— Какое варварство, — сказал я. — Зачем технари собрали его на старинный лад?
   — У нас свои секреты, и них — свои. Может, они просто хотели пошутить, снабдив нас старинным аппаратом для путешествия в прошлое?
   — Потрясите его, — посоветовал я. — Возможно, какая-нибудь деталь просто разболталась.
   — Это невозможно, — сказал Соли, но все-таки потряс — безрезультатно. Детали, поставленные технарями, не разбалтываются.
   — Почему вы думаете, что оно мертво?
   — Когда эту штуку нажимаешь, — он показал мне черный выступ на фасаде радио, — ничего не происходит. Нет потока электронов. Одна или несколько деталей, очевидно, больны.
   — Которые?
   Он потыкал пальцем в несколько мест.
   — Кто его знает.
   — Ну, если оно мертво, мы тут ничего поделать не можем.
   — Там видно будет.
   Я снова заглянул в радио. Одни детали в нем, надо полагать, отвечали за прием наших голосов, другие — за кодирование информации, содержащейся в звуковых волнах, третьи — за модулирование этой информации, четвертые — за генерирование радиоволн и передачу их на орбитальный спутник. Но я понятия не имел, где какие искать.
   — Это безнадежно, — заявил я.
   — Посмотрим. — Соли поскреб длинным ногтем поверхность какого-то белого кристалла. — Возможно, вот эта штука вибрирует от звука наших голосов и преобразует звуковые колебания в электрические. То есть варьирует электрическое сопротивление. Если бы мы сумели проследить за током, то, может, и разобрались бы, почему радио мертво.
   Я покачал головой — в радио было штук сто деталей. Я не верил, что мы можем вызвать ток или определить назначение компонентов.
   — Отец когда-то обучал меня радиотехнике и другим наукам, — сказал Соли. — Хотел, чтобы я усвоил историю нашей техники.
   — Я думал, Александар был кантором, а не историком.
   — Да, он был кантором. Потому и хотел показать мне несовершенство техники и прикладных наук. Сам он ненавидел всю технику — и старую, и новую. Лучшая математика, говорил он, — это чистая математика, которую механики и технари не могут использовать. Он учил меня термодинамике и гидравлике, термоядерной теории, теории элементарных частиц, картографии, информатике — их было сто или тысяча, этих прикладных теорий. Мой отец был холодный, жесткий, безжалостный педант — он хотел, чтобы я разделял его эстетические воззрения, чтобы стал таким же, как он. — Соли зажмурился, потер виски и отвернулся от меня. Я расслышал его шепот: — Но я не такой. Не такой.
   Я подождал немного и сказал:
   — Тогда вы должны разбираться в радио.
   — Нет. Только теорию знал когда-то, да и ту забыл.
   Забыть все подчистую Соли, конечно, не мог. Какие-то обрывки отцовской науки вспоминались ему. Например, что электромагнитные волны образуются, когда магнитное поле располагается под прямым углом к электрическому. Информация с них записывается разными способами — например, путем модулирования амплитуды или частоты волн. Исходящий из радио сигнал подвержен влиянию атмосферного и другого электричества. Главная проблема в передаче информации по радио, сказал Соли, — это борьба с шумом.
   — Но правильно закодированному сигналу можно придать высокую степень устойчивости. Есть способы сделать его избыточно надежным, и есть теоремы, доказывающие существование почти идеального кода, если у нас хватит ума изобрести таковой. Вот в этом, пожалуй, весь фокус и заключается — в кодировании сигнала и фильтрации шума. В том, чтобы найти нужный код. — И Соли, поджав губы, уставился на радио.
   — А если закодировать неверно, информация пропадет?
   — Нет. Информация создается, но никогда не умирает, если верить холистам. На определенном уровне она существует всегда. Фокус в том, чтобы сделать ее осмысленной и передать без шума.
   Я почесал нос и потрогал прозрачную голубую детальку, твердую и гладкую, как стекло.
   — Но что здесь кодирует информацию, а что служит фильтром? Не помните?
   — Нет, к сожалению. — И Соли стукнул себя кулаком по виску.
   — Вот горе-то.
   — Да, плохо — но всегда есть шанс восстановить память.
   — Шанс, говорите?
   Мы разбудили остальных, и Бардо сходил к Анале за моей матерью. Она пролезла в хижину первой, Бардо за ней — он ругался, потому что вляпался в собачью кучу. Соли собрал всех в кружок, держа радио на коленях, и сказал:
   — Нужна ваша помощь.
   Бардо ерзал, явно чувствуя себя не лучшим образом. Его по-прежнему мучили ночные эрекции, и шкуры ниже живота стояли торчком, как палатка вокруг опорного шеста.
   — Плохо дело, Главный Пилот, — сказал он, подозрительно поглядев на радио, и принялся соскребать дерьмо со штанов.
   — И это все, что ты можешь сказать?
   — Я хотел сказать, что, если радио мертво, нам отсюда не выбраться до глубокой зимы, так ведь? И это плохо, потому что…
   — Нет. Мы вылечим радио. Поройся в своей памяти. Может быть, ты когда-нибудь видел, как технарь лечит робота; может, вспомнишь что-нибудь из того, что знал в детстве.
   — Только не я, Главный Пилот. — Бардо засмеялся, и я тоже, потому что на планете Летний Мир, где он провел свое детство, нет ни технарей, ни роботов. Тамошние вельможи не пользуются сколько-нибудь сложными механизмами, справедливо опасаясь власти технарей и программистов, знающих куда больше, чем они сами. На Летнем Мире вместо машин работают люди. — Я помню, когда рабы на наших фамильных рудниках становились калеками — не смотри на меня так, Мэллори, я ничего не мог с этим поделать, — мы продавали их живодерам-резчикам, которые брали у них органы. Машины я увидел только в Городе.
   Мать, состроив возмущенную гримасу в адрес Бардо, спросила Соли:
   — Неужели ты вправду надеешься вылечить радио? Даже если мы вспомним функции всех его деталей, разве сможем вылечить хоть одну? Где у нас инструменты, где знания? Пока мы не впечатали себе умение обрабатывать кремень, мы даже зазубренный наконечник копья не сумели бы обтесать.
   — Возможно, — согласился Соли, и мать, прищурившись, тут же ввернула:
   — Главный Пилот всегда критически относился к людям, пробующим совершить невозможное.
   Глаза Соли превратились в голубые щелки, но он промолчал.
   Жюстина все это время внимательно разглядывала радио, и внезапно ее гладкие загорелые щеки дрогнули в улыбке.
   — Я, конечно, не уверена, насколько можно полагаться на детские воспоминания. Особенно если это воспоминания о том, что нам когда-то рассказывали… но ты помнишь, Мойра, как в детстве мама водила нас в музей на Рюэде? Не помнишь? А я вот помню, и там был стенд с древней электроникой. — Она осторожно потрогала крошечный металлический кружок в механизме радио. — Я могу ошибаться, но вот это, кажется, называется диодом или триодом. Не помню, как именно, зато помню, что детали, называемые детекторными диодами, формируют радиосигналы. Или это выходные диоды? Право же, не помню.
   Соли впился в нее взглядом, как талло в полярного зайца.
   — Постарайся вспомнить.
   Жюстина с улыбкой коснулась его запястья.
   — Зачем мне стараться, Леопольд, — ведь ты и сам видел такие экземпляры в музеях Города? Ты интересовался такими вещами, когда мы поженились, — забыл разве?
   Соли, чье лицо внезапно утратило все краски, потер глаза и вздохнул.
   — Да, припоминаю смутно — но это было так давно. — Он закрыл глаза, сморщившись, словно от головной боли, задержал дыхание и наконец сказал: — Твоя правда. Около Гиацинтовых Садов есть зал, где полно таких вот деталей. — Я впервые видел его смущенным. — Но как они называются и для чего служат — забыл начисто.
   — Мнемоники говорят, что память может прятаться, но никогда не исчезает, — напомнил я ему.
   — Да — мнемоники действительно так говорят.
   — Их подготовка не так уже отличается от нашей, — заметила Жюстина. — Некоторые принципы одинаковы — так сказал мне однажды Томас Раин на Северном катке. Жюстина, сказал он… в общем, я не буду пересказывать все, что он говорил, но суть такова: все, что мы когда-либо видели, слышали или чувствовали, и все наши мысли записываются где-то в памяти, и каждый может прочесть это, если владеет секвенсированием — так выразился Томас — и воображением; это и есть два их принципа, имеющих сходство с нашими.
   Взор Соли устремился в прошлое.
   — Чтобы пилот мыслил, как мнемоник? Возможно ли это? Что ж, шанс есть.
   Он закрыл глаза и погрузился в двадцатое из шестидесяти четырех состояний холлнинга, называемое у пилота ассоциативной памятью. Оттуда он перешел в стадию воображения, где и провел почти всю ночь. (Лишь несколько лет спустя, на морском льду, он дал мне полный отчет в своих изнурительных трудах. Той ночью мне казалось, что он то ли спит, то ли отдыхает в позиции ожидания.) Он попытался вызвать в памяти образы того, что видел сто лет назад, не владея при этом искусством мнемоников переводить образы из химической, обонятельной памяти в эйдетическую. Мнемоники учат, что запахи часто служат ключом к дальнейшим секвенциям памяти, поэтому Соли пытался освежить свою память, нюхая арсенид галлия и германий, которые соскреб с радиодеталей. Он прибег к помощи логической памяти — он очень старался осуществить то, чему его не учили, так старался, что голова его к концу ночи стала падать на грудь, а пальцы так вцепились в радио, что на них проступила кровь. Жюстина шепнула мне, что он делает это, потому что злится на собственную несостоятельность.
   Наконец он открыл глаза, и мне не понравился его взгляд, особенно когда Соли перевел его с меня на мою мать.
   — Радио мертво, — объявил он, — и вылечить его нельзя.
   — Вот горе, — сказал Бардо.
   — Когда мы вернемся в Город, каждый, кто хоть пальцем прикасался к радио, предстанет перед акашиками. Мойра права: радио кто-то убил — возможно, для того, чтобы погубить нашу экспедицию, отрезав нам обратный путь. Я клянусь: виновник будет изгнан из Города, кем бы он ни был.
   Я переглянулся с матерью. Неужели кто-то, даже если это Соли, способен подозревать, что один из нас станет подвергать свою и чужую жизнь опасности, саботируя собственную экспедицию?
   В предрассветных сумерках мы обсудили, кто бы мог убить радио. Бардо заметил, что многие — например, торговые пилоты с Тира — не желают, чтобы наш Орден получил доступ к секретам Эльдрии, в чем бы эти секреты ни заключались.
   — И есть инопланетяне вроде даргинни, которые ревнуют к людям, заявляющим, что Эльдрия оказала предпочтение человеческому виду. Даргинни, скутари и прочие. На человеческих планетах тоже полно религиозных организаций, готовых убивать, лишь бы их мелкие таинства не померкли перед более великим. Вспомним Небесные Врата, Веспер и даже Ларондисман. А искусственные миры Двойной Ауда? Да Бог ты мой…
   — Да, врагов у нас хватает, — сказал Соли, — но к своим личным вещам мы их не допускаем, верно?
   — Ну, в общем-то, да, Главный Пилот. — Бардо задумчиво пожевал усы и задал вопрос, который у каждого вертелся на языке: — Что же мы дальше будем делать, Главный Пилот?
   Мы все выжидательно посмотрели на Соли.
   — На это трудновато ответить из-за несдержанности Мэллори. Надо крепко подумать, ждать ветрореза или нет.
   Надо сказать, что Соли предвидел возможность потери одних-двух нарт (а с ними и радио). Потому он договорился, что ветрорез будет ждать нас в месте нашей высадки к югу от острова, если нам не удастся радировать в Город. Машина должна была вылететь к нам в первый день глубокой зимы — примерно через двести дней.
   — Так долго ждать нельзя, — решил Соли, — поскольку мы перестали быть здесь желанными гостями. Лучше всего, возможно, было бы выехать сегодня. Можем отправиться на восток к Внешним Островам и подождать там, когда море вскроется. А будущей зимой, когда оно опять замерзнет, мы проделаем остаток пути к Городу.
   Но Бардо этот план не понравился, и он сказал:
   — А если на Внешних Островах есть будет нечего? Если море вскроется рано, до ложной зимы? Если…
   — Мы же теперь алалои, разве нет? — насмешливо бросил Соли. — И должны быть приспособлены для того, что у алалоев получается лучше всего — для выживания. Так что мой план всем хорош. Выедем, как только уложим нарты.
   — А вдруг начнется буря, — настаивал Бардо, — вдруг мы заблудимся?
   — Мы, помимо прочего, еще и пилоты. Будем ориентироваться по звездам — авось не заблудимся.
   Катарина все это время молчала. Она сидела на постели, расчесывая пальцами волосы, глядела в огонь костра и не принимала участия в наших спорах. Но когда Соли начал собирать шкуры, она подошла к нему и накрыла его пальцы своими — я впервые видел, как она к нему прикоснулась.
   — Это неразумно, отец, — ехать на восток, когда…
   — Когда что?
   — То есть ты и все остальные могут ехать на восток и голодать там, но я не могу…
   — Почему не можешь?
   Она копнула носком ноги снег.
   — Потому что я беременна.
   В хижине настала почти абсолютная тишина, как в глубоком космосе. Соли уставился на Катарину, Жюстина широко раскрыла глаза. Я тоже смотрел на Катарину.
   — От кого? — спросил наконец Соли. Мне тоже желательно было это знать. — От Лиама?
   — Неизвестно.
   — Что ты сказала?
   — Откуда мне знать, от кого… Я ведь со многими мужчинами имела дело.
   Соли стиснул кровоточащие пальцы другой рукой.
   — Но ведь есть же способы… меры, которые принимают женщины…
   — Я не нарочно, отец.
   — Как это неосторожно с твоей стороны!
   — Что случалось, случится опять, — с улыбкой сказала она. — Что будет, то было.
   — Скраерский треп — вечно это скраерский треп.
   — Я сожалею, отец.
   Она снова накрыла его руку своей. Он отвернулся и сказал, глядя в потолок:
   — Какая, собственно, разница, кто отец? Надо возвращаться в Город, чтобы ты рожала в нормальных условиях. Когда срок?
   — Если брать наиболее вероятный день, это случится семнадцатого числа глубокой зимы.
   — Тогда мы останемся здесь до девяносто третьего и встретим ветрорез в первый день глубокой зимы. Мэллори извинится за свою провинность. Заключим с хозяевами мир и будем жить мирно, насколько это возможно. — Он повернулся к радио, капая кровью на детали. — Да, Мэллори извинится и будет сдерживать себя, чтобы мы могли жить спокойно.
   В тот же день я пошел к Лиаму и извинился за то, что поднял на него копье. Это было тяжело, потому что он отказался встретиться со мной один на один. Я извинялся перед Юрием, Аналой, Висентом, Сейвом, Лилуйе — перед всеми мужчинами и женщинами Манвелины. Под конец я извинился перед Соли — если, конечно, он расслышал то, что я сказал. Сидя в хижине с радио на коленях, он прошептал:
   — Вернемся в Город, проведем генотипирование и выясним, кто отец.
   После этого я попытался уснуть, но не смог. Я лежал весь день, слушая, как воет снаружи буря, и думая, не мой ли ребенок растет в животе у Катарины.

15
ГЛАЗА СКРАЕРА

   Коль вы способны, сев времен провидя,
   Сказать, чьи семена взойдут, чьи — нет,
   Судьбу и мне откройте — мне, кому
   Ваш гнев не страшен, ваших благ не нужно.
Шекспир, фабулист Века Открытий. «Макбет»
 
   И мы стали жить с деваки мирно, хотя этот мир зачастую был худым. Время шло быстро. Бури средизимней весны сменились ясными, сухими днями ложной зимы. Когда море вскрылось и лед растаял, мы начали бить в прибрежных водах идущую косяками треску, а на суше охотились на шегшея. Мы загнали небольшое стадо, заставив его прыгнуть с утеса, и это избавило нас от голода. Еды было много, солнце пригревало, и я не обращал внимания на угрюмые взгляды, которые бросал на меня Лиам всякий раз, когда наши дорожки пересекались, будь то в пещере или в лесу. Я старался отгонять от себя мысли о чем-то неотвратимом, одолевавшие меня при виде Катарины. Живот ее рос с каждым днем. Я тысячу раз задумывался о том, чье семя там внутри, и не мог дождаться, когда мы вернемся в Город. Там я отнесу ребенка к мастер-расщепителю, и он скажет мне, кто отец — я или кто-то другой.
   Вопрос отцовства беспокоил не меня одного. Лиаму и еще нескольким мужчинам тоже явно было небезразлично, чей это ребенок. Но их интерес во многом отличался от моего. Они мало что смыслили в генетике, и биологическое происхождение их детей никого не волновало. У деваки было так много общих генов, что они справедливо смотрели на всех детей племени как на родных сыновей и дочерей. Они, конечно, признавали, что отцом по крови может быть только один мужчина, но настоящее значение для них имел только брак. Всем было любопытно, когда у Катарины настанет срок и кто на ней женится, став тем самым законным отцом ребенка. Все полагали, что это будет Лиам, и Юрий не раз приходил к Соли, чтобы договориться о союзе между нашими семьями.
   — Нехорошо, когда у ребенка нет отца, — сказал он однажды после удачной охоты. — Ты сам видишь, как весело вместе Лиаму и Катарине — и кто их за это упрекнет? Катарина красивая женщина, а сын мой красивый мужчина, и они народят много красивых детей, если поженятся.
   — Да-да, — отвечал каждый раз Соли. — Там видно будет.
   Эти разговоры так его нервировали, что он избегал Юрия, как только мог. И часто всю ночь просиживал над радио, пытаясь вспомнить, как оно работает. Глядя на спящую Катарину, он думал свои угрюмые думы. Однажды моя мать поймала его на этом, но истолковала его взгляд совершенно неверно. Я сидел у горючих камней и слышал, как она сказал Соли:
   — Катарине надо бы сделать аборт. Вот о чем ты думаешь, и мы все тоже. Раз отец неизвестен, нужно избавиться от плода. Есть способы, алалойские способы. Корень волчьего куста вызывает естественный выкидыш.
   Соли застыл, не глядя на мать, а потом прошептал:
   — Уйди отсюда. Уйди.
   Если бы он в нее плюнул, матери, думаю, было бы легче. Больше всего она ненавидела, когда ею пренебрегают (и в этом очень походила на Соли). Не могу описать выражения, которое появилось у нее на лице после того ответа.
   Обычно она ставила самообладание превыше всего, но в ту ночь не сумела скрыть стыда, ярости, страха и других темных эмоций, которые я не смог распознать. С подергивающимися веками она произнесла загадочные слова:
   — Главный Пилот считает себя святым, но есть кое-что, чего ты не знаешь.
   Я по сей день думаю, что мы могли бы избежать катастрофы, если бы у нас хватило предусмотрительности уехать сразу, как только выяснилось, что радио мертво, и если бы у некоторых из нас было бы больше выдержки. (Катарина определенно не согласилась бы со мной: случилось то, что случалось всегда, сказала бы она, и семена несчастья были посеяны еще до нашего рождения — а может быть, и до рождения звезд.) Откуда в нас эта почти безграничная способность обманывать себя и говорить на черное, что оно белое?. Почему я вбил себе в голову, что деваки — добрые, умеющие прощать люди, ценящие покой и гармонию превыше всего? Вернее сказать, почему я думал, что они всегда бывают такими (потому что они в самом деле были добры, а их умение прощать должно было однажды тронуть меня до слез)? Почему я составил себе о них такое простое понятие? Почему не видел их такими, как есть?
   Верить в то, что другие разделяют твои чувства и мысли, — самая распространенная ошибка как у человека, так и у других разумных существ. Я тоже совершил эту ошибку, несмотря на то что испытал в Тверди — а может быть, как раз из-за этого. Мне довелось побывать внутри сознания инопланетянки Жасмин Оранж — насколько же, казалось бы, проще было мне понять первобытных людей, с которыми я прожил полгода. И мне казалось, что я понимаю их досконально. Я вел жизнь алалоя и думал, что воспринимаю эту жизнь так же, как они. Взять хотя бы их отношение к прекрасному. Разве во время охоты в лесу они не любили, как любил и я, хруст под лыжами, морозную свежесть воздуха, лай собак, заметенные снегом ели, крики гагар? Они, безусловно, были ближе к жизни, чем цивилизованные люди, во многом счастливее, чем они, а порой и человечнее. (Я тоже был по-своему счастлив в их горах, несмотря на мелкие пакости вроде вшей, грязи и кровяного чая. До сих пор не могу понять, как я сумел привыкнуть ко всему этому.) Были моменты в лесу или на берегу холодного океана, когда я впервые в жизни чувствовал, что живу. Какая ирония, что я приехал на этот остров, чтобы найти секрет жизни в людских телах, а нашел его в шуме волн, в криках гагар и полярных гусей, во всех реалиях дикой природы. Каким далеким и бессмысленным представлялся мне тогда наш поиск. Что такое божественная мудрость, записанная в хромосомах человека, по сравнению с неизмеримо более великой мудростью мира? Я открыл в себе твердую решимость жить так полно, как только это возможно. Я радовался, разводя костер и глядя, как тают в нем снежинки, находил радость в еде, совокуплении и даже в охоте — и мне верилось, что деваки разделяют эту радость, что ради нее они и живут. Гармония, мир, радость — вот элементы жизни, протекающей на лоне природы.
   Но жизнь состоит не из одних радостей. Деваки это понимали, и я в глубине души понимал тоже, но понимать и принимать — разные вещи. В этом и заключалась суть моего сомнения, моей близорукости, моей ошибки: в природе существует не только радость, но и насилие, и трагедия. И вот того, как могут деваки мириться с ее трагедиями и даже приветствовать их, я как раз и не понимал. Я неверно оценивал их любовь к гармонии, к мировому порядку, который они называли халла. Я думал, что мир и всепрощение — основа взаимоотношений между всеми людьми Десяти Тысяч Островов. Я плохо разбирался в самом понятии халла, которое имеет порой страшный смысл.
   Я всегда считал величайшей трагедией жизни то, что она неизбежно приводит к смерти. Даже к тем, кто умирает с запозданием, смерть когда-нибудь, да приходит. Как бы это ни было мне неприятно, я должен рассказать здесь о смерти Шанидара, поскольку именно это событие и то, что за ним последовало, привело меня к открытию, на что способны деваки ради сохранения своего халла-отношения к миру.
   Начало зимы обычно бывает временем прохладных ясных дней и студеных ночей. Снег вдет чрез два дня на третий, укрывая землю мягкими пушистыми складками. Но где-то раз в десять лет зима приходит внезапно и действует круто. Морозы трещат весь день, а снега нет как нет. К тому времени, когда мы прожили у деваки уже около двухсот дней, сильно похолодало, и все говорили, что нас ждет именно такая зима, которая бывает каждые десять лет. Деваки были веселы, потому что собрали хороший урожай орехов бальдо, сложив его в кожаные мешки, наморозили трески и другой рыбы, накоптили шегшеевого мяса, запасли гагачьи яйца и жареную шелкобрюшину. Особенно радовались старики, проголодавшие всю прошлую зиму, — все, кроме Шанидара, чье усталое тело не держало больше никакой пищи. На пятьдесят третий день он стал жаловаться на жгучую боль в животе. Я приходил к нему и пытался кормить его яйцами всмятку, но безуспешно. Он таял, и его желтая кожа обтягивала кости. Шли дни, и я дивился, как он еще жив, а он шутливо говорил, что некоторые люди способны питаться воздухом. Временами его одолевал кашель, и он не мог говорить. Я не понимал, что его держит, какой внутренний огонь позволяет ему пережить все отпущенные сроки.
   Конец приближался медленно. На восемьдесят второй день у него началась кровавая рвота. Два дня он даже пить не мог, и не оставляло сомнений, что третий станет для него последним. Он попросил меня вынести его из пещеры на воздух, и я исполнил его просьбу. Даже завернутый в несколько шкур, он был легок, как ребенок, как будто большая его половина уже перешла на ту сторону дня. Я посадил его перед кострами у входа. Его глаза — только они еще могли двигаться — следили за облаками высоко в небе.
   — Мэллори Тюленебой — добрый человек, — сказал он и закашлялся.
   Я подложил в огонь хворосту и спросил:
   — Тепло ли тебе?
   — Знаешь, я не чувствую больше своего тела, потому и не могу сказать, холодно мне или нет. — И тут же: — Нет, мне холодно, так холодно, точно я в прорубь провалился.
   Я набросал в костер столько дров, что огонь загудел. Оранжевые языки лизали скалу у входа, и снег вокруг кострища растаял на четыре фута. Жар опалял мне лицо. Мы сидели, прислонившись к теплой скале, и смотрели на длинный снежный склон, сбегающий к лесу.
   — Так лучше; хорошо, когда тепло. А долго ли еще до того, как звезды выйдут?
   — Недолго, — солгал я.
   Мы сидели там весь мучительно долгий день, обсуждая беременность Катарины и прочие дела племени. Шанидар любил поговорить, хотя уже так ослаб, что едва дышал, и ему приходилось делать долгие паузы. Деваки, ходившие мимо, старательно огибали нас. Женщины, таскавшие глыбы снега, из которого натаивали воду для питья, поглядывали на нас особенно подозрительно, как будто мы были волками, задумавшими украсть у них детей. В предыдущие дни они то и дело шептались и покачивали головами по поводу моих визитов к Шанидару — не могли, видно, в толк взять, зачем я трачу время на человека, не умершего в свое время. Я, поддерживая костер и глядя, как сморщенные губы Шанидара пытаются что-то выговорить, задавал себе тот же вопрос.
   Наконец стемнело и взошли звезды — блестящие льдинки на черной шубе ночи.
   — Лозас шона, — сказал Шанидар, глядя на них своими полуослепшими глазами, закашлялся и выдохнул: — Как я люблю эти огни! Не подбросишь ли еще дров, а то холодно что-то? Я думаю, в эту глубокую зиму морозы ударят рано. Теперь зима только началась, а вон как студено уже. Мэллори, у меня ресницы смерзаются — протри мне глаза, а?