, было трудно... Но, как говорится, красота требует жертв...
   – А разве нельзя быть красивой без каблуков? – удивилась Джим.
   – Можно и без каблуков. Только вначале нужно попробовать все, а потом выбрать, в чем ты выглядишь лучше.
   – А-а... – протянула Джим и покосилась на Майлса. – А можно, я сама выберу то, что мне нравится?
   – И опять влезешь в джинсы? – недоверчиво поинтересовался Майлс. – Нет уж. Вначале я куплю тебе то, что считаю нужным, а потом... Потом посмотрим на твое поведение.
   Джим насупилась. Этот Волосатый такой упрямый. И во всем гнет свою линию. Он совершенно не хочет с ней считаться. Но выбирать не приходилось. Джим взяла ярко-красное платье, которое всучил ей Майлс, и, стиснув зубы, отправилась в кабинку для переодевания.
   Увидев выбор Майлса, девушки с сомнением переглянулись.
   – Думаю, красный – не ее цвет, – обратилась к Майлсу одна из них, та, что беседовала с Джим о каблуках. – К ее глазам изумительно подошел бы зеленый...
   – Сейчас увидим, – пожал плечами Майлс, выжидающе глядя на кабинку.
   Примерно в таком же алом платье Майлс видел Викторию Исприн, когда они с друзьями ездили на уик-энд. Виктория сразила всех мужчин, которые были в то время в загородном доме. Золотые волосы, рассыпавшиеся по алому шелку, голубые глаза, в которых застыло бездонное море. Она была восхитительна... Майлс не мог отвести от нее влюбленных глаз и все старался, чтобы Виктория не заметила его взгляда...
   Виктория Исприн была для Майлса идеалом женской красоты и грации. Ему казалось, эта женщина обладает всеми качествами, которые восхищают и вдохновляют мужчин. Она была королевой из королев, самой утонченной леди, изящной, грациозной, загадочной, непредсказуемой и блистательной. На ее фоне меркли самые красивые женщины города. И так считал не только Майлс...
   Виктория поселилась в его сердце давно, но Майлс до сих пор не осмелился сделать первый шаг. Он был уверенным в себе мужчиной. И женщины смотрели ему вслед, когда он, в своем черном пальто, на которое падали его темные вьющиеся кудри, шел по улице или переходил от столика к столику на званом ужине. За эту странную, темную красоту Майлса прозвали «Темным ангелом». Ему льстило это прозвище, так же как и внимание женщин. Но Майлсу не нужны были кратковременные романы. Он ждал большого светлого чувства, которое длилось бы долго и основывалось бы не на страсти, не на влечении, а на понимании и взаимном интересе. Майлс очень боялся ошибиться и связать свою судьбу с кем-то, кто вскоре бы надоел ему. Может быть, поэтому он до сих пор не мог признаться Виктории в своих чувствах? А может быть, потому, что у него было недостаточно средств, чтобы обеспечить свою будущую жену, которая отнюдь не бедствовала в родительском доме? Майлс и сам не понимал причины, по которой тянул с признанием.
   Впрочем, Виктория Исприн тоже относилась к нему с каким-то странным интересом. Этот интерес то повышался – и тогда Вик флиртовала с ним и беззастенчиво строила ему глазки, то пропадал – и тогда она общалась с ним довольно холодно. Майлсу было любопытно, какая луна вызывает в этой красавице приливы и отливы. Но, не найдя какого-то сносного объяснения, он списал такую переменчивость на непредсказуемый характер Виктории.
   Наконец Джим вышла из кабинки. Платье сидело на ней отлично, но алый цвет делал ее бледной. Девушка-консультант оказалась права, но Майлсу так хотелось полюбоваться на Джим в этом платье...
   – Ну что? – без особого энтузиазма в голосе поинтересовалась Джим. – По-моему, ужасно...
   – Ты погорячилась со словом «ужасно», но этот цвет тебе действительно не очень идет. Может быть, примеришь это? – Он помахал перед ней вешалкой с платьем серебристо-серого цвета, но Джим отрицательно покачала головой.
   – Нет. Мне больше нравится другое. – Она доковыляла до одной из вешалок и указала Майлсу на открытое платье из ярко-зеленой материи. – Срамота, конечно... – Джим ткнула пальцем в вырез. – Но цвет мне нравится. Если уж ты задумал вырядить меня в девчачьи шмотки...
   – В женские вещи...
   – В женские вещи... То могу я хотя бы примерить то, что мне хочется?
   – По-моему, у девушки прекрасный вкус, – поддержала Джим консультантка, которая осудила выбор Майлса. – Платье модное и цвет изумительный. Точь-в-точь, как ее глаза.
   – Ага. То есть да, – обрадовалась Джим поддержке. – Уж лучше, чем это, – потрясла она подолом алого платья. – Только быков дразнить...
   – Хорошо, – махнул рукой Майлс. – Надевай, а я посмотрю, на кого ты будешь похожа.
   – Надеюсь, на себя, – хмыкнула Джим.
   На секунду Майлсу даже показалось, что Джим знает причину, по которой он хотел видеть ее в этом алом платье. Но он тут же отмел от себя эту мысль – слишком проницательно для Джим.
   В этот раз Джим пошла в кабинку с куда большим энтузиазмом, чем в прошлый. И вышла из нее гораздо быстрее.
   – По-моему, ничего сидит, – вопросительно посмотрела она на Майлса. – А ты как думаешь?
   Майлс думал о том, что напрасно пытался нарядить Джим в те вещи, которые так изумительно сидели на Виктории. Потому что Джим была совсем другой. Более живой, более эмоциональной. Потому она и выбирала для себя другой стиль одежды. И, надо сказать, ей это отлично удавалось. Может быть, зря Майлс отказал ей в возможности самой искать себе вещи?
   – Прекрасно, Джим. Мы это возьмем. А теперь попробуй присмотреть для себя что-нибудь еще. Только учти – никаких мужских вещей. И никаких брюк.
   Джим, ободренная поддержкой Майлса, перерыла весь павильон. Правда, от правила «никаких брюк» Майлсу все же пришлось отступить. Джим нашла довольно стильные светло-голубые джинсы, усыпанные мелкими стразами, и уговорила Майлса взять их. Он заметил, что Джим очень нравились блестящие вещи. Она, как сорока, накидывалась на них и тут же бежала в примерочную. Правда, и тут она знала меру. Джим брала исключительно элегантные вещи, которые смотрелись дорого и неброско.
   Майлс не уставал удивляться, откуда у девчонки, выросшей в трущобах, такой вкус, такое чутье... С небольшой помощью его, Майлса, и консультантов, Джим с легкостью выбирала себе красивые и стильные наряды. Майлс был доволен. Если так пойдет и дальше, то условие Патрика Вондерхэйма будет выполнено без особых хлопот. Правда, Джим – крепкий орешек, и Майлсу придется бороться с ее упрямством. Но кое-какие методы борьбы он уже испробовал. И они оказались весьма успешными...
   Наконец-то гардероб Джим был обновлен. Они купили все: начиная от верхней одежды, заканчивая нижним бельем. Покупка белья, правда, вызвала некоторые осложнения. Джим наотрез отказалась надевать бюстгальтер.
   – Это девчачье! – вопила она на весь павильон нижнего белья. – Совсем девчачье! Я ни за что это не надену!
   Майлс прибег к испытанному методу кнута и пряника. Он пригрозил Джим, что заставит ее расстаться с металлическим кольцом-открывалкой, которое она носила на пальце. Этого Джим вынести не могла и потому согласилась на покупку четырех комплектов нижнего белья: зеленого, розового, синего и фиолетового. Все комплекты были сшиты из кружев, тонких, как крыло бабочки.
   – Только на три месяца! Больше я никогда это не надену! – возмущалась она. – Ни за что!
   – Ну вот, – удовлетворенно вздохнул Майлс, когда все необходимые покупки были сделаны и Джим стояла перед ним, обновленная и разрумянившаяся от долгих споров. —
   Совсем другое дело.
   На ней были те самые джинсы со стразами, сапожки из коричневой замши, тоже украшенной стразами, зеленая курточка и замшевая сумочка в тон сапожкам. Зеленые глаза Джим горели, но Майлс никак не мог понять, что высекло эту искру: шоппинг, который, вроде бы не доставлял ей удовольствия, или праведное негодование по поводу постоянного вмешательства Майлса.
   Но на этом мучения Джим не закончились. Майлс повел ее в салон, где ей изменили прическу и сделали легкий макияж. Несмотря на уговоры Майлса, Джим решительно отказалась красить волосы.
   – Во-первых, я не хочу быть блондинкой. А во-вторых, моя мама всегда говорила, что красить волосы вредно и неприлично.
   Майлсу пришлось сдаться. Ему нечего было возразить. Последняя попытка сделать Джим хоть капельку похожей на Викторию, провалилась. Впрочем, Майлс уже не был уверен в том, что изменить внешность Джим – хорошая идея. Девушка и так полностью преобразилась благодаря одежде и новой прическе. Теперь ее короткие и блестящие каштановые волосы были стильно подстрижены. «Рваная» челочка и острые височки изумительно шли к ее раскосым зеленым глазищам. Да, Джим была ничуть не похожа на длинноволосую блондинку Викторию – идеал Майлса – но, тем не менее, она выглядела чудо какой хорошенькой.
   – У нее нетипичный разрез глаз. А личико – просто прелесть, – улыбнулся визажист, колдуя над лицом Джим. – И поэтому она всегда будет привлекать внимание, если, конечно, будет следить за собой...
   Джим поерзала в кресле. Вот уж привлекать внимание в ее планы совсем не входило. Билли Платина всегда говорил: «Чем незаметнее, тем лучше». В ее нелегком ремесле быть заметной – значило обречь себя на провал...
   Впрочем, о чем это она? Если ей удастся получить отцовское наследство, то и воровать больше не придется... Волнение как рукой сняло. Джим перестала вертеться в кресле. А когда визажист повернул ее к зеркалу и она увидела себя, то не узнала. Перед ней была совсем другая девушка: настоящая кинозвезда с обложки модного журнала. Загадочные зеленые глаза, пухлые блестящие губы, стильная прическа и одежда, совсем как у тех модниц, которых Джим так часто видела в центре Блуфилда...
   – Ух ты! – восхитилась она. – Чтоб я... – Джим покосилась на Майлса, чьи темные брови начали ползти по направлению к переносице, и исправилась: – По-моему, прекрасно. Ничего подобного я в жизни не видела..
   Майлс удовлетворенно улыбнулся.
   – Пойдем со мной. Ты заслужила свой «ветерок».
   – «Ветерок»? – удивленно переспросила Джим. После нескольких часов непрерывных примерок она настолько устала, что совершенно забыла о стеклянной подвеске, которой залюбовалась на первом этаже. – Ах да, – вспомнила она. – Ты еще не передумал купить его мне?
   – Нет. Надо же как-то вознаградить тебя за все эти мытарства. Пойдем.
   Они снова спустились на лифте-аквариуме и через несколько минут оказались в павильончике с «ветерками». Несмотря на усталость, Джим была очень рада, что Майлс не забыл о своем обещании. И еще ей было необыкновенно приятно, что кто-то хочет сделать ей подарок. Джим выбрала «ветерок» с подвесками из разноцветного стекла – синего, зеленого и желтого – тонкими серебристыми конусами, расписанными какими-то непонятными иероглифами, и перышками тех же цветов, что и стеклянные подвески. Этот «ветерок» понравился ей больше всего.
   – Ты можешь повесить его над дверью в своей комнате, – объяснил Майлс. – И он будет нежно звенеть, когда ты откроешь или закроешь дверь...
   Нежно звенеть... Джим так понравилось это сочетание слов, что она сладко зажмурила глаза, чтобы лучше его прочувствовать. Нежно звенеть... Как все же красиво говорит Майлс – заслушаешься...
   В машине Джим заснула. Даже в самые тяжелые дни своих уличных скитаний она не уставала так сильно, как сегодня. И почему, хотела бы она знать, женщины так любят ходить по магазинам? Может быть, из-за этого приятного чувства, когда у тебя появляется что-то новое?
   И все же, самой лучшей ее покупкой был «ветерок». То ли потому, что Джим, уже взрослая девушка, все еще любила игрушки, то ли потому, что этот «ветерок» был подарком Майлса...

6

   Следующее утро началось для Джим с занятий. Ее разбудил настойчивый стук в дверь и голос Грэмси:
   – Вставай, Джим! Мистер Вондерхэйм велел тебя разбудить! Спускайся, я уже приготовила завтрак...
   – Угу... – сонно пробормотала Джим, поднимаясь с кровати. Какого черта Майлс будит ее в такую рань!
   Она по привычке попыталась найти свои джинсы, но вспомнила, что вчера сменила их на более дорогую одежду. Теперь придется натягивать на себя что-то из нового гардероба. Хорошо хоть, ей удалось уговорить Майлса не выбрасывать ее старые вещи. Как ни крути, они были ей дороги. Ведь Джим носила эти джинсы, кроссовки и курточку несколько лет. Они спасали ее в самые страшные холода и вытаскивали из разных передряг...
   Джим залезла в шкаф и извлекла из него тонкую кофточку темно-зеленого цвета и бежевую юбку по колено, из-под которой выглядывало тонкое белое кружево. Достала из-под шкафа три коробки с обувью и выбрала единственные туфли без каблука, которые позволил купить ей Майлс. Джим натянула на себя «девчачьи» вещи и заглянула в зеркало. Годится! Только придется пройтись расческой по волосам, а то она похожа на ежика... Джим терпеть не могла процедуру расчесывания, но знала, что Майлс будет придираться, если она не причешет волосы. Что поделаешь – придется терпеть. Еще целых три месяца... Джим вздохнула.
   Когда она выходила из комнаты, вслед ей звякнул «ветерок». Наверное, он говорит мне «до свидания», улыбнулась Джим.
   – Пока, мой Ветерок, – тихо прошептала она, оглядываясь по сторонам. А вдруг кто-нибудь услышит ее и примет за сумасшедшую. Например, Змеюка, который постоянно таращится на нее своими мерзкими круглыми глазами...
   «Змеюкой» Джим прозвала дворецкого Питера, который действительно следил за ней, опасаясь, что Джим сбежит с коллекцией дорогих запонок хозяина или еще какими-нибудь ценностями. Прозвище «Змеюка» так понравилось Грэмси, что она тут же подхватила его и вслед за Джим начала так же называть Питера. За глаза, разумеется. Иначе Питер, который очень любил жаловаться хозяину, непременно доложил бы Майлсу Вондерхэйму о своем новом прозвище...
   Джим спустилась в гостиную, но Майлса там не было. Наверное, он сам еще не встал, решила Джим. А меня поднял в такую рань. У, Волосатый! Но Грэмси, сервирующая стол к завтраку, опровергла предположение Джим.
   – Мистер Вондерхэйм принимает ванну. Он встал больше часа назад.
   – И что же, все это время он сидит в ванной? – удивилась Джим.
   – Да, – ответила Грэмси, смахивая со стола крошки от сандвичей. – Мистер Вондерхэйм может принимать ванну два или три часа.
   Джим не удержалась и покатилась со смеху. Майлс барахтается в ванной несколько часов! Ну совсем как девчонка! Все-таки не зря Джим подозревала его в девчоночьих повадках... Грэмси бросила на Джим строгий взгляд, и девушка смолкла.
   – А что такого? – спросила она Грэмси. – Уж и посмеяться нельзя. Ведь Майлс, правда, как девчонка...
   Грэмси не выдержала и улыбнулась. Она не могла оставаться серьезной рядом с этой смешной девчушкой, больше похожей на озорного ребенка. Бог не дал Грэмси своих детей, поэтому она с удовольствием нянчилась с чужими. Джим, пришедшая в дом Вондерхэйма, была для нее манной небесной. Вот с кем можно было по-настоящему отвести душу...
   – Мистер Вондерхэйм просил, чтобы я пресекала твою... гм... гм... чрезмерную активность, – посерьезнела Грэмси. – Чтобы следила за твоей речью и твоими манерами. Конечно, мне сложно это делать, ведь я и сама – простая женщина. Но ты должна мне помочь, Джим. Ты ведь не хочешь, чтобы из-за тебя у меня были неприятности.
   Конечно же, Джим не хотела, чтобы у доброй Грэмси были неприятности. Но она отдала бы все что угодно за то, чтобы эти неприятности были у Змеюки-дворецкого. Он, как обычно, незаметно вошел в гостиную и наблюдал за женщинами. Джим увидела его лишь тогда, когда уронила на пол вилку, которую подала ей Грэмси.
   – Черт, Змеюка... – прошептала она вполголоса. – Опять таращится...
   – Вы что-то сказали, юная леди? – сухо поинтересовался Питер.
   – Ничего, ничего, Питер, – ответила Джим, с трудом перебарывая великое желание наговорить Змеюке гадостей. – Вам, наверное, послышалось. Я беседую с Грэмси.
   – Кухарка, – пренебрежительно произнес Питер, – не лучший собеседник для юной леди, которая хочет завоевать положение в свете...
   – Дворецкий, – тем же тоном произнесла Джим, – вряд ли может указывать юной леди, с кем ей общаться...
   Грэмси прыснула. Питер же густо покраснел. Джим чувствовала, что играет с огнем, – от Змеюки исходил густой душок негатива, – но все же не смогла сдержаться. Если бы Змеюка осуждал ее саму, Джим еще как-то смогла бы справиться с собой, но дворецкий хотел унизить Грэмси. А этого Джим не могла ему спустить.
   Через полчаса в гостиной наконец появился Майлс. Он был, как всегда, безупречно одет – темно-синяя рубашка прилегала к телу так, будто всегда была на нем, а черные шелковые брюки обтягивали бедра и подчеркивали стройную фигуру Майлса. От дорогого одеколона, которым надушился Майлс, у Джим защекотало в носу. Майлс сел напротив нее, и Джим тут же чихнула.
   – Будь здорова, Джим. И прикрывай нос и рот во время чихания. – Майлс оглядел девушку критическим взглядом, от которого у Джим по коже побежали мурашки. – Прекрасно выглядишь. Эта одежда идет тебе куда больше прежней... Но, – Майлс покосился на колечко Джим, которое раздражало его с того самого момента, когда он увидел его на девушке, – когда же ты наконец снимешь эту штуку?
   Джим тяжело вздохнула. Наверное, это никогда не кончится...
   – Я же объясняла, Майлс... Когда ты наконец поймешь? Это счастливое кольцо. Если его снять – меня покинет удача.
   – Джим, неужели ты еще не выросла? Как можно верить в такую ерунду, как «счастливое колечко»? Как можно носить на пальце всякую дрянь? Если ты снимешь его, я сделаю тебе подарок: настоящее кольцо. Золотое. С топазом. А? Или с жадеитом? Он такой же зеленый, как твои глаза...
   Джим почти растаяла, услышав о своих глазах, зеленых как жадеит. Но ее не так-то просто было одурачить. Она тут же вспомнила о том, сколько раз «счастливое колечко» спасало ей жизнь, и замотала головой.
   – Ничего я не хочу. И с колечком я не расстанусь. Ты, конечно, можешь не верить, но оно и вправду приносит удачу.
   Майлс разочарованно вздохнул. Кажется, уговорить девчонку избавиться от кольца будет не так-то просто. Но капля, как говорится, камень точит...
   – Сегодня тебе придется хорошенько потрудиться. Я нашел учителей, которые смогут заниматься с тобой культурой речи, историей, философией и азами юриспруденции. Конечно, за три месяца ты не изучишь этих дисциплин полностью, но поверхностных сведений тебе хватит для того, чтобы общаться с людьми моего... нашего круга. А еще я подобрал тебе стопочку книг. Это – художественная литература. Надеюсь, что ты прочитаешь все те книги, которые я приготовил для тебя. Ты должна знать, о чем говорят люди, включаться в разговоры. Общение – очень полезная вещь, Джим.
   – Надеюсь, это будет интереснее, чем таскаться по магазинам, – хмуро вставила Джим. Перспектива проводить целые дни в обществе учителей и скучных книг не очень-то ее радовала.
   – Не таскаться, а ходить, Джим, – поправил ее Майлс. – Большинству первое нравится куда больше второго. Надеюсь, ты – исключение.
   – Почему?
   – Потому что люди, занятые лишь покупками, скучны. С ними не о чем говорить. – Майлс тут же вспомнил о матери, и ему стало грустно. Он рассказывает Джим о том, как ценно разностороннее общение, в то время как его мать говорит лишь о драгоценностях и живет только ими... – Ты ведь хочешь, чтобы людям, с которыми ты общаешься, было с тобой интересно?
   – Да. Но только если эти люди интересны мне.
   Майлс удивленно посмотрел на Джим. Такой простой подход, однако Майлс никогда над ним не задумывался. Много ли он встречал людей, которые были интересны ему? Ответ отрицательный... У Майлса пропало настроение продолжать лекцию на эту тему.
   – Скоро к тебе, я подчеркиваю, к тебе, а не ко мне, придет учитель истории, мистер Мэнброд. Очень милый человек, которого ты, надеюсь, не доведешь до исступления. Он позанимается с тобой, а потом придет учитель...
   – Этой... как ее... культуры речи, а потом фиклософии, а потом... азапруденции, – запинаясь, произнесла Джим. – Не парься, видишь, я все запомнила...
   Майлс помрачнел. Имеет ли смысл поправлять эту девчонку, когда она переврала все слова? Кажется, дела с обучением пойдут хуже, чем он предполагал.