— Потом найдем! — заверила меня Джулия. — Когда он уйдет. Сегодня у них дневной спектакль и еще вечернее представление. У нас будет время, Эван!
   Я уже завязывал шнурки и, подняв на нее взгляд, задал ей безмолвный вопрос. Она только шаловливо улыбнулась.
   — Время закончить начатое! Никогда не прощу Найджела за сегодняшнее! Но ты-то меня простишь, а, милый?
   Я запечатлел на ее губах мимолетный поцелуй, завязал второй шнурок и подошел к окну. Но раму заклинило, и мне показалось, что, пытаясь ее открыть, я шумлю на весь дом. Когда же мне наконец удалось поднять окно, заверещал дверной звонок.
   Я воззрился на Джулию. Она недоуменно пожала плечами.
   — А, да ведь это же я сам и звоню! Я обежал весь квартал, вдвое превысив скорость света, и вернулся прежде, чем успел уйти!
   Она прошипела, чтобы я перестал паясничать. Их квартира располагалась на первом этаже — и находись мы в Штатах, это было бы очень удобно. Но мы-то находились в Англии, где нумерация этажей не как у нормальных людей. Я осторожно выбрался на карниз и, стараясь не попасть на клумбу, спрыгнул. До земли было футов десять или двенадцать*. Я приземлился на обе ноги, что не удивительно, и сохранил равновесие — что меня как раз удивило. Потом я припустил по узкой аллее на соседнюю улицу.
   Дождь лил не переставая. Я обогнул квартал, проклиная Найджела за его нежелание поспать еще хотя бы полчасика. Естественно, думал я, звонок в дверь его бы разбудил в любом случае, но к тому времени мы с Джулией, возможно, уже завершили бы наше общее дело.
   Я с обреченным видом бежал сквозь дождевые потоки. Тому, кто умет ждать, Бог воздает сторицей, утешал я себя. Найджел Стоукс дает сегодня дневной спектакль — как и мы с его сестрой. Только в отличие от него, зрители нам не потребуются.
   Добежав до последнего угла, я остановился и перевел дыхание. Нужно было придумать для Найджела какую-то убедительную историю. Я не мог ему сказать, что выходил купить газету, потому что он наверняка спросит, куда я ее дел. Он также удивится, почему это я вышел под дождь без плаща и без зонтика. Я подумал еще немножко и решил сказать ему, что провел несколько часов в круглосуточной кафешке на Пиккадилли. Когда я выходил, небо было ясное, скажу я ему, а он обзовет меня безмозглым америкашкой, которому неведомо, что в Англии надо всегда выходить из дому с зонтиком вне зависимости от состояния небосвода, потому что дождь — это национальное бедствие, и мы с ним вместе посмеемся над моей наивностью, и…
   Тут я завернул за угол и увидел, что вся улица запружена полицейскими машинами и целая армия лондонских полицейских собирается брать приступом дом Найджела.

Глава 5

   Взглянул я на этих полицейских, быстренько развернулся и дал задний ход. Меня ничуть не удивило, что они все сюда сбежались. Конечно, я их совсем не ждал, но было ясно как Божий день, что пришли они за мной, и причиной тому стало вовсе не мое нелегальное проникновение в страну. Я спокойно завернул за угол, сделал пробежку по соседней улице и еще раз свернул. Хотя дождь по-прежнему лил как из ведра, теперь меня это обстоятельство не сильно беспокоило. Вот, подумалось мне, только благодаря утреннему coitus interruptus, я остался на свободе и теперь могу спокойно разгуливать под лондонским ливнем…
   Я вознес благодарственную молитву ранней пташке Найжделу и целомудренной мудрости Джулии. Коротенькую такую молитву. В конце концов, должны же в моей жизни происходить, ради разнообразия, и благоприятные события. Правда, если подсчитать количество благоприятных и неблагоприятных событий, у последних было подавляющее преимущество. Ну как же: я стою на лондонской улице под дождем, без верхней одежды, без зонтика, и самая эффективная полиция свободного мира развернула на меня охоту по подозрению в убийстве. А я не могу сдаться властям и доказать в суде свою невиновность, потому что я, увы, отнюдь не невиновен.
   Но много ли им известно про вчерашнее? Мне было важно узнать это до того, как действовать дальше. Не менее важно было свалить из Лондона по возможности побыстрее и по возможности подальше, прежде чем меня объявят в розыск. Если им обо мне известно только то, что я гость Найджела и Джулии Стоукс, тогда я смогу выехать из страны без ненужной суеты, согласно моему ночному плану. Если же они знают мое имя и у них есть моя фотография, тогда мой план летит к черту — и мне надо срочно придумывать что-то новенькое.
   Я сел на автобус до Портсмута — это город в семидесяти милях к юго-западу от Лондона. Поездка заняла два часа, и все это время я просидел на заднем ряду, уткнув лицо в утреннюю газету. В газете не было ни слова обо мне или мистере С-Двойной-Фамилией. В Портсмуте я слопал яичницу с жареной картошкой в убогой забегаловке и отправился в кино. Я посмотрел окончание старого фильма с Дорис Дей, документальную короткометражку про ловлю омаров, мультик с Томом и Джерри, рекламные ролики и анонс каких-то будущих киносеансов, а потом начало того самого фильма с Дорис Дей. Я остался его досматривать в слабой надежде, что возможно, на этот раз в фильме будет другой финал, и Року Хадсону все-таки удастся затащить малышку Дорис в койку, но финал оказался тот же самый: ему не удалось! Имея за плечами опыт сексуальных отношений с Федрой и Джулией, я подумал, что создатели этого кино остались верны правде жизни.
   Я отправился в другую забегаловку, съел там бифштекс с жареной картошкой и запил дрянным кофе, а затем нашел еще один кинотеатр и посмотрел там итальянскую комедию, где все, и мужчины и женщины, то и дело затаскивали друг друга в койку, но никто не получал от этого никакого удовольствия. Зрители — в особенности.
   Выйдя из кинотеатра, голода я не ощутил, поэтому направил свои стопы в третий кинотеатр, где шел английский фильм про «великое ограбление поезда»*. Согласно замыслу сценариста, британские полицейские проявили себя с наилучшей стороны и в конце концов поймали всех, так что, сами понимаете, этот киносеанс подействовал на меня куда более угнетающе, чем предыдущие два. Я уже начал опасаться, что в Портсмуте может иссякнуть запас новых фильмов, прежде чем у меня иссякнет запас свободного времени. Но нет, этот третий фильм сыграл свою историческую роль: когда я покинул кинозал, в продажу уже поступила вечерняя пресса. Я купил две лондонские газеты и сразу нашел то, что искал. На первой полосе в глаза мне бросился аршинный заголовок:
   ЗВЕРСКИЕ ПЫТКИ И УБИЙСТВО В ДОМЕ ПОРОКА В СОХО.
   Первая полоса другой газеты вопила:
   ИЩУТ АМЕРИКАНЦА, ПОДОЗРЕАЕМОГО В УБИЙСТВЕ И ПЫТКАХ В СОХО!
   Хоть заголовки были разные, оба репортажа совпадали почти дословно. В обоих правильно было названо мое полное имя, и в обоих была помещена одна и та же моя фотография.
   Я ознакомился с ними в туалете небольшого паба. Чтение не доставило мне радости. Разумеется, во всем я был виноват сам. Я оставил по всей квартире свои отпечатки пальцев: мне и в голову не пришло, что они имеются в базе данных британских правоохранительных органов. Очевидно, Скотланд-Ярду удалось позаимствовать их в Вашингтоне еще раньше, потому что труп беспалого джентльмена, названного в газете Артуром Хуком, полицейские наверняка обнаружили не ранее полуночи и вряд ли успели так быстро связаться со штаб-квартирой ФБР в Вашингтоне и «пробить» по их базе обнаруженные на Олд-Комптон-стрит отпечатки.
   Итак, легавые сели мне на хвост из-за моих «пальчиков», а два бутафорских пистолета навели их на нужный след… Полиция сразу догадалась, что оба ствола взяты из театрального реквизита, с утра пораньше армия оперативников отправилась прочесывать лондонские театры, и в конце концов поиски привели их к квартире Найджела! Тут до меня дошло, что у Скотланд-Ярда неслучайно столь высокая репутация в мире кинематографа. Но ведь даже и у лучшей в мире полиции случаются досадные проколы — вот почему в то утро я оказался в Портсмуте, а не в тюремной камере.
   В дверь туалета постучали. Я пробурчал в ответ что-то невразумительное и продолжал читать. Если верить обеим газетам, я был шотландским экстремистом-сепаратистом и известным террористом, причем авторы репортажей предлагали целый ворох гипотез, одна фантастичнее другой, проливающих свет на мою связь с покойным Артуром Хуком (он же Смайт-Карсон, он же Уиндэм-Джонс). У него было богатое криминальное прошлое. И насколько я мог судить, мало кто в Англии оплакивал его смерть, хотя это вовсе не означало, что полиция не заинтересована в поимке убийцы. Во всех аэропортах и морских портах страны вводился повышенный режим безопасности, за всеми кассами продаж билетов устанавливалось постоянное наблюдение. С учетом моих возможных связей с движением шотландских сепаратистов, под особый контроль была взята англо-шотландская административная граница.
   Последний факт привел меня в замешательство. Планируя выехать из Англии, я отчаянно нуждался в помощи, и наиболее надежным источником такой помощи для меня было как раз тайное общество шотландских сепаратистов. Они разделяют мою мечту о свержении с трона Виндзорихи* и восстановлении славной династии Стюартов. В шотландском Высокогорье проживает немало моих единомышленников, готовых предоставить мне убежище. Но похоже, именно туда, в край солодового виски, первым делом и устремят свой зоркий взгляд доблестные служаки Скотланд-Ярда.
   В дверь снова постучали. Я сложил газеты, шумно откашлялся, спустил в унитазе воду, в чем не было никакой необходимости, и выскользнул из кабинки так, чтобы ее новый посетитель не смог разглядеть моего лица. Но я мог бы и не стараться: его куда более интересовал унитаз, чем моя персона, и я, преспокойно пройдя через паб, выскочил на улицу.
   Итак, подумал я, на шотландских сепаратистах придется поставить крест. Но теперь, когда полиция зацепила Найджела Стоукса, все прочие члены Общества плоскоземцев наверняка тоже окажутся под колпаком. И даже если это не так, с моей стороны было бы глупо обращаться к ним за поддержкой. Чтобы утверждать, будто Земля плоская, надо, конечно, обладать недюжинным зарядом нонконформизма, но ведь это вовсе не предполагает готовности укрывать беглого убийцу.
   Мне бы следовало разыскать каких-нибудь политических экстремистов или войти в контакт с людьми, привыкшими часто пересекать государственные границы, минуя таможню и паспортный контроль. Разумеется, я мог бы свободно воспользоваться своим паспортом вне Англии, но…
   Фиг— то я мог! Паспорт остался в кармане моего пиджака, а этот самый пиджак я в последний раз видел висящим на спинке стула в гостиной у Найджела.
   Я забрел в другой паб и огляделся. Четверо или пятеро забулдыг сидели в разных углах, и ни один не читал сегодняшнюю газету. Уже хорошо. Я заказал двойной виски и пинту пива, не забыв при этом перейти на ирландский говорок. Обычно люди сразу схватывают разницу между своей речью и речью незнакомых людей, так что моя задумка состояла в том, чтобы не дать повода догадаться о моей национальной принадлежности. Если бы я попытался имитировать местный диалект, то точно бы сошел за американца. А так я загнусавил как самый обычный ирландец, что в этом уголке страны немного резало слух, но вряд ли застряло бы в памяти посетителей паба.
   Я подумал, не стоит ли обратиться к знакомым в ИРА. У меня было несколько явок в Ливерпуле, одна — в Манчестере и масса — в самой Ирландии. Но от Ирландии меня отделял океан, а английские явки находились слишком далеко от Портсмута.
   И тут меня осенило. Ну как же я мог забыть про СКГ!
   При том, что угон автомобиля не является исключительно американским видом преступной деятельности вроде похищения людей, в Англии это явление достаточно редкое. Даже в Лондоне мало кто из автовладельцев запирает машину, припарковывая ее на улице. А уж в маленьких городках и вовсе принято оставлять ключи в замке зажигания. Не хочу потрясти основы вашей веры в человеческую добродетель, но выбор у меня был невелик: либо угон, либо рискованное путешествие через всю страну на автобусе или поезде. Поэтому я долго бродил по улицам Портсмута, пока наконец не напал на старенький «моррис». Ключ торчал в замке зажигания, а вокруг не было ни души.
   Но не сама находка показалась мне чудом. Чудо то, что у него было почти полбака бензина — более чем достаточно, чтобы добраться до Корнуолла. Изрядно потратившись на кино и пиво, я наскреб в кармане всего лишь восемь или девять шиллингов. Правда, в моем ремне-тайнике покоилась тысяча долларов, но попытка обменять на бензозаправочной станции пятидесятидолларовую банкноту могла обернуться для меня таким холодным душем, что лучше уж мокнуть под дождем — кстати, дождь по-прежнему лил не переставая, и дворники «морриса» еле справлялись со своей нелегкой задачей.
   Но это меня мало тревожило. Я положил руки на баранку, поставил правую ногу на педаль газа, и «моррис», хоть это и не бог весть какое чудо автомобилестроения, оказался на высоте, резво пустившись с места в карьер. За окном промелькнули Кошэм, Саутгемптон, Дорчестер, Хонитон, Эксетер, Оукхемптон, Лоунстон, Бодмин, Фрэддон, Труро. А сразу за Труро, в самом конце разбитой проселочной дороги, я заметил соломенную крышу коттеджа, в котором проживал никто иной как Артур Полдекстер, ученый секретарь корнуолского отделения Союза Кельтоговорящих Граждан.
   Вряд ли вам доводилось когда-либо слышать о Союзе Кельтоговорящих Граждан. О нем вообще мало кто знает. Это движение возникло несколько лет назад на волне успеха парламентских фракций валлийских и шотландских националистов, который, то есть успех, сопровождался всплеском лингвистического национализма. СКГ — это националистическое движение с пятью региональными отделениями, ставящее своей целью создание свободной конфедерации регионов, где до сих пор живы старинные традиции кельтских наречий. К этим областям относятся Ирландия, Шотландия, Уэльс, Корнуолл и французская Бретань.
   Вероятно, легче опровергнуть закон всемирного тяготения, чем претворить идеологические фантазии СКГ в политическую реальность, и наиболее очевидно это становится именно в Корнуолле, где древний кельтский диалект — корнуольский — умер уже лет сто назад. Но с учетом как раз этого неоспоримого факта, вся неутомимая деятельность Артура Полдекстера и его коллег всегда вызывала у меня искреннее восхищение. Двое из них, Арделия Тресиллиан и Джордж Поллифакс, предприняли титанический труд по реконструкции корнуольского языка. Дома у меня лежит ксерокопия их монографии и как только найдется свободное время, я непременно осилю этот впечатляющий фолиант.
   Я припарковал «моррис» в конце аллеи и зашагал по мощеной дорожке к дому, мысленно ругая себя за то, что не удосужился до сих овладеть премудростями корнуольского. Я знал всего лишь пару слов, и когда на мой стук дверь распахнулась, их и применил.
   — Свободу Корнуоллу! — рявкнул я.
   Черные глаза Артура Полдекстера вспыхнули антрацитовыми искрами на багровом лице. Он понятия не имел, кто я такой и чего мне надо, но я говорил по-корнуольски — и этого для него было достаточно. Он обнял меня за плечи, затащил в дом и низверг на меня словесную Ниагару.
   Я ни черта не понял.
   — Тебе надо ехать в Бретань, Эван. Бретань — это наилучший вариант! Французская полиция сотрудничает с британской, но среди бретонского крестьянства есть немало наших товарищей! Я кое-кого там знаю, Пенденнис и Трелиз знакомы еще кое с кем, да и у тебя там наверняка найдутся друзья. Ты, конечно, можешь прятаться здесь сколь угодно долго, но в этом поганом крае англы тебя не оставят в покое! Ведь то, что мы называем устранением по политическим мотивам, с точки зрения властей считается обычным убийством. Так что тебе прямая дорога в Бретань, Эван!
   Мы перешли на английский. Полдекстер на языке Шекспира изъяснялся с сильным местным акцентом, но он был образованный человек, ученый муж, и его мне было куда проще понять, чем большинство корнуольцев. Он еще не успел прочитать лондонских газет, и я изложил ему вчерашние события в Сохо в версии, которая была ближе к официальной, нежели к правде, полагая, что упоминание Лиги шотландских сепаратистов вызовет у него более благожелательный отклик, чем вся эта чушь про торговлю белыми рабынями в Афганистане. И не ошибся: он сразу же проникся ко мне сочувствием и с воодушевлением предложил остаться у него. Он самолично спрятал мой «моррис» в сарае, а его похожая на синичку женушка радушно выставила на стол баранье жаркое и налила мне громадный кувшин темного эля.
   — Я наведу справки, — пообещал Артур. — У нас тут рай для контрабандистов. В нашем движении немного членов, но у всех есть друзья и знакомые, а в этой части света друзья и знакомые прекрасно понимают, когда нужно задавать вопросы, а когда стоит помолчать. Я знаю людей, которые организуют ночные переходы от нашего побережья к берегам Франции. Туда они везут один груз, а обратно привозят совсем другой… В районе Дувра контрабандой занимаются все поголовно, поэтому там самые надежные маршруты. Если плыть через Ла-Манш оттуда, это всего каких-то двадцать миль, а если отсюда — то все сто. Правда, в Дувре таможенные власти глядят в оба. Мы тебе постелим наверху, ты переночуешь, а утром поглядим, что можно сделать…
   Легче было уговорить его синичку-женушку устроить мне ночлег у камина, чем объяснить, почему я в этом не нуждаюсь. Я просидел в обнимку с кувшином эля до рассвета. После завтрака Артур Полдекстер уехал, выдав мне папки со своей обширной перепиской, чтобы я мог найти нужные контакты в Бретани.
   В этом не было особой необходимости: перебравшись через Ла-Манш, я бы смог найти подходящих людей самостоятельно. Но его переписка меня заинтересовала. Союз Кельтоговорящих Граждан, как оказалось, имел в Бретани куда более сильные позиции, чем можно было бы предположить. Я все еще сидел над письмами, когда Артур вернулся.
   Он привез две новости — хорошую и плохую. Плохая новость содержалась в утренней «Таймс», из которой явствовало, что власти имеют самые серьезные намерения меня арестовать и что Найджел и Джулия задержаны полицией. Я устыдился, что втянул их в свои дела, и понадеялся, что им хватит ума все свалить на меня.
   Насколько плохая новость меня не удивила, настолько хорошая новость воодушевила. Знакомый Полдекстера по имени Трефаллис или что-то в этом роде был знаком с неким человеком, который был знаком с неким другим человеком, который собирался сегодня ночью тайно перебраться во Францию. Корабль отходил из Торквея в Девоншире после захода солнца и прибывал в Шербур перед рассветом. Но они потребуют денег, предупредил меня Артур, примерно тридцать фунтов. У меня есть требуемая сумма?
   — Только в американских долларах, — сказал я. — Но лучше бы они не знали, что я американец.
   — Лучше бы они вообще о тебе ничего не знали. У меня есть приятель, у которого ты сможешь поменять свои доллары на фунты. Но с убытком.
   Тридцать фунтов по официальному курсу — это примерно семьдесят пять долларов. Я вручил Полдекстеру две пятидесятидолларовых купюры, полагая, что даже грабительская комиссия за обмен вряд ли обойдется дороже тридцатки. Через некоторое время Артур вернул сорок фунтов и десять шиллингов, сопроводив деньги словами извинения, смущенно сообщив, что мне еще причитается один фунт, три шиллинга и четыре пенса, то есть целых два доллара восемьдесят центов. И добавил, что лучше бы я отправился в банк…
   День стоял ясный, а прогноз на предстоящие сутки обещал хорошую погоду до самого вечера. Я убил остаток дня, гуляя по окрестным полям. Места тут были очень живописные: холмистая и в то же время изрезанная оврагами равнина, со всех сторон продуваемая суровыми ветрами, почти совсем не затронутая цивилизацией. В другое время я бы с удовольствием наслаждался здешними природными красотами, но теперь мой ум был занят другими заботами.
   После обеда я попытался немного видоизменить свою внешность, но не сильно в этом преуспел. Скотланд-Ярд располагал моей давнишней фотографией, с короткими волосами, так что стричься не имело смысла. Времени отрастить усы и бороду тоже не было. Тогда я просто ограничился попыткой выглядеть как можно менее похожим на американца. С помощью обломка угля я удлинил бакенбарды и переоделся в платье одного из многочисленных друзей моего хозяина по фамилии… Нет, забыл, помню только, что она начиналась то ли на «Пол», то ли на «Пен», то ли на «Тре», как и все корнуольские фамилии. Как гласит старая считалочка, "Мужчин из области Корнуолл узнаешь ты по Тре, Пен, Пол". Мой маскарадный костюм дополнил твидовый пиджак с замшевыми накладками на локтях и прорезиненный дождевик. Еще я, поупражнявшись перед зеркалом, постарался придать своему лицу максимально туповатое выражение и в очередной раз изменил акцент. Теперь, если кто-то спросит, я буду выдавать себя за ливерпульца в бегах, обвиненного в подделке документов.
   В половине восьмого вечера настала пора трогаться в путь. Паренек по фамилии Пен-и-так-далее взялся присмотреть за моим «моррисом» и с оказией перегнать его в Лондон, да там и бросить на тихой улочке. Я со всеми тепло распрощался, мы выпили на посошок, подняв тост за Свободный Корнуолл как равноправного члена Союза Кельтоговорящих Граждан, и я отправился. Раздолбанный «воксхолл» оказался даже хуже «морриса», но по крайней мере не я сидел за рулем.
   По части кораблей я, можно сказать, профан. Посудина, стоявшая у причала в Торквее, была в длину всего-то футов двадцать и имела помещения под и над палубой, но их названия я, убей бог, не знаю. По-моему, моряки называют их «рубка» и «трюм», но за точность не ручаюсь. Все мои познания в кораблях сводятся к тому, что находясь в открытом море, лучше сидеть на палубе, чем в воде. И еще насколько мне известно, правый борт находится справа, а левый борт слева — или наоборот.
   К счастью, более глубоких познаний в морском деле от меня и не требовалось. Я поторговался с капитаном и выдал ему двадцать пять фунтов за проезд, что оказалось в пять раз меньше, чем я ожидал. После чего я забился в укромный уголок на палубе и притворился спящим. На борт поднимались какие-то субъекты, которые заносили с собой тяжелые коробки и спускали их в трюм, или как там это у них называется. Я притворялся спящим до тех самых пор, пока мы не вышли в море. Дальше ломать эту комедию было бессмысленно, потому что спящего человека не тошнит, а меня тошнило — и как!
   Вот что еще мне известно о кораблях — если вас начинает тошнить, не вставайте против ветра. Я ухитрился сблевать в правильном направлении, и очень собой гордился по этому поводу. Я все еще стоял у самого борта, гордясь собой, когда ко мне подошел худой смуглый мужчина с окладистой черной бородой.
   — А вы, видать, сухопутный моряк, — сочувственно произнес он.
   — Зато я встал с нужной стороны! — отпарировал я.
   — Как это?
   — Ну, в смысле не против ветра. Я зашел на наветренную сторону и тут сблевал…
   — Но это же подветренная…
   — Так об этом и речь! — кивнул я.
   Я ускользнул от него и опять забился в свой укромный уголок, завернувшись в плащ. Дождь прекратился, но мог пойти в любую минуту, потому что над Ла-Маншем все небо было заволочено тучами, а ветер поднялся такой, что палубу то и дело заливало ледяным веером брызг. И ради чего я оставил чудный октябрьский Нью-Йорк!
   Я услыхал приближающиеся шаги и усилием воли заставил себя не поднимать голову. Звук шагов стих. Прямо надо мной раздался громкий кашель. Я никак не отреагировал. Но видно, отреагировать надо было. Кто-то присел рядом и потряс меня за плечо.
   — Эй ты!
   Я притворился, что меня выдернули из бездны сна и, недовольно моргая, уставился на незнакомца. Это был молодой великан с торчащими из-под черного берета всклокоченными светлыми лохмами. Его лицо, не выражавшее абсолютно никаких эмоций, больше смахивало на свежую опару, а обе щеки были исполосованы косыми шрамами.
   — Ну чо? — прохрипел он. — Морская болезнь? Мож'т, те бульончику попить, а?
   Я поблагодарил его за участие и сказал, что бульончику мне не хочется.
   — Мож'т сигаретку?
   Нет, ничего не нужно. Но все равно спасибо…
   — Штормит сёня… Так что не удивляйся, что тя блевунчик разобрал…
   Великан говорил с сильным акцентом, но я не мог определить, откуда он. Я распознал явные балтийские интонации, и, скорее всего, это был либо финн, либо эстонец.
   — Ты американ?
   — Ирландец, — ответил я.
   — Ирлан? Ха!
   Он встал и ушел. Странная команда, подумал я. А мне-то казалось, что контрабандисты должны быть уроженцами тех мест, где находится порт приписки их судов. На южном побережье Англии и на острове Уайт контрабанда — семейный бизнес, и секреты ремесла передаются от отца к сыну на протяжении многих поколений. Мне показалось странным, что мой контрабандист набрал на свою посудину разношерстную команду иностранцев. Этот балтийский Голиаф явно не был сыном Девоншира, как и тот чернобородый, который — теперь мне это наконец стало понятно — говорил с восточно-европейским акцентом.
   Время текло медленно. Большинство контрнабандистов забилось в трюм. А я разрывался между острым желанием присоединиться к ним — уж там-то, где нет пронизывающего ветра, точно куда теплее, чем на палубе, — и не менее сильной тягой к одиночеству. В этом месте ширина Ла-Манша составляла миль восемьдесят, и я понятия не имел, сколько времени может занять наше плавание. Суденышко шло с хорошей скоростью, уж не знаю, сколько там в узлах — и скольким милям в час эти узлы соответствовали.