– Продолжайте, – сказал Бренден. – Лю­тер, забери кобылу.
   Он бросил взгляд на индейца и добавил:
   – Тело оставьте тут. Может, это отобьет охо­ту разбойничать у других краснокожих.
   – Папа, не смей делать этого! – произнесла Кэтлин, схватив отца за руку. – Нельзя вешать человека только за то, что он, возможно, украл лошадь. Даже если он и украл эту кобылу, то не у нас. Ты не имеешь права быть и судьей, и присяжным, и прокурором.
   – Черт возьми, Кэтлин, на западе легче бы дышалось, если бы всех индейцев убили и за­копали, и ты это знаешь.
   О да, она согласна с отцом всем сердцем, но нельзя позволить, чтобы он повесил этого ин­дейца. Она не могла объяснить, почему даже мысль о смерти индейца казалась ей такой не­выносимой.
   – Убийство этого индейца не вернет Арло и Моргана, – тихо сказала она.
   Весь пыл Брендена пропал. Да, смерть ин­дейца не вернет ему сыновей и не залечит рану в сердце. Он взглянул на Кэтлин. Это было все, что у него осталось, и он так любил ее… Он не мог допустить, чтобы она думала о нем плохо. Он всегда был для нее героем. Что он будет делать, если ее восхищение превратится в от­вращение?
   – Хорошо… Отпустите индейца, – провор­чал Бренден, – но заберите лошадь. Я телегра­фирую судебному исполнителю в Сан-Антонио и узнаю, не слышал ли он, чтобы кто-то поте­рял вороную кобылу.
   Бренден скрыл усмешку. Вероятность того, что объявится хозяин кобылы, была крайне мала…
   Он уже собирался направить свою лошадь к дому, как голос Кэтлин остановил его.
   – Он ранен, папа, – произнесла она, озабо­ченно глядя на отца огромными зелеными гла­зами. – Нам нельзя забрать у него лошадь и бросить его.
   Бренден выругался про себя. Краснокожий причинил больше беспокойства, чем стоила его шкура. Но раз ему принадлежит эта лошадь, Бренден мог позволить себе проявить благород­ство.
   – Заберите и его, – отрезал он. – И пусть не говорят, что я не выполнил своего христиан­ского долга.

ГЛАВА 3

   Крадущийся Волк не сопротивлялся, когда мужчина по имени Поли разрезал путы на его руках и снял с шеи петлю. Он взял в руки по­водья своей лошади – только так он мог удер­жаться в седле – и поехал, сидя прямо и напря­женно, одной рукой держась за сломанное ребро.
   Каждый шаг лошади отдавался волнами боли. В голове шумело, в паху, после удара Уайли, не проходила тупая боль.
   Они ехали почти час, когда Крадущийся Волк увидел, наконец, в небольшой долине ранчо Кармайклов.
   Дом был построен из местного камня и вы­цветшего на солнце дерева. Это было длинное и невысокое строение с трубой из красного кирпича и длинной крытой верандой. В не­скольких глиняных горшках росли цветы. Крадущийся Волк узнал среди них розы и мар­гаритки, но остальные – ярко-розовые и голу­бые – были ему незнакомы.
   Прямоугольная постройка слева от дома оказалась бараком для работников, а справа стояли большой красный сарай с покатой кры­шей и несколько аккуратно огороженных коралей.
   Неподалеку виднелись разрозненные груп­пы высоких сосен, но возле самого дома не было деревьев, которые могли бы оказаться укры­тием для индейцев и прочих незваных гостей.
   Шагах в двадцати от дома весело журчала речушка, лениво пересекающая долину из од­ного конца в другой и исчезающая из виду за штабелями строительного леса.
   Когда они подъехали к дому, Крадущийся Волк увидел дюжину породистых свиней, ро­ющихся в грязи. Крупная желтая гончая под­бежала к ним и завиляла хвостом, увидев спрыгнувшего с лошади Брендена.
   – Поли, займись лошадьми. Уайли, отведи индейца в дом. Лютер, начинай достраивать ог­раду к этому коралю. Уайли тебе поможет. Этот проклятый жеребец больше от нас не убежит.
   Кэтлин широко улыбнулась отцу, быстро разославшему всех по делам.
   – А мне что прикажете, капитан?
   – Черт возьми, девочка, ты же знаешь, что можешь делать все, что захочешь.
   – Ну, папа, нет же…
   Бренден фыркнул:
   – Ну, тогда присматривай за этим индей­цем. Не думаю, что он сейчас в состоянии при­чинить нам какую-нибудь неприятность, но мне бы хотелось, чтобы он был на виду, пока мы не решили, что с ним делать. Ты знаешь, что Уайли может в любой момент перерезать ему горло, – тень скользнула по лицу Бренде­на. – Хотя тут я не стал бы винить его.
   – Я присмотрю за ним, папа, – ответила Кэтлин с легкой обидой в голосе. Настаивая на том, что индеец невиновен, она не предполага­ла, что ей потом придется возиться с ним.
   – Я знаю, ты сделаешь это. Если понадоб­люсь, я здесь, снаружи. И пришли ко мне Поли, когда он накормит скот.
   Крадущийся Волк отказался от помощи Уайли. Стиснув зубы, он сам соскользнул на землю и встал, опираясь о бок лошади и соби­раясь с силами.
   – Я займусь им, Абнер, – отпустила Кэтлин Уайли. – А ты пойди помоги Лютеру.
   – Как скажете, мисс Кармайкл, – ответил тот. – Только вы держите ухо востро возле это­го краснокожего.
   От этого издевательского тона глаза Краду­щегося Волка угрожающе сузились. Если бы он чувствовал себя хоть немного лучше, он су­мел бы заставить уважать себя, но сейчас даже для вдоха требовалось усилие.
   Кэтлин увидела гнев в глазах индейца и подумала, что лучше быть неподалеку, когда Абнер получит от него взбучку. Абнер ей ни­когда не нравился. Он, словно ласка, вечно шнырял вокруг, а его маленькие близко поса­женные бледно-голубые глазки, не отрываясь, смотрели на нее с каким-то нагловато-похот­ливым выражением. Но работником он был первоклассным, поэтому отец и нанял Уайли, поэтому и не уволил до сих пор.
   – Благодарю за предостережение, – сухо произнесла Кэтлин, – но я не думаю, что он сейчас в состоянии причинить мне вред.
   Что-то бормоча про себя, Абнер отправился прочь. Кэтлин дотронулась до руки индейца.
   – Пойдемте, я помогу вам войти в дом.
   – Сам справлюсь.
   – Как хотите, – пожала плечами Кэтлин и открыла ему парадную дверь.
   Крадущийся Волк оторвался от лошади, держась за сломанные ребра. Упрямо стиснув зубы, он перешел двор и последовал за девуш­кой в скромную общую комнату со старым го­лубым диваном и двумя слишком плотно на­битыми креслами из кожи. Одну из стен почти полностью занимал камин, а перед очагом был расстелен коврик навахо.
   – Снимите рубашку, – отрывисто произнес­ла Кэтлин. Она сочла своим долгом осмотреть раны пленника. – Я принесу воду и бинт.
   Крадущийся Волк присел на край камина и снял с себя рубашку. Каждое движение отда­валось в правом боку сильной болью.
   Бросив рубашку на пол, он снова осмотрел­ся. Над дверью висел на паре крючков винчес­тер, а на дальней стене – картина. Пегая ло­шадь скачет по желтой прерии. На каминной полке – несколько сине-белых статуэток, си­нее фарфоровое блюдо и пара серебряных под­свечников.
   Он отвел взгляд от камина, когда из кори­дора, который, скорее всего, вел на кухню, появилась Кэтлин. Она держала поднос с чаш­кой воды, ножницами, темно-зеленой бутыл­кой без ярлыка и свертком белой ткани. Он еще никогда не встречал женщину в брюках и, склонив голову набок, следил взглядом за при­ближающейся к нему Кэтлин, видел, как по­качиваются ее бедра и как вытертые джинсы облегают длинные, словно у жеребенка, ноги.
   Кэтлин опустилась на колени рядом с ин­дейцем и поставила поднос на пол. Одним быст­рым движением она сняла шляпу и бросила ее в кресло.
   У Крадущегося Волка захватило дыхание при виде моря медово-золотистых волос, упав­ших роскошными волнами на ее лицо и плечи. После шести лет жизни в племени лакота было редким удовольствием видеть женщину, чьи волосы не были черны, как ночь, и прямы, как струи воды.
   Она красива. Ее золотистые волосы подчер­кивают прекрасный цвет лица, оттеняют гла­за, глубокие и зеленые, точно горный поток под лучами летнего солнца. Он заметил, что у нее маленький прямой нос, слегка выгнутые брови, необыкновенно длинные ресницы и рот совершенной формы с полными розовыми гу­бами.
   Под пристальным взглядом индейца Кэтлин покраснела, но, занявшись его ранами, думала только о деле. Она привыкла лечить травмы, которые то и дело случались на ранчо. Только в самых необходимых случаях они вызывали доктора из города.
   Смыв кровь с его лица, она положила хо­лодный компресс на подбитый глаз, думая, правильно ли она поступила, настояв, чтобы отец оставил индейцу жизнь. Может, все-таки он украл Рэда и вороную? Может, он собирает­ся убить их всех в постелях, а потом скальпи­ровать?
   – Проклятие! – вырвалось у Крадущегося Волка, когда тонкие девичьи пальцы надави­ли на его бок.
   – Простите, – быстро проговорила Кэтлин.
   – Послушайте, я не хочу быть здесь, и я уверен, что вы все отнюдь не огорчитесь, если я продолжу свой путь.
   – Вы этого не сделаете до тех пор, пока папа не решит, что с вами делать. Может быть, он передаст вас шерифу, – отрезала Кэтлин то­ном, не допускающим возражений.
   Осторожно, как только могла, она снова ощупала правый бок, убедившись, что слома­но, по крайней мере, одно ребро. Весь бок был в кровоподтеках и следах ушибов. Она про себя выругала Уайли. Этому человеку явно до­ставляло удовольствие причинять боль дру­гим.
   Вымыв грудь и спину индейца, Кэтлин за­бинтовала его, чтобы место перелома не двига­лось. Несколько недель его будет мучить боль, но сломанные ребра срастаются сами, а пока придется ему двигаться поосторожнее.
   – Вы будете есть? – спросила Кэтлин. Крадущийся Волк отрицательно покачал головой.
   – А пить? На кухне греется кофе.
   – У вас есть виски?
   Кэтлин удивленно приподняла правую бровь.
   – Я думала, индейцы и виски – вещи несов­местимые.
   – Может, и так, но я наполовину ирландец, и мне хотелось бы выпить.
   – Ирландец?! – воскликнула Кэтлин. – Вы шутите.
   Крадущийся Волк покачал головой.
   – Мой отец приплыл сюда из Ирландии тридцать лет назад.
   – По-моему, вы похожи больше на индей­ца, а не на ирландца, – бросила через плечо Кэтлин, отправляясь на кухню. Встав на цы­почки, она открыла буфет и достала бутылку виски, которую отец держал под рукой для ме­дицинских целей.
   Взяв стакан с нижней полки, она немного плеснула в него и принесла индейцу. Он поню­хал виски, сморщил нос и залпом выпил. Это был самый дешевый сорт виски, вероятно, до­машнего приготовления, но по телу сразу же прошла волна тепла, и боль в боку уменьши­лась.
   – Спасибо, – он отдал ей пустой стакан, слег­ка коснувшись ее своими пальцами.
   Тепло от его прикосновения распространи­лось от кончиков пальцев по всей руке Кэт­лин, сердце странно защемило. Удивленная этим ощущением, она отступила назад: почув­ствовал ли он то же самое?
   – Меня зовут Кэтлин, – произнесла она, на­деясь скрыть волнение.
   Крадущийся Волк кивнул. Красивое имя, и ей подходит.
   – Я… – он начал было представляться Кра­дущимся Волком, но передумал. – Галлахер, – произнес он, вслушиваясь в имя, которым не пользовался более шести лет. – Рэйфорд Гал­лахер. Можно Рэйф.
   – Действительно, ирландец, – пробормота­ла Кэтлин.
   Он снова кивнул, вдруг почувствовав, что его одолевает усталость. Избиение, долгая по­ездка и рюмка виски на голодный желудок начали брать свое.
   – Вы устали, – заметила Кэтлин. – Думаю, папа не будет возражать, если я положу вас в свободной комнате.
   – Спасибо.
   Он встал, зашатавшись, Кэтлин быстро по­дошла к нему и, обхватив, повела по узкому коридору в спальню. Их бедра соприкасались, она чувствовала незнакомую и томящую дрожь под ложечкой. Что с ней происходит?! Она всю жизнь провела среди мужчин, но еще ни один из них не действовал на нее так странно.
   Пульс Рэйфа участился от ее прикосновения, и он выругался про себя. Он знал, что их с са­мого начала притягивало к друг другу, но ре­шил, что из этого ничего не выйдет. Она была женщиной – красивой, желанной женщиной, – а он поклялся никогда больше не доверять им.
   Кэтлин открыла последнюю дверь слева. Они вошли в комнату с большой латунной кро­ватью и трехстворчатым дубовым шкафом. Цветной тряпичный коврик оживлял это спар­танское убранство.
   – Почему бы вам не отдохнуть, – предло­жила Кэтлин.
   Рэйф кивнул.
   – Еще раз спасибо.
   – Я принесу вам обед сюда, так что вам не придется вставать, – произнесла Кэтлин и вы­шла, закрыв за собой дверь.
   Лицо Рэйфа скривилось от боли, когда он опустился на кровать. Он схватился за бок и проклял про себя ковбоя, который решился ударить его ногой.
   Он заставит Абнера Уайли заплатить за этот пинок, поклялся он. Да, он заставит его запла­тить…
 
   Кэтлин, хмурясь, пошла на кухню, чтобы помочь кухарке Консуэло приготовить обед.
   Жизнь так несправедлива, размышляла она, отрезая ломоть свежевыпеченного хлеба. Впер­вые она встречает удивительного мужчину, высокого, темноволосого и красивого, к кото­рому ее так тянет, – и он оказывается индей­цем.
   Это просто несправедливо, думала она, но, в конце концов, никто не говорил, что жизнь справедлива.

ГЛАВА 4

   Кэтлин склонилась над лоханью для стир­ки и принялась за одну из грубых хлопчатобу­мажных рубашек отца. День выдался теплый, и выступавший на лбу пот назойливо лез в гла­за. Выпрямившись, она прополоскала рубаш­ку и бросила ее в корзину для белья, что стоя­ла у ее ног. Приостановившись на мгновение, она, держась рукой за поясницу, взглянула туда, где у дома, в тени высокого дерева, си­дел, скрестив ноги, индеец. Она улыбнулась про себя, увидев, что тот смотрит на нее.
   Рэйф был на ранчо уже больше недели. Кэт­лин знала, что сломанное ребро причиняет ему сильную боль, но он никогда не жаловался. Боль­шую часть времени он проводил в своей комна­те, хотя каждый день посвящал некоторое вре­мя большой вороной кобылице. Он чистил бока чистокровного животного, пока они не начина­ли блестеть, словно мокрое черное дерево.
   Кэтлин несколько раз заставала отца в са­рае, где он завистливо разглядывал великолеп­ную лошадь, но едва ли могла осуждать его. Вороная была прекрасной: ее стати – почти совершенны, а родословная, хоть и неизвест­ная, несомненно, превосходна. Со своими большими умными глазами, длинными ногами и длинной мускулистой шеей она была бы от­личной подругой Рэду.
   Кэтлин опять нагнулась на лоханью, не пе­реставая чувствовать на себе взгляд Рэйфа, следившего за каждым ее движением. Они не так уж много говорили за эту неделю, и она не знала о нем ничего, кроме того, что он – полу­кровка. «Ну и мерзкое же слово», – рассеянно подумала она. А еще она знала, что он – са­мый удивительный мужчина из всех, кого она только встречала. Что касается отношения мужчин к Рэйфу, то здесь все было ясно.
   Лютер, самый добрый и терпеливый чело­век, которого знала Кэтлин, безропотно при­нял присутствие индейца на ранчо. Лютер был высок и жилист, с темными седоватыми воло­сами и искрящимися голубыми глазами. Кэт­лин полагала, что ему около шестидесяти. Впрочем, он мог быть и старше, и моложе. Трудно угадать возраст человека, который всю жизнь провел на солнце. Грубая кожа Лютера напоминало старое седло, но двигался он с бы­стротой и живостью молодого.
   Абнер презирал Рэйфа просто потому, что тот был наполовину индеец. Абнер вообще тер­петь не мог индейцев, мексиканцев, негров – да и практически всех остальных тоже. Он об­ращался к Рэйфу, только если это было со­вершенно необходимо.
   Поли Нортон вел себя, как всегда – не так, как все остальные. Он был странным челове­ком, действительно странным. Он предпочитал людям компанию животных. Он никогда не посещал школу; его речь была медленна, а дви­жения – скупы. Но он мог творить чудеса. Ему было восемнадцать или девятнадцать, но он обладал удивительной целительной силой. Кэт­лин сама видела, как он зашивал раны, кото­рые заживали и не оставляли шрамов, ставил на место сломанные кости, лечил лихорадку и вскрывал пузыри ожогов. Однажды она виде­ла, как Поли выхаживал одну из лошадей. Поли не был красив. У него были светло-каш­тановые прямые волосы, близко посаженные глаза и тонкий нос. Но улыбка его была уди­вительно теплой, и сам он – дружелюбным, да и Галлахера он принял безоговорочно.
   Кэтлин же испытывала к Рэйфу какие-то смешанные чувства. Она поклялась до гробо­вой доски ненавидеть всех индейцев, потому что они были виновны в гибели ее братьев. Страшась их и моля Бога об их истреблении, она с радостью восприняла весть о том, что Джон Чинвингстон вырезал деревню племени чейин Сэнд Крик. Индейцы жили с ними в мире и под белым флагом, но это не вызывало в ней ни малейшего сочувствия.
   И все же, к ее досаде, ей было крайне труд­но помнить об этой ненависти, когда дело ка­салось Рэйфа Галлахера. Он привлекал ее фи­зически и в то же время интриговал ее. Кто же он, наконец? Наполовину ирландец? Да уж… И все же теперь было очевидно, что он не чис­токровный индеец. Он слишком хорошо гово­рил по-английски, был знаком с американскими обычаями и традициями, его манеры за сто­лом были вполне сносны, если не безупречны.
   Если бы только он не был так дьявольски красив! Если бы только ее кровь не вскипала каждый раз, когда их взгляды встречались! Если бы она только могла перестать думать о том, как это чудесно – находиться в его объ­ятиях, чувствовать прикосновение его губ…
   «Он индеец, – говорила она себе, – индеец, индеец, индеец». Но даже это не помогало. Любой другой мужчина был бы ей отвратите­лен, если бы она знала, что в нем течет хоть капля индейской крови. Но смешанная кровь Рэйфа делала его еще более интригующим.
   Он смотрел на нее и сейчас. Она так ясно чувствовала его взгляд на своей спине, словно Рэйф дотрагивался до нее. Это заставило по­краснеть ее, и теплое щекочущее ощущение пробежало по позвоночнику.
   – Индеец, – прошептала она. У нее было неловкое чувство, словно Рэйф знает, что при­влекателен для нее. И, что хуже всего, кажет­ся, это его забавляет. Вздохнув, она бросила последнее белье в корзину, выпрямилась, а потом пошла к бельевой веревке, радуясь, что натянута она за углом дома и Рэйф Галлахер не может ее видеть.
 
   Бренден изучал опытным глазом вороную кобылу и не находил в ней изъянов. Его тянуло к хорошим лошадям так же, как некоторых тянуло к виски. После смерти жены он решил осуществить свою древнюю мечту – разводить породистых лошадей. Поэтому он и продал свое дело, взял с собой Кэтлин и ее братьев и отпра­вился на запад. Но невезение преследовало их с самого начала. Погода была то жаркой не по сезону, то неделями шли дожди. Дважды на них нападали индейцы, и во время второго нападе­ния погибли его сыновья. Теперь Кэтлин стала смыслом его жизни, а горе он заглушал тяже­лой работой. Они нашли хороший участок, по­строили удобный дом, обработали землю, купи­ли несколько сотен голов скота, чтобы как-то жить пока нет доходов от лошадей, которых собирался разводить Бренден. А потом, когда все уже, казалось, шло хорошо, случилось не­счастье. На его лучшую племенную кобылу на­пал горный лев, и у нее случился выкидыш. Два дня спустя, видя, что ее не выходить, Брен­ден пристрелил ее. Еще неделей позже вторая кобыла исчезла, явно украденная индейцами.
   Он телеграфировал в Сан-Антонио на сле­дующий день после того, как они нашли ин­дейца. Вчера пришел ответ, что ранчо «Дабл Дэ» сожжено дотла в прошлом году, а его вла­дельцы – убиты.
   Бренден тяжело вздохнул: забот – выше го­ловы… Через полтора года нужно возвращать взятую в банке ссуду, а денег нет… В доме этот проклятый пленник-полукровка да еще и его собственная упрямая дочь, а он стоит тут и лю­буется лошадью… Но какой лошадью! После потери двух своих кобыл он несколько месяцев ездил по соседним ранчо в поисках пары лоша­дей – таких же, как он потерял, но все напрас­но. Большинство соседей ездили на мустангах, и ни у одного из них не было того, что он искал. Он уже почти решил, что ему придется снова проделать долгое путешествие на восток, и тут появился этот индеец со своей вороной кобы­лой. Она была совершенна, и Бренден намере­вался стать ее хозяином, чего бы ему это ни стоило. С такими мыслями он и отправился на поиски полукровки. То, что ему придется за­ключать сделку с человеком, которого едва не повесил, которого он до сих пор считал вором, уязвляло его гордость, но – ничего не подела­ешь. Чем быстрее он это сделает, тем лучше. Рэйф почувствовал беспокойство, глядя на Брендена Кармайкла, решительно направлявшегося к нему. Неужели Бренден окончательно решил, что с ним делать? Рэйф прекрасно понимал, что он всего лишь пленник.
   Кармайкл остановился в паре шагов от Рэйфа. Рэйф взглянул вверх, заслонив ладонью глаза от солнца. Да, отец Кэтлин со своей бе­лой, как снег, шевелюрой и глазами того же лучисто-зеленого цвета, что и у дочери, был фигурой впечатляющей. Он невысок, но креп­ко и хорошо сложен.
   – Доброе утро, – проворчал Кармайкл.
   – Доброе.
   Кармайкл откашлялся.
   – Я решил оставить тебя в покое. Но мне нужна эта вороная кобыла. Я дам тебе за нее двести долларов.
   – Черный Ветер не продается.
   – Триста.
   Рэйф только покачал головой.
   – Пятьсот и мерин в придачу.
   – Она не продается, – повторил Рэйф. – Ни за какую цену.
   – Все продается, – фыркнул Кармайкл. – Восемьсот и ни пени больше!
   Кэтлин приблизилась сзади к отцу и нахму­рилась. Восемьсот долларов за лошадь? Неуже­ли ее отец лишился рассудка?
   Бренден не сводил глаз с Галлахера. Про­клятый упрямый краснокожий! Чего он хочет?
   – Почему вы не хотите продать Черный Ве­тер, мистер Галлахер? – уступая любопытству, спросила Кэтлин.
   – Она мне нравится.
   – Восемьсот долларов – щедрая плата, – за­метила Кэтлин.
   – Возможно, это больше, чем она стоит, – от­ветил Рэйф. – Но, тем не менее, она не продается.
   – Черт побери, эта кобыла может ожеребить­ся от моего Рэда!
   – Он сам нашел нас, – усмехнулся Рэйф.
   – Это твоя версия. А я все еще мог бы пере­дать тебя шерифу…
   Лицо Брендена побагровело от злости, Кэт­лин положила руку на плечо отцу.
   – Папа, может, мы как-нибудь сможем до­говориться?
   – Как, например?
   Кэтлин взглянула на Рэйфа. Он по-прежне­му сидел в тени, и на его лице ничего невозможно было прочесть, в то время как отец был готов взорваться.
   – Ну? – нетерпеливо произнес Бренден.
   – Может, мы могли бы купить этого жере­бенка? – предложила Кэтлин.
   – А я хочу и кобылу, и жеребенка! – уже почти кричал Бренден.
   – Но ты не можешь получить кобылу, – спо­койно возразила Кэтлин.
   – Надо было позволить Уайли вздернуть его, – пробормотал про себя Бренден и оста­новил свой тяжелый взгляд на Рэйфе.
   – Ну, так как, продашь мне жеребенка?
   – Черный Ветер родит его не раньше, чем через одиннадцать месяцев, если вообще родит. И еще около шести месяцев он будет сосать. А что я буду делать все это время?
   – Ты можешь остаться здесь, пока она не родит, – сказал Бренден.
   – Как пленник?
   – Нет-нет, забудем об этом, – ответил Брен­ден, немного успокоившись. Так он сможет получить, по крайней мере, часть желаемого. И он сделает все, чтобы этот жеребенок по­явился. Он будет сводить кобылу с Рэдом до тех пор, пока не будет совершенно уверен в результате, и не важно, сколько времени для этого понадобится.
   – Я буду прилично платить тебе, а за жере­бенка двести долларов.
   – А что, если у Черного Ветра будет выки­дыш или жеребенок родится мертвым?
   – Это уж как тебе повезет. А пока у тебя будет работа и еда три раза в день. Ну, что скажешь?
   Рэйфу пришлось признать, что предложе­ние было более чем щедрым. Если он примет условия Кармайкла, у него будет крыша над головой и возможность накопить немного де­нег на собственный дом.
   Некоторое время он изучал лицо Кармайк­ла: можно ли доверять ему? Потом он перевел взгляд на Кэтлин. Он поклялся больше никогда не любить, но он не собирался жить, как евнух. Он не встречал девушки красивее Кэтлин Кармайкл, и ему пришло в голову, что следующие восемнадцать месяцев на ранчо в конце концов могут оказаться не так уж плохи.
   Он медленно встал и протянул руку:
   – Договорились.
 
   Рэйф находился на ранчо уже дней десять, когда вернулись семеро ковбоев, которые все время пасли скот за пределами ранчо. Все они были возмущены, узнав, что в их отсутствие хозяин нанял на работу какого-то полукровку.
   Лютер заверил их, что это только временно и что Галлахер уйдет, как только вороная ко­была ожеребится и вскормит жеребенка. Лю­тер был старшим работником на ранчо, и Кэт­лин знала, что только из уважения к нему мужчины согласились остаться. Впрочем, они все равно не переставали ворчать, всячески вы­казывая свое неудовольствие.
   Ребра Рэйфа срастались несколько недель. Почти все это время он отдыхал, сидя в тени дерева. Он был неизменно вежлив с Кэтлин и ее отцом и говорил мало, если к нему не обра­щались.
   Время, отведенное для еды, проходило для всех в постоянном напряжении. Сидя за даль­ним концом стола, напротив отца, Кэтлин чув­ствовала враждебность, невидимой нитью про­тянувшуюся между Рэйфом и Абнером. Было очевидно, что Рэйф не забыл, как тот пнул его ногой, когда его повалили на землю.
   Абнер же ничего не держал в себе. Его пря­мота доходила до грубости. В первый вечер за столом, когда он узнал, что Рэйф присоединит­ся к ним, он несколько раз злобно упомянул о «краснокожих язычниках». Только когда Бренден четко и ясно заявил Абнеру, что Галлахер теперь работает на него, Уайли замолчал. Кро­ме того, хозяин сообщил, что все несогласные могут обедать во дворе.