Даже не бросив прощальный взгляд на тартану, сопровождаемая Джузеппе Марианна расположилась под балдахином с занавесками, где пассажиры заняли места на широком низком диване с двойной спинкой, и под ударами длинных весел гондола заскользила по черной воде. Она направилась в узкий канал мимо собора, чьи золотые кресты молчаливо продолжали наблюдать за здоровьем Венеции со времени великой чумы XVII столетия.
   Джузеппе нагнулся и хотел задернуть занавески из черной кожи.
   — Чего вы опасаетесь? — с презрением бросила Марианна. — Я не знаю этот город, и никто в нем не знает меня. Дайте возможность хотя бы посмотреть на него!
   Он мгновение колебался, затем с покорным вздохом откинулся на свое место рядом с молодой женщиной, оставив занавески в покое.
   Гондола повернула и понеслась по Большому Каналу.
   Теперь Марианна убедилась, что великолепный призрак — это оживленный город. Многочисленные лампы, горевшие за окнами дворцов, разгоняли окружающий мрак, вызывая на переливающейся воде золотые блестки. Из открытых в тепло майской ночи окон доносились обрывки разговоров, звуки музыки Большой готический дворец лил свет на оркестр, играющий вальс перед садом, чьи разросшиеся своды окунались в канал. Сбившиеся в группу несколько гондол приплясывали в такт музыке возле величественных ступеней лестницы, поднимавшейся, казалось, с самого дна.
   Из глубины своего темного убежища пленница Джузеппе видела женщин в сверкающих туалетах, элегантных мужчин вперемежку с мундирами всех цветов, среди которых белые австрийские не были исключением. Ей показалось, что она ощущает аромат духов, слышит веселый смех. Праздник!.. Жизнь, радость!.. И вдруг ничего не осталось, кроме ночи и неясного запаха тины: резко повернув, гондола вошла в узкий проход между безмолвными фасадами.
   Как в плохом сне, Марианна разглядывала зарешеченные окна, украшенные гербами двери, облупившиеся стены, но также и изящные мостики, под которыми призраком проскальзывала гондола.
   Наконец они оказались у красной, увитой плющом стены набережной, против обсаженного цветами каменного портала с двумя варварскими светильниками из кованого железа.
   Хрупкое суденышко остановилось. Марианна поняла, что на этот раз они добрались до цели путешествия, и ее сердце пропустило один удар… Снова она оказалась у князя Саит'Анна.
   Но на этот раз ни один слуга не ждал ее ни на позеленевших ступенях, уходивших в воду, ни в небольшом саду, где вокруг высеченного в виде шкатулки колодца густая зелень, казалось, растет просто из древних камней. Никого не было также и на красивой лестнице, ведущей к изящной колоннаде готической галереи, за которой освещенные изнутри красные и синие витражи сияли, как драгоценности.
   Без этого света можно было подумать, что дворец безлюден…
   Однако, поднимаясь по каменным ступеням, Марианна на удивление быстро вновь обрела все свое мужество и боевой дух. С ней всегда бывало так, непосредственная близость опасности возбуждала ее и возвращала равновесие, утраченное в ожидании и неуверенности. И она знала, она чувствовала своим почти животным инстинктом, что за прелестью этого жилища прошлого века таится угроза… будь это только пугающая память о Люсинде-колдунье, которой, вполне возможно, когда-то принадлежал этот дом.
   Если хорошо вспомнить то, что рассказывала ей Элеонора, это и был дворец Соренцо, родной дом ужасной княгини. И молодая женщина приготовилась к борьбе…
   Пышность открывшегося перед ней вестибюля перехватила ей дыхание. Большие позолоченные корабельные фонари, великолепно исполненные и, безусловно, взятые со старинных галер, вызывали переливчатую игру красок на разноцветных мраморных плитках пола, цветущих, словно персидский сад, и золоте длинных расписных балок потолка. Вдоль покрытых шеренгой высоких портретов стен внушительные украшенные гербами деревянные скамьи чередовались с порфировыми консолями, на которых вздымались паруса уменьшенных копий каравелл. Что касается портретов — они все представляли мужчин или женщин, одетых с невероятной пышностью. Среди них были даже два дожа в парадных костюмах, с золотой коронкой на голове, с надменными лицами.
   Морское призвание этой галереи было очевидным, и Марианна с грустью подумала, что Язону или Сюркуфу обязательно понравился бы этот посвященный морю дом.
   К несчастью, он оставался безмолвным, как гробница.
   Не слышалось никакого шума, кроме шагов вошедших. И это действовало так угнетающе, что сам Джузеппе не выдержал. Он кашлянул, словно придавая себе смелости, затем, направившись к двустворчатой двери посередине галереи, зашептал, как в церкви:
   — Моя миссия кончается здесь, госпожа! Могу ли я надеяться, что госпожа не сохранит слишком дурных воспоминаний…
   — Об этом восхитительном путешествии? Будьте спокойны, я буду всегда вспоминать о нем с громадным удовольствием… если у меня будет время вспоминать о чем-нибудь! — добавила она с горькой иронией.
   Джузеппе молча поклонился и ушел. А тем временем дверь с легким скрипом отворилась, но, по-видимому, без помощи человеческих рук.
   Установленный посреди аала внушительных размеров, показался стол, полностью сервированный, причем с неслыханной роскошью. Это была настоящая выставка драгоценного металла: золото чеканных тарелок, приборов, кубков с эмалью, инкрустированных ваз с великолепными алыми розами и больших канделябров, чьи ветви изящно изогнулись с их грузом горящих свечей над этим поистине варварским великолепием, словно вбирающим в себя весь свет, оставляя в тени обтянутые старинными коврами стены и бесценные статуи у высокого камина.
   Это был стол, приготовленный для праздничной трапезы, но Марианна вздрогнула, заметив, что он накрыт для двоих… Итак, все-таки князь решил в конце концов показаться. Иначе что другое могли бы значить эти два прибора? И она окажется наконец лицом к лицу с ним, увидит его в скрытой до сих пор ужасной, может быть, реальности? Или же он по-прежнему будет все время оставаться в своей белой маске?..
   Вопреки своей воле молодая женщина почувствовала, как коготки страха впились в ее сердце. Она теперь давала себе отчет, что если ее естественное любопытство настойчиво побуждало проникнуть в окружавшую ее странного супруга тайну, то после колдовской ночи она испытывала инстинктивную боязнь оказаться лицом к лицу с ним… наедине с ним. Однако этот украшенный цветами стол не предвещал грозных намерений. Он был такой соблазнительный… словно для влюбленных.
   Дверь, через которую вошла Марианна, закрылась с таким же легким скрипом. В тот же момент другая дверь, узкая и низкая, отворилась возле камина, медленно, очень медленно, как в хорошо поставленной театральной драме.
   Замерев на месте, с расширившимися глазами, повлажневшими висками и переплетенными стиснутыми пальцами, Марианна смотрела, как она поворачивается на петлях, словно смотрела на дверь гробницы, из которой должен появиться призрак.
   Показалась блестящая фигура, слишком далеко от стола, чтобы различить, кто это, освещенная только со спины светом из соседней комнаты: фигура дородного мужчины в длинном, расшитом золотом одеянии. Но Марианна сразу заметила, что это не изящный хозяин Ильдерима. Этот был ниже ростом, тяжеловеснее, менее благородным. Он проник в столовую, и молодая женщина с недоверием и возмущением узнала Маттео Дамиани, одетого как дож, приближающегося к сияющему золотом столу.
   Он улыбался…

ГЛАВА III. РАБЫНИ ДЬЯВОЛА

   Со спрятанными в широких рукавах его далматинки руками управляющий и доверенное лицо князя Сант'Анна торжественным шагом подошел к одному из больших красных кресел, обозначавших места за столом, положил на спинку покрытую перстнями руку и указал на другое жестом, который хотел быть благородным и учтивым. Его блаженная улыбка казалась приклеенной к лицу, словно маска.
   — Прошу вас садиться, и поужинаем!.. Долгое путешествие должно было вас утомить.
   На мгновение Марианне показалось, что ее глаза и уши сыграли с ней дурную шутку, но она тут же убедилась, что это не причудливый сон.
   Перед ней действительно стоял Маттео Дамиани, подозрительный и опасный служитель, жертвой которого она едва не стала в ту отвратительную ночь.
   Впервые она снова видела его после того безумия, когда он, погруженный в транс, приближался к ней с протянутыми руками, со смертью в глазах, в которых не было ничего человеческого… Без вмешательства Ильдерима и его потрясающего всадника…
   Но при воспоминании о пережитом тогда ужасе страх молодой женщины стал сменяться паникой. Ей необходимо ценой невероятного усилия если не усмирить ее, то хотя бы попытаться скрыть. С подобным человеком, тревожащее прошлое которого ей известно, единственной возможностью легко отделаться было скрыть внушаемый им страх. Если он заметит, что она боится его, ее инстинкт подсказывал, что она погибла.
   Она еще не поняла, ни что произошло, ни каким чудом Дамиани может так важничать в костюме дожа (она заметила такое же роскошное одеяние на одном из портретов в вестибюле) в сердце венецианского дворца и представляться хозяином, времени для догадок не было.
   Молодая женщина инстинктивно перешла в атаку. Спокойно скрестив руки на груди, она с видимым пренебрежением оглядела самозванца. Между густыми длинными ресницами ее глаза сощурились до того, что превратились в узкие зеленые щелочки.
   — Разве карнавал в Венеции продолжается до мая, — спросила она сухо, — или вы собираетесь на бал-маскарад?
   Очевидно, захваченный врасплох ее ироническим тоном, Дамиани, не ожидавший атаки с этой стороны, бросил на свой костюм неуверенный, почти смущенный взгляд.
   — О! Эта одежда? Я надел ее в вашу честь, сударыня, так же как я приготовил этот стол, чтобы отпраздновать с максимальным блеском ваше прибытие в этот дом. Мне казалось…
   — Я, без сомнения, плохо расслышала, — оборвала его Марианна, — или же вы забылись до такой степени, что решили подменить вашего хозяина? И между прочим, потрудитесь объяснить, кто Вам позволил обращаться ко мне во втором лице, словно вы мне ровня? Придите в себя и прежде всего скажите, где князь? И как произошло, что донна Лавиния до сих пор не пришла ко мне?
   Управляющий подтянул стоящее около него кресло и упал в него так грузно, что оно застонало под его тяжестью. Он пополнел после ужасной ночи, когда, оторванный от своих оккультных опытов, в ярости пытался убить Марианну. Римская маска, придававшая тогда его лицу некоторое благородство, заплыла жиром, и его волосы, еще недавно такие густые, заметно поредели, в то время как перстни, с претенциозной щедростью покрывавшие его пальцы, буквально впились в них.
   Но смех, который вызывал этот грузный и стареющий человек, замирал на губах при виде его тусклого наглого взгляда.
   «Взгляд змеи!»— подумала молодая женщина с дрожью отвращения перед выражавшейся в нем холодной жестокостью.
   Недавняя улыбка исчезла, словно Маттео счел бесполезным прятаться за ней. Марианна поняла, что это неумолимый враг. Поэтому она не особенно удивилась, услышав, как он пробормотал:
   — Эта дурочка Лавиния! Можете помолиться за нее, если хотите! Что касается меня, то мне надоели ее иеремиады святоши, и я ее…
   — Вы убили ее? — воскликнула Марианна, одновременно возмущенная и охваченная горем, тем более горьким самой неожиданностью, что добрая женщина занимала значительное место в ее сердце. — У вас хватило подлости напасть на эту святую, которая никогда никому не сделала ничего плохого? И князь не прикончил вас, как бешеную собаку, каковой вы являетесь?
   — Для этого надо, чтобы у него была такая возможность, — вышел из себя Дамиани, вставая так резко, что тяжелый стол покачнулся и стоящие на нем золотые предметы столкнулись и зазвенели. — Я начал с того, что избавился от него! Пришло и мне время занять место, принадлежащее мне по праву старшинства! — добавил он, при каждом слове стуча кулаком по столу…
   На этот раз удар достиг цели… Так резко, что Марианна со стоном ужаса даже попятилась.
   Убит! Ее странный супруг убит!.. Убит князь в белой маске!
   Убит человек, который грозовым вечером взял в свою ее дрожащую руку, убит великолепный всадник, которым, несмотря на все ее страхи и неуверенность, она восхищалась!.. Это невозможно! Судьба не могла сыграть с ним такую подлую шутку.
   Едва шевеля губами, она промолвила:
   — Вы лжете!
   — Почему же? Потому что он был хозяин, а я раб? Потому что он вынудил меня к униженной, раболепной, недостойной жизни? Может быть, вы скажете, какая достойная причина могла помешать мне устранить эту марионетку? Я ни секунды не колебался перед убийством его отца, потому что тот довел до гибели женщину, которую я любил! Почему же я должен был пощадить того, кто явился первопричиной другого преступления? Я оставлял ему жизнь, пока он не мешал мне, пока я не был готов! Но с недавнего времени он стал мне мешать!
   Отвратительное чувство ужаса, гадливости и разочарования, а также, странное дело, сострадания и горя охватило молодую женщину. Все это было нелепым, бессмысленным и глубоко несправедливым. Человек, который добровольно согласился дать свое имя незнакомке, беременной от другого, пусть даже императора, человек, который принял ее, окружил роскошью и драгоценностями, кроме того, спас ее от смерти, не заслужил быть убитым руками безумного садиста.
   На мгновение, благодаря непогрешимой точности ее памяти, Марианна вновь увидела удаляющийся среди ночных теней парка двойной силуэт великолепного коня и его безмолвного всадника.
   Каким бы ни было скрытое уродство мужчины, он представлял тогда вместе с животным образ необычайной красоты, созданный силой и изяществом, навсегда запечатлевшийся в ее душе. И мысль, что этот незабываемый образ навеки уничтожен отверженным, погрязшим в пороках и преступлениях, была до такой степени невыносимой, что Марианна инстинктивно поискала вокруг себя какое-нибудь оружие. Она хотела свершить правосудие, немедленно, над этим убийцей. Она обязана это сделать ради того, кого — она теперь знала — ей нечего было бояться, кто, может быть, любил ее! Не заплатил ли он жизнью за свое вмешательство тогда ночью, в парке?
   Но сверкавшие на столе изящные ножи с золотыми лезвиями не годились для этого. Сейчас единственным оружием для княгини Сант'Анна остались слова, однако ими не поразишь этого отверженного, вряд ли особенно чувствительного к ним. Но продолжение последует, и Марианна про себя прошептала торжественную клятву.
   Она отомстит за своего супруга…
   — Убийца! — бросила она с отвращением. — Вы посмели убить человека, который доверял вам, того, кто полностью отдал себя в ваши руки, своего хозяина!
   — Здесь нет больше другого хозяина, кроме меня! — закричал Дамиани пронзительным фальцетом. — Это восстановление справедливости, ибо у меня было бесконечно больше прав на титул князя, чем у этого никчемного мечтателя! Вы не знали его, бедная дурочка, и это извиняет вас, — добавил он с самодовольством, которое довело до предела раздражение молодой женщины, — но я тоже Сант'Анна! Я…
   — Я все знаю! И чтобы быть Сант'Анна, недостаточно, чтобы от деда моего супруга забеременела несчастная полусумасшедшая, которая к тому же не противилась своему бесчестию! Надо иметь сердце, душу, достоинство! Вы же, вы только отверженный, недостойный даже ножа, которым вас зарежут, гнусное животное!..
   — Довольно!
   Он взвыл в пароксизме ярости, и его побледневшее жирное лицо залило желчью, но удар был нанесен, и Марианна с удовлетворением отметила это.
   — Довольно! — повторил он. — Кто вам сказал все это?
   Откуда вы знаете?
   Он говорил так, словно ему не хватало воздуха и он задыхался.
   — Это вас не касается! Я знаю, и этого достаточно вполне!
   — Нет! Придет день, когда вы мне скажете! Я сумею заставить вас говорить… ибо… теперь вы будете повиноваться мне! Мне, вы слышите?
   — Перестаньте молоть вздор и менять роли. Почему это я буду вам повиноваться?
   Злая улыбка скользнула по его искаженному лицу. Марианна ожидала язвительного ответа. Но так же внезапно, как он возник, гнев Маттео Дамиани исчез. Его голос обрел нормальное звучание, И он снова начал почти безразличным тоном:
   — Простите меня. Я позволил себе вспылить, но есть обстоятельства, о которых я не люблю вспоминать.
   — Может быть, но это не объясняет, ради чего я здесь, и поскольку, если я вас правильно поняла, отныне я… свободна в своих действиях, я буду вам признательна за прекращение нашей бесцельной встречи и возможность покинуть этот дом.
   — Об этом не может быть и речи. Не думаете же вы, что я приложил столько усилий, чтобы вас доставили сюда, оплатив дорогой ценой многочисленных, вплоть до ваших друзей, сообщников, ради сомнительного удовольствия сообщить, что ваш супруг больше ничего не может вам сделать?
   — Почему бы и нет? Не думаю, чтобы вы решились написать в письме, что вы убили князя. Ибо это так, не правда ли?
   Дамиани ничего не ответил. Явно нервничая, он взял из вазы розу и с отсутствующим видом стал крутить ее в пальцах, словно пытался сосредоточиться. Внезапно он решился.
   — Договоримся по-хорошему, княгиня, — сказал он тоном нотариуса, обращающегося к клиенту, — вы здесь, чтобы заключить договор, такой же, как у вас был с Коррадо Сант'Анна.
   — Какой договор? Если князь умер, единственный существующий договор, договор о нашем браке, потерял свою силу, по-моему?
   — Нет. Он женился на вас в обмен на ребенка, наследника имени и состояния князей Сант'Анна — Я утратила этого ребенка в результате несчастного случая, — вскричала Марианна с нервозностью, которую она не могла сдержать, ибо говорить на эту тему ей еще было тяжело.
   — Я не отрицаю возможной случайности и уверен, что вашей вины в этом нет. Вся Европа знает, как драматически закончился бал в австрийском посольстве, но в том, что касается наследника Сант'Анна, ваши обязательства остаются в силе.
   Вы должны произвести на свет ребенка, который сможет официально продолжить род.
   — Может быть, вам следовало позаботиться об этом до того, как вы убили князя?
   — Почему же? От него не было никакой пользы в атом отношении, ваш брак — лучшее тому подтверждение. Что касается меня, я, к сожалению, не могу открыто принять имя, принадлежащее мне по праву. Но мне нужен Сант'Анна, наследник…
   Цинизм и равнодушие, с которыми Дамиани говорил об убитом им хозяине, возмутили Марианну, ощущавшую, как ее постепенно охватывает смутный страх. Может быть, потому что она боялась понять подлинный смысл его слов, она вынудила себя сыронизировать:
   — Вы забыли только одну деталь: этот ребенок был от императора… и я не думаю, что у вас хватит смелости похитить его величество, чтобы доставить ко мне связанным по рукам и ногам.
   Дамиани покачал головой и направился к молодой женщине, тут же отступившей.
   — Нет. Нам надо отказаться от этой «императорской крови», так соблазнившей князя. Мы удовлетворимся семейной кровью для этого ребенка, которого я смогу воспитать по своему усмотрению и которому передам собранные за долгие годы богатства, тем более что он будет очень дорог мне, ибо он будет мой!
   — Что?..
   — Не делайте вид, что вы удивлены: вы уже прекрасно поняли! Только что вы обращались со мной как с ничтожеством, сударыня, но оскорбления не могут ни уничтожить, ни даже унизить такую кровь, как моя; даже если вам угодно ее отрицать, я все равно остаюсь сыном старого князя, деда несчастного безумца, с которым вы вступили в брак. Так что это я, княгиня, я — ваш управляющий, сделаю вам ребенка!
   Молодой женщине, возмущенной подобным цинизмом, потребовалось время, чтобы восстановить способность говорить. Ее недавнее суждение оказалось ошибочным: этот человек просто опасный безумец! Достаточно посмотреть, как он сжимает и разжимает свои толстые пальцы, все время машинально проводя языком по губам, как облизывающаяся кошка, чтобы в этом убедиться. Это маньяк, готовый на любое преступление, чтобы удовлетворить свою гордыню и чрезмерные амбиции, уже не говоря о его инстинктах.
   До ее сознания внезапно дошло, что она совсем одна перед этим человеком, явно более сильным, чем она, у которого, безусловно, есть сообщники в этом слишком безмолвном доме, хотя бы отвратительный Джузеппе… Он получил полную власть над ней, он мог овладеть ею силой! Единственным шансом было, может быть, попытаться запугать его.
   — Если бы вы хоть немного поразмыслили, вы сразу же увидели бы, что этот безумный проект неосуществим. Я приехала в Италию под особым покровительством императора и с очень важной целью, которую не в моей власти вам открыть. Но будьте уверены, что в настоящее время обо мне беспокоятся, меня ищут. Скоро будет уведомлен император. Неужели вы предполагаете, что он допустит мое исчезновение на длительный срок при более чем подозрительных обстоятельствах? Сразу видно, что вы его не знаете, и я бы на вашем месте десять раз подумала, прежде чем заполучить подобного врага!
   — Я далек от мысли вызвать недовольство могущественного Наполеона! Но дело обстоит гораздо проще, чем вы себе представляете: император вскоре получит послание от князя Сант'Анна с горячей благодарностью за возвращение ему супруги, ставшей бесконечно дорогой его сердцу, и с сообщением об их совместном отъезде в одно из дальних владений, чтобы ощутить наконец прелесть слишком долго откладывавшегося медового месяца.
   — И вы воображаете, что он удовлетворится этим? Он знает все о необычных обстоятельствах моей свадьбы. Поверьте, что он заставит провести расследование, и как бы далеко ни было указанное место, император проверит правдивость сообщения. Он не питал никакого доверия к уготованной мне здесь судьбе…
   — Может быть, но вполне возможно, что он удовольствуется тем, что ему напишут… особенно если это будут несколько слов от вас, полных естественного воодушевления, сообщающих ему о вашем счастье и умоляющих его о прощении. Не скупясь на расходы, я взял на службу также и одного очень умелого фальшивомонетчика!.. Венеция кишит художниками, но они умирают с голоду! Император поймет, поверьте мне: вы достаточно красивы, чтобы оправдать любое сумасбродство, даже такое, какое я совершаю в данный момент! Не проще ли всего, в самом деле, было бы для меня убить вас, затем, через несколько месяцев, предъявить новорожденного, чье появление на свет стоило жизни матери? В хорошей постановке это прошло бы без труда. Только с того дня, как старый безумец кардинал привез вас на виллу, я желаю вас, как не желал еще никого. В тот вечер, вспомните, я спрятался в вашей комнате в то время, когда вы сбрасывали свои одежды… в вашем теле не было уже тайн для моих глаз, но руки мои еще не могли ощутить ваши округлости. И после вашего отъезда я жил только в ожидании момента, который приведет вас сюда… в мои руки. Это ваше прекрасное тело даст мне ребенка, которого я хочу. Ради этого стоит рискнуть всем, не правда ли? Даже недовольством вашего императора! Прежде чем он вас найдет, если ему это вообще удастся, я буду обладать вами десятки раз и плод созреет в вас под моим присмотром!.. Ах, как я буду счастлив!..
   Он снова стал приближаться к ней. Его дрожащие, покрытые каменьями пальцы протянулись к тонкой фигурке молодой женщины, которая, ужаснувшись при одной мысли об их прикосновении, отчаянно искала выход, отступая в тень зала. Но, кроме уже упоминавшихся двух дверей, другого пути не было…
   Тем не менее она попыталась достичь той, через которую вошла. Возможно, она не заперта и удастся стремительное бегство, даже если придется броситься в черную воду канала. Но враг разгадал ее мысли. Он разразился смехом.
   — Двери? Они открываются только по моему приказу! Бесполезно стучать по ним! Вы только напрасно пораните ваши прелестные пальчики! Полноте, милая Марианна, где же ваша логика и чувство реальности? Не благоразумней ли согласиться с тем, чего не избежать, особенно когда можно многое выиграть? Кто вам сказал, что, отдавшись моему желанию, вы не сделаете из меня самого покорного из рабов, как это некогда сделала донна Люсинда? Я знаю любовь… до ее самых сокровенных и безумных тайн. Это она меня им научила. За неимением счастья вы получите наслаждение.
   — Не подходите! Не прикасайтесь ко мне!
   На этот раз ее охватил ужас, настоящий ужас! Маттео больше не владел собой. Он ничего не слушал, ничего не слышал. Он приближался неумолимо, и в этом бездушном механизме со сверкающими глазами было что-то дьявольское.
   Чтобы ускользнуть от него, Марианна отбежала за стол, сделав его своим оплотом. Ее взгляд остановился на увесистой золотой солонке, подлинном шедевре чеканки: две нимфы, обнимающие статую Пана. Это произведение искусства, безусловно, вышло из-под неподражаемого резца Бенвенуто Челлини, но Марианна нашла в ней только одно достоинство: она должна быть тяжелой. Дрожащей рукой она схватила ее и бросила в своего обидчика.
   Резкое движение в сторону спасло того, и солонка, пролетев на волосок от его уха, упала, разбивая мраморные плитки. Цель не была достигнута, но, не давая врагу опомниться, Марианна уже схватила двумя руками один из тяжелых канделябров, даже не ощущая боли от горячего воска, полившегося ей на пальцы.