8

   Дверь в кабинет Себастьяна была приоткрыта. Я вошла, радуясь, что убежала от толпы гостей, и намереваясь придти в себя после стыки с Люцианой.
   Сколько же в ней ненависти! Она ничуть не изменилась; когда мы были детьми, она то и дело говорила мне гадости, пытаясь сделать мою жизнь несносной. Очевидно, эта потребность сохранилась у нее до сих пор.
   Я подошла к окну, отвела кружевную занавеску и стала смотреть на сад и конюшни. И тут же, при яркой вспышке памяти я увидела нас на дворе у конюшни – Джека, Люциану и себя.
   Мы уже сидели верхом и ждали Себастьяна, который садился на своего мерина. Внезапно мой Файербранд понес, чуть не сбросив меня, и сбросил бы, если бы я не повисла на нем, вцепившись в него изо всех сил. Себастьян помчался за мной и помог мне справиться с лошадью.
   Позже, в тот же день, Джек сказал мне, что во всем виновата восьмилетняя Люциана. Он видел, как она несколько раз сильно стегнула Фаейрбранда своим хлыстом, отчего он взвился, как молния. Я вполне могла убиться насмерть.
   Но хотя мы с ним оба были потрясены ее злобным и рискованным поступком и считали, что ее нужно за это наказать, мы ничего не сказали Себастьяну. Мы просто не решились. Он пришел бы в ярость и задал бы ей хорошую взбучку. Это стало нашей тайной, одной из многих тайн, которые были у нас с Джеком в те годы. Мы с ним по-настоящему дружили, он всегда защищал меня, всегда брал мою сторону. Он тоже много вытерпел из-за Люцианы и поэтому всю жизнь вел себя с ней осторожно.
   Много лет спустя я поняла, что у Люцианы было множество проблем, связанных с отцом, в том числе – ревность и необыкновенное чувство собственничества. Даже в смерти. Мне с это стало совершенно ясно. Проще говоря, ей не хотелось, чтобы я присутствовала на похоронах. В глубине души ей не хотелось, чтобы и Джек присутствовал. И ее муж.
   Глядя в окно, я думала, как грустно и безжизненно выглядит двор у конюшни. Когда-то здесь было полно лошадей, собак, грумов, конюхов и снующих повсюду детей. Но все это уже много лет заброшено.
   После смерти моей матери в 1976 году страсть Себастьяна к лошадям угасла. Год спустя он начал продавать их и продал почти всех. К тому времени, как мы поженились, он перестал разводить племенных лошадей и сохранил всего нескольких, чтобы мы могли прокатиться верхом, приезжая на ферму в выходные дни.
   Как раз в это время Себастьяна серьезно увлекла благотворительная деятельность, увлекла настолько, что он постоянно был ею занят. У него на руках были «Лок Индастриз» и «Фонд»; мы все больше и больше ездили – делать добро, помогать людям стало главной страстью Себастьяна.
   Элдред, его дворецкий, умер в 1981 году. После этого на ферме все изменилось. Ко времени нашего развода лошадей там уже не оставалось. То, что некогда было процветающим известным конным заводом, превратилось просто в еще один очаровательный старый фермерский дом посреди огромного земельного владения.
   В последние годы здесь поселилась миссис Крейн, исполнявшая должность экономики, когда Себастьян жил на ферме, и присматривающая за домом в его отсутствие. К моему появлению вся прежняя прислуга уже исчезла, кроме Хэрри Блейкини, специалиста по деревьям. За садом ухаживали несколько садовников, время от времени приезжавшие из местного питомника, чтобы поддерживать его в надлежащем состоянии.
   Отвернувшись от окна, я подумала: нет ничего постоянного, все меняется. Но когда я стала осматривать кабинет поняла, что я поспешила с выводами.
   Эта комната выглядела точно также, как в тот день, когда я закончила оформлять ее одиннадцать лет тому назад. Здесь ничего не изменилось. Темно-красные стены, темно-зеленый ковер; старинные английские вещицы, которые я собрала по всей ферме, все еще стояли там, где, по моему мнению, им полагалось стоять. Должно быть, Себастьян тоже так считал, иначе не оставил бы все как есть.
   Перейдя в соседнюю комнату, которая когда-то была моей, я обнаружила, что и она выглядит точно также, как и прежде. Смесь синих тонов на ярко-желтом фоне стен и черная лаковая мебель в китайском стиле – все было таким же, как при мне.
   Заинтересованная, я прошла в хозяйскую спальню. И нисколько не удивилась, что здесь тоже ничто не изменилось. Вроде как в «Ребекке», пробормотала я про себя, вспомнив этот старый фильм и задаваясь вопросом – как отнеслась к моему декоративному творчеству последняя жена Себастьяна.
   Если память мне не изменяет, Бетси Бетьюни не много времени проводила на ферме. Она была известной пианисткой и обычно давала концерты в столицах разных стран, Себастьян же в это время, как правило, находился где-нибудь за тысячи миль, в странах третьего мира. Вот почему они и разошлись в конце концов. Они почти не виделись, почти не жили вместе, и Себастьян говорил мне в то время, что продолжать такую «семейную жизнь» не имеет смысла.
   На старинном французском комоде, стоящем между двух окон, я заметила свою фотографию в серебряной рамке. Подойдя к комоду, я взяла ее в руки и стала рассматривать.
   Это был увеличенный снимок, который он сделал во время нашего медового месяца в Африке. Я была в свое обмундировании в стиле «сафари» и широкополой войлочной шляпе. На фото я улыбалась. Внизу стояла надпись, сделанная рукой Себастьяна: «Моя любимая Виви у подножия Килиманджаро».
   Я рассматривала ее еще с минуту, потом поставила на место, удивленная и растроганная, что он хранил ее все эти годы.
   – Можешь взять. Если хочешь, – сказал Джек, и я вздрогнула от неожиданности.
   Я быстро обернулась.
   – Боже мой, нельзя же так подкрадываться! Как ты напугал меня!
   Джек прошел через всю комнату и стал рядом со мной. Взяв в руки фотографию, он с минуту изучал ее, потом протянул мне.
   – Возьми. Это твое.
   – Спасибо. Очень мило с твоей стороны. Но ты уверен, что я могу это сделать?
   Он кивнул.
   – Это я сохранил ее. У меня есть твои фото получше. А Люциана не станет держать ее здесь. – Рот его искривился, и он попытался подавить смешок. Но ему это не удалось, и он засмеялся. Я засмеялась вместе с ним.
   – Она только что налетела на меня, как фурия.
   – Я заметил ее разгневанное лицо. В чем дело?
   – Она обвиняла меня в том, что я разыгрываю из себя убитую горем вдову.
   Джек покачал головой, вид у него был смущенный.
   – Она просто удержу не знает. Не обращай внимания.
   – Я и не обращаю. Но она действительно разозлила меня. Просто руки чесались стукнуть ее. Вот я и поднялась сюда, чтобы успокоиться.
   – Так я и понял. И пришел за тобой. – Внимательно, как в былые времена, он посмотрел на меня, потом, откашлявшись, добавил: – Ну и как ты, малышка?
   – Все хорошо, честное слово. Ты же знаешь, что Люциане со мной не справиться. Но и я уязвима, и когда она попыталась устроить мне сцену, я пришла в ярость. Никогда со мной такого не было. Она сегодня совсем шальная.
   – Ты права. – Джек выдвинул ящик комода. – Я пошел за тобой еще и по другой причине. Хочу подарить тебе что-нибудь из его барахла.
   Я удивилась, но ничего не сказала. Поставив фотографию на место, я заглянула вместе с Джеком в ящик.
   – Это все мое. Он оставил это мне. – Джек достал маленький черный бархатный футляр фи показал мне пару рубиновых запонок. – Хочешь?
   – Нет, но все равно спасибо. Говоря по правде, мне бы хотелось одну вещь…
   – Все, что хочешь, Вив.
   – Его сапфировые вечерние застежки-пуговки… если они тебе не нужны… – Я взглянула на него. – Но учти, я не обижусь, если тебе не захочется с ними расставаться.
   – На что они мне? – Джек начал открывать одну за другой бархатные коробочки, и найдя, наконец, крошечные застежки, протянул их мне. – Они твои. Есть еще пара запонок. Где-то здесь. К этим застежкам. А, вот они.
   – Очень красивые. Спасибо, Джек. Ты так добр.
   – Говорю же, бери все, что хочешь. Это касается и всей фермы вообще. Теперь она моя. Хочешь этот стол? Какую-нибудь мебель? Чем вы пользовались, когда жили здесь?
   – Нет-нет, еще раз спасибо. Очень мило с твоей стороны, но хватит и того, что ты уже отдал, эти вещи для меня так много значат.
   – Передумаешь, скажешь.
   Мы вышли из спальни через главную дверь, ведущую на верхнюю площадку. Когда мы шли к лестнице, я остановилась и тронула Джека за руку.
   – Ты ведь еще ничего не узнал от полиции, да? Я имею в виду вскрытие.
   – Я бы сразу сказал тебе, Вив.
   – Я не понимаю, Джек. Почему это занимает столько времени – написать заключение?
   – Главный медицинский эксперт хочет все тщательно проверить. Чтобы не было ошибки. Вот почему все так долго. ничего необычного – ведь еще и недели не прошло.
   – Конечно, Джек, и недели не прошло.
 
   В среду утром в церкви св. Иоанна Богослова в Манхэттене состоялась поминальная служба по Себастьяну. Присутствовал весь цвет общества – государственные деятели, сенаторы, представители правительств иностранных держав и все те, кто лично знал и любил его или восхищался им издали.
   Люциана хорошо справилась со своей задачей. Церковь была полна цветов, речи были трогательны и взволновали всех до глубины души. Все очень трогательно говорили о Себастьяне, который сделал так много полезного для людей. Я сидела рядом с Джеком, Люцианой и ее мужем Джеральдом, прилетевшим-таки из Лондона.
   Как только служба закончилась, я отправилась в аэропорт Кеннеди и улетела ночным рейсом во Францию.

9

   Когда бы я ни приехала в Прованс, меня всегда охватывает чувство ожидания и волнения, и сегодняшний день не был исключением. Я с трудом сдерживалась, сидя на заднем сиденье машины, глядя на пейзажи за окном.
   Мы ехали из Марселя через Буш-дю-Рон, направляясь в Воклюз, в Лормарэн, на старую мельницу. Я не могла дождаться, когда же попаду туда.
   Утром я прилетела в Париж из Нью-Йорка, пересела на рейс до Марселя, где в аэропорту меня ждал водитель из автомобильной компании, услугами которой я всегда пользуюсь.
   Его звали Мишель, и я знала его уже несколько лет. Это был симпатичный, доброжелательный и услужливый провансалец, всегда знающий о том, что происходит в округе. Можно было полностью положиться на его знания о городах, деревнях, замках и церквях Прованса, об антикварных магазинах, лавках и ресторанах; при этом он сообщал свои сведения только когда его спрашивали. Это была одна из причин, почему я всегда предпочитала ездить с ним; он никогда не был фамильярен или болтлив, и поэтому совсем не мешал мне. В дороге я люблю расслабиться, молчать и думать. Я не выношу, когда разговор льется непрерывным потоком.
   Я смотрела в окно, отмечая, как необычно выглядит пейзаж в этот солнечный и теплый октябрьский вечер. В неповторимом воздухе и пейзажах Прованса действительно будто присутствует какая-то особая подсветка, своего рода особая яркость, которая не меркнет круглый год и не одно столетие влечет к себе художников.
   Многие из них приезжали сюда работать, привлеченные этим светом и трепещущими красками земли… Терракота, переходящая в сиену жженную, смесь коричневых, рыжих, сочащихся золотом, абрикосовым и персиковым цветом; ярко-оранжевые, резкие желтые, все оттенки зеленого. Под самым чистым в мире синим небом эти цвета казались поразительно живыми.
   Эти блистающие краски густо наслаивал на свои холсты Ван Гог, добиваясь богатой фактуры. Работая в такой манере, он создал, впервые в прошлом веке, свои удивительные полотна и ими обессмертил Прованс и себя самого.
   Одно время Себастьян увлеченно собирал импрессионистов. Он любил Ван Гога, у него было несколько его работ; теперь, должно быть, они принадлежат Джеку или Люциане. Интересно, кому он завещал их; скорее всего, их унаследует Джек.
   Вскоре мы проехали Экс-ан-Прованс, который я хорошо знала, несколько лет отдыхая в шато д'Коз. Конечно, Джек приедет сюда на следующей неделе; я вдруг поймала себя на мысли, что совсем не хочу его видеть. Достаточно мы пообщались за последнее время.
   В этот вечер дороги были практически пусты, и ехать было хорошо. Мы проехали Буш-дю-Рон и въехали в Воклюз. Это департамент Прованса я люблю больше всего; здесь я жила, приезжая и уезжая, почти четырнадцать лет с обоими своими мужьями.
   Среди прочего мне особенно нравится разнообразие этой местности. Фруктовые сады, виноградники, оливковые рощи сменяются ровными полями, холмами и отрогами Люберонских гор. Там, где я живу, в Лормарэне, местность удивительно живописна на протяжении всего года. В основном, из-за огромного разнообразия деревьев, которые здесь разрастаются очень пышно, ведь в этих краях теплый сезон – самый долгий во Франции.
   Конечно, меня привлекают и другие вещи. Очаровательный живописный городок, как бы столица Люберона. Он также считается главным городом Воклюза. Множество художников, музыкантов и писателей жили в этом городке и в его окрестностях: когда-то здесь был дом великого французского писателя Альбера Камю, который похоронен неподалеку.
   Подъезжая к Лормарэну, я открыла окно. Ворвался теплый, сладкий воздух, принеся с собой смешанные запахи диких цветов, розмарина, фруктов, лаванды, сосны, – знакомые запахи, которые я так люблю и которые всегда говорят мне о том, что теперь я дома.
   Теперь мы ехали по открытой, настоящей деревенской местности, полной изобильных садов, виноградников, оливковых рощ, отсюда почти до самой мельницы простираются мои поля лаванды.
   – Voila! Regardez, madame Trent [6]– воскликнул вдруг Мишель, нарушая молчание.
   Он замедлил скорость. Перед нами на бледно-голубом небе вырисовывался зазубренный силуэт – маленький средневековый городок, прилепившийся к вершине холма.
   – Как хорошо вернуться домой, Мишель, – сказала я: я волновалась все больше, и вот он свернул с узкого грязного проселка, направляясь по длинной подъездной дороге к старой мельнице. По обеим сторонам дороги, ведущей до самого двора, выложенного плитами, стояли гордые кипарисы – высокие, стройные, темно-зеленые стражи.
   На древние камни мельницы, построенной в XVI веке, пятнами ложился солнечный свет, и казалось, что по ним раскиданы мазки золотой краски. В этом мягком свете сияли многочисленные окна, а двор был уставлен огромными кувшинами для оливкового масла, в которых росли яркие и веселые цветущие растения, которые словно приветствовали меня.
   Большая дубовая дверь была распахнута, и пока мы заезжали в тупичок на дворе, из дома выбежали Филлис и Ален Дебрюлль, супружеская чета, работающая у меня.
   Фил, англичанка, переселившаяся во Францию и вышедшая замуж за провансальца, обняла меня и сказала:
   – Добро пожаловать домой, миссис Трент.
   – Здравствуйте, Фил! Если бы вы знали, как я рада, что я здесь.
   – Очень хорошо вас понимаю, – отозвалась она.
   Ален пожал мне руку, широко улыбнулся и сказал, что они скучали обо мне: потом повернулся к Мишелю, вынимавшему мои вещи из багажника, и быстро заговорил с ним по-французски.
   – Ah oui, bien sur. Mersi beaucoup [7]– ответил Мишель и, обратясь ко мне, добавил: – Ален приглашать меня на кухню выпить кофе.
   – Да, я поняла, – ответила я. – Зайдите ко мне перед отъездом, Мишель.
   – Oui madame, merci. [8]
 
   Я еще не успела отдышаться, как начал трезвонить телефон. Кажется, весь Лормарэн знает, что я вернулась. У них, наверное, есть сигнальные барабаны.
   Когда я, не знаю какой раз подняла трубку и сказала «да» довольно резко, оказалось, что это моя близкая подруга Мари-Лор.
   – Я звоню только чтобы сказать «привет», Вивьен, – пояснила она, а потом обеспокоенно спросила: – Что-нибудь случилось?
   – Конечно, нет. Почему ты спрашиваешь?
   – Твой голос… как это сказать… немного дрожит.
   – Все в порядке, уверяю тебя.
   – Надеюсь, в дороге все было хорошо?
   – Да, Мари-Лор, дорога была нетрудная. За столько лет я привыкла к ней. Но ты не поверишь – кажется, весь городок знает, что я приехала… Мне звонило столько разного народа. Я – прямо сенсация дня.
   Когда она заговорила, в ее голосе слышался теплый смех.
   – А это так и есть, дорогая. Мне сказала об этом мадам Крето, когда я утром была в булочной. Она сказала, что об этом ей сказала Фил – что тебя ждут сегодня около пяти. Надеюсь, я не помешала своим звонком?
   – Нет-нет, я так рада слышать твой голос. И все же я не перестаю удивляться сельским тамтамам. Они здесь совершенно такие же, как в дебрях Африки.
   – Замечательное сравнение, – воскликнула она. – Но ты же знаешь, как местные любят посплетничать, обсудить чужие дела, они без этого не могут жить. Ничего плохого в этом нет. А я рада, что ты приехала. Я действительно соскучилась по тебе.
   – Я тоже соскучилась по тебе. Как Александр? А девочки?
   – Все у нас хорошо, Вивьен. – Она с минуту колебалась, потом добавила ласково и сочувственно: – Я еще раз хочу сказать тебе, как мне жаль, что с Себастьяном так вышло. Такая потеря для тебя. Надеюсь, ты не очень переживешь?
   – Конечно, я горевала, это естественно. Какая-то дверь вдруг захлопнулась, и целый кусок жизни, совершенно особый, безвозвратно остался за ней. – Я села в кресло, радуясь, что могу поговорить с ней немного. – Мы не часто виделись в последнее время, он всегда был в разъездах, но мы много разговаривали по телефону. Его смерть меня потрясла. Я никак не могла предположить такого.
   – Да уж конечно. Он же был совсем не стар, ему и шестидесяти не было, и мне всегда казалось, что он в хорошей форме.
   – Так оно и было, но, наверное, мне станет легче, когда я узнаю, как именно он умер. К сожалению, результатов вскрытия все еще нет.
   – А я думала, ты уже знаешь, – сказала она удивленно, а потом быстро продолжала: – В наших газетах пока ничего нет. А на днях в них было полно всяких россказней. Французская пресса считает, что его смерть выглядит очень подозрительно.
   – Нью-Йоркская тоже. Что поделаешь. Но в его смерти на самом деле есть что-то таинственное. Я с радостью уехала оттуда, так все это грустно. Конечно, пришлось дождаться поминальной службы – для меня очень важно было присутствовать на ней.
   – И как все прошло?
   – Вполне прилично. Это было вчера, и церковь была переполнена. Было много важных персон, – правительственные чиновники, люди из ООН, руководители благотворительных организаций. Народ приехал со всего света. Известные и не очень. Я порадовалась, что так много людей пришли отдать свой последний долг. Но как только все кончилось, я улизнула и прямо в аэропорт. Так хотелось поскорее вернуться к своей обычной жизни.
   – А мне хочется поскорее увидеть тебя. Ты можешь приехать к обеду в субботу вечером? Будем только мы, всей семьей. Не хочешь ли прихватить Кита?
   – Спасибо, с удовольствием приеду, а с ним поговорю попозже. Я знаю, что он вовсю творит, кончает последнее полотно для своей выставки в следующем месяце. Я ему еще не звонила. Просто не было возможности.
   – Если он недоступен, приходи одна, но я уверена, что он придет. Совершенно уверена, – многозначительно сказала Мари-Лор, неисправимый романтик. – А теперь я побегу, Вивьен. Я утонула в документах в связи с выставкой древностей, она откроется через неделю.
   – А мне нужно распаковать вещи. До субботы, дорогая. Ах да, во сколько?
   – Около семи. Чао.
   – Пока, Мари-Лор.
   Мы одновременно повесили трубки, и я пошла искать Фил.
 
   Выйдя из своей спальни, расположенной в одном из новых флигелей, я прошла через холл, связывающий пристройку с основной частью дома. Она построена из крупных камней, цвет их колеблется от мягких песочных и золотистых тонов до бледно-розовых и темно-серых. Камни не оштукатурены, как было принято в XVI веке.
   Основное здание мельницы, построенной, кажется в 1567 году, состоит из четырех огромных помещений, которые мы превратили в жилые комнаты. Когда Себастьян купил эту мельницу, помещения были практически в полной сохранности, и мы только отремонтировали стены и потолки. Когда-то здесь давили оливки на гигантских круглых камнях, поражающих воображение своим размером. Своды, из которых иные достигают высоты тридцати футов, разделяют эти огромные помещения, отчего они кажутся еще более величественными.
   Несколько помещений поменьше, образующих внешний периметр изначальной постройки, были почти разрушены, когда мы стали владельцами мельницы. Все нужно было перестроить; так мы и сделали, превратив их в чуланы, кладовые и прачечную.
   Повсюду мы настелили плиточные полы, пробили множество окон, дверей и добавили новых балок, чтобы укрепить потолки.
   Себастьян настоял, чтобы для реконструкции использовалось старое дерево и камни, которые можно было брать либо из самой мельницы, либо покупать у местных строителей: плиты мы выбирали только такие, которые отмечены патиной времени. В результате новшества не отличить от старины, и отреставрированное здание вызывает изумленный восторг, главным образом потому, что кажется – оно было таким всегда.
   Спустившись из холла на три ступеньки, попадешь в кухню – изначальное сердце мельницы, к которой относятся еще три помещения, превращенные нами в столовую, гостиную и библиотеку. Кухня снабжена всеми современными удобствами, она очень уютна и по-деревенски очаровательна с ее потолочными балками, стенами открытой каменной кладки и полом из терракотовых плиток. Прованский облик кухни дополняют всевозможные корзины, медные горшки и сковородки, сухие травы, колбасы и сыры, свисающие с балок.
   В центре – громадный очаг, на его обширной плите – огромная корзина с поленьями, блестящие латунные инструменты и подсвечники из кованого железа почти пятифутовой высоты с толстыми восковыми свечами. Перед очагом – старый крестьянский стол, окруженный стульями. Я села за этот стол.
   Фил, стоявшая у плиты, посмотрела на меня и сказала:
   – Когда на чайник смотришь, он ни за что не закипит. Хочу приготовить вам чай. Я собиралась принести его вам наверх.
   – Спасибо, Фил, я буду пить чай здесь. А потом, если вам не трудно, помогите мне, пожалуйста, распаковать вещи.
   – Совсем не трудно, – она опять с беспокойством посмотрела на чайник.
   – Кстати, Мишель уже уехал? Я с ним еще не расплатилась.
   – Нет, он здесь, миссис Трент. Он пил кофе. Котом они с Алленом вышли. Покурить, наверное.
 
   Я кивнула и сказала:
   – Фил, дом в идеальном порядке. Вы прекрасно за ним смотрите. Спасибо.
   Она ничего не ответила, но по выражению ее лица я поняла, что она польщена. Сняв чайник, она поднесла его к раковине, вылила немного воды и опять поставила на газовую плиту.
   – Когда на чайник смотришь… – напомнила я, протягивая руку к зазвонившему телефону. – Алло.
   – Просто не верится, что ты приехала и все еще не позвонила мне, – сказал Кристофер Тримейн.
   – Привет, Кит, я еще никому сама не звонила. Но ты первый в моем списке. Ты просто опередил меня на несколько минут.
   – Приятно слышать. Как ты? Хорошо добралась?
   – В порядке. Добралась легко и быстро.
   – Значит, готова пообедать со мной сегодня? Я надеюсь.
   – Я очень хочу тебя видеть, правда. Но мне нужно распаковать вещи, все разложить, разобрать бумаги, ну все кака положено. Ты же знаешь, как это бывает по приезде. Меня ведь не было здесь почти три месяца.
   – Как будто я этого не помню. Ну ладно, дорогая, на сегодня я тебя отпускаю.
   – Мари-Лор приглашает нас к обеду в субботу.
   – Прекрасно, договорились. А как насчет завтра? Поужинаем вместе?
   – Давай, это будет замечательно. Как работа? Кончил картину?
   – Кончил. Ночью во вторник, или, точнее, утром в среду. Слегка устал, но к субботе воспряну.
   – А ты уверен насчет завтрашнего ужина? Может, отдохнешь сначала?
   – Да ведь я не собираюсь готовить его, только съем. Слушай, Вивьен…
   – Что, Кит?
   – Я только что узнал о Себастьяне. О его смерти. Сегодня утром по Си-Эн-Эн показали кадры поминальной службы. Мне так жаль. Ты держишься?
   – Да, спасибо.
   – Ты, наверное, подумала, какой я бесчувственный, не позвонил тебе. Но я просто не знал. Я живу так уединенно.
   – Не нужно ничего объяснять, я поняла, что ты, наверное, сидишь у себя в мастерской безвылазно.
   – Ты уверена, что с тобой все в порядке?
   – Да, несомненно. Когда увидимся завтра?
   – В семь – начале восьмого устроит?
   – Да. Я заеду за тобой, а ты дашь мне глотнуть чего-нибудь, прежде чем я отвезу тебя в городок.

10

   – Миссис Трент, вас к телефону, – сказала Фил, спускаясь по ступенькам, ведущим из библиотеки к плавательному бассейну.
   – Я больше не могу, – простонала я, приподнимаясь в шезлонге. – Я и понятия не имела, что так популярна в Лормарэне.
   – Это мистер Лок, – сказала она, подходя ко мне. – Он звонит из Нью-Йорка.
   Я посмотрела на часы. Пятница, три тридцать у нас и, значит, в Штатах – половина десятого. Взяв у нее сотовый телефон, я включила первую линию.
   – Здравствуй, Джек, я думала, ты уже в Париже.
   – Привет, Вив. Я приеду. Сегодня, попозже. Сяду на французский «Конкорд». В час тридцать. Как там? Тепло и солнце, да?
   – Именно так. Сижу у бассейна, расслабляюсь.
   – Вив, мне звонили из полиции. Детектив Кеннелли. Десять минут назад. Потрясающе. Заключение эксперта готово.
   Я стремительно выпрямилась, спустив ноги с шезлонга, изо всех сил прижимая к уху телефон.
   – Ну и что? Какое заключение?
   – Самоубийство. Себастьян покончил с собой. Умер от отравления барбитуратами, осложненного сверхдозой спиртного.