А.Чаковский. Победа. Книга 2.

Александр Борисович Чаковский
(1913—1994)
 
ПОБЕДА
Политический роман
Книга 2

Глава первая.
ГОСТИ ИЗ ПРОШЛОГО

   Он все еще стоял на пороге, столь непохожий на того Чарли Брайта, которого я уже много лет назад, казалось, навсегда забыл, но которого мгновенно вспомнил, как только понял, кто говорит со мной по телефону.
   Человек, стоявший сейчас на пороге моей комнаты в гостинице «Теле», лишь отдаленно напоминал того Чарли. Когда я тридцать лет назад встретил его в журналистской толкучке берлинского аэродрома Гатов, он был молод, подвижен, постоянно улыбался и не умолкал ни на минуту.
   Этот Брайт был совсем другой. Волосы его, когда-то льняные, стали желтовато-седыми, мальчишеское лицо, некогда покрытое веснушками, было изборождено глубокими морщинами.
   Он сильно постарел? Да, конечно. Но дело было не только в этом. Не так уж стар был Брайт. Он выглядел не просто постаревшим, а выцветшим, вылинявшим, погасшим. Даже его хлопчатобумажная куртка была как будто снята с чужого плеча, и он донашивал ее, не замечая, что она тоже давно выцвела и вылиняла. Лишь ярко зеленела целлофановая карточка, прикрепленная к накладному карману его куртки.
   Глаза Чарли, которые раньше бывали то безмятежно-голубыми и заразительно веселыми, то холодными и жесткими, теперь казались мне погасшими и бесцветными.
   Словом, это был Чарли Брайт и в то же время как 6ы не он.
   – Ты не рад нашей встрече, Майкл? – донесся до меня его голос. Он прозвучал глухо, словно шел откуда-то издалека.
   Сделав над собой усилие, я вернулся из прошлого в сегодняшний день. Пусть стоявший передо мной седовласый американец мало походил на молодого Чарли Брайта, но ведь это же все-таки был он, тот самый Чарли, с которым меня столько связывало. Он нашел меня, явился сюда из нашей молодости, а я стою как вкопанный, и молчу, и думаю о том, как он постарел словно я сам помолодел за эти три десятилетия…
   – Здравствуй, Чарли! – почти крикнул я. – Что же ты стоишь? Проходи, садись, вот сюда, сюда…
   Я схватил его за руку и с силой, будто он сопротивлялся, усадил в кресло.
   Надо было что-то говорить, произносить слова, подобающие встрече после долгой разлуки: «Ну, как ты?.. Как живешь? Как жил все эти годы?..» Однако я продолжал молчать. Чего доброго, Чарли мог подумать, что я и в самом деле не рад нашей встрече. Но ведь это же было не так! Я искренне радовался, что Брайт отыскал меня, что он здесь, рядом со мной. Мне казалось, что откуда-то из-за плеча этого постаревшего – нет, не просто постаревшего, а внутренне погасшего, поникшего – человека на меня смотрит молодой Чарли Брайт, полный энергии, сегодня – друг, завтра – враг, послезавтра – снова друг, наивный и хитрый, расчетливый и щедрый, жизнерадостный и горько-печальный…
   Черт побери, прошло тридцать лет!.. Наверное, и Чарли думает сейчас, что никогда не узнал бы меня, если бы встретил на улице…
   Но прочь печальные мысли! Мы встретились, и это самое главное!
   С чего же все-таки начать разговор?
   В таких случаях англосаксы обычно предлагают выпить. Увы, у меня ничего с собой не было. Если бы моя смета позволяла, я заказал бы по телефону бутылку шотландского или американского виски. Может быть, предложить Чарли кофе?..
   – Значит, ты не рад нашей встрече? – с унылым видом повторил Брайт.
   – Откуда ты взял? – горячо возразил я. – Как это могло прийти тебе в голову?!
   Еще невидимый Чарли своим звонком вернул меня в первые дни «сотворения мира». А теперь передо мной стоял реальный мистер Чарльз Аллен Брайт.
   Судя по такой же, как моя, зеленой целлофановой карточке, он тоже был аккредитован в хельсинкском пресс-центре. Появившись, он оборвал мое путешествие во времени. Поэтому я все еще не мог прийти в себя.
   – Прости меня, Чарльз, – наконец сказал я. – Когда ты позвонил, я словно перенесся в то время… В нашу молодость… В Потсдам. Мне трудно оттуда выбраться. Я все еще вижу тебя того… понимаешь, того…
   – Я сильно постарел? – с усмешкой спросил Брайт.
   Ах, боже мой, неужели я должен убеждать его, что он нисколько не изменился! Неужели из того бурного, радостного, горького, страшного и полного надежд мира, в который я так неожиданно перенесся, мне нужно вернуться для того, чтобы вести пустяковый светский разговор!
   – О чем ты думаешь, Майкл? – не дождавшись ответа, снова спросил Брайт.
   – Видишь ли, Чарли… Еще со студенческих лет я помню древнюю исландскую сагу.
   – Какую?
   – Подробности я уже забыл. Помню только, что некий викинг уходит, кажется, в морской поход. Вернувшись к родным берегам, он видит, что все здесь изменилось. Все другое. Никто его не встречает. Он кричит: «Где моя мать? Где жена? Как мои дети?..» Люди этого местечка всегда очень хорошо знали друг друга. Ему отвечают: «Мы не слышали о таких! Когда они здесь жили?..» Оказывается, за тот год, пока викинг бороздил моря, на берегу прошла тысяча лет. Давай, Чарли, все же сойдем на берег…
   – Чтобы рассыпаться в прах? – спросил Брайт. Голос его прозвучал неожиданно резко.
   Меня поразило, что он знал сагу: в конце ее викинг, ступив на берег, действительно рассыпался в прах. Это было нечто новое в Брайте: ведь я помнил его невежественным, хотя и самоуверенным парнем. «Шопингоор стресси…»
   – Что ты делал после того, как вернулся домой? – спросил я.
   – Много чего. – Чарли пожал плечами. – Окончил Журналистский колледж. В Колумбийском университете. Ветеранам давали тогда пособия.
   «Это все? – подумал я с недоумением. – Как это просто – уложить тридцать лет жизни в несколько слов!»
   – О Потсдаме вспоминаешь? – спросил я.
   – Редко. – Брайт почему-то нахмурился.
   Мне показалось, что он хочет как бы отделить себя и от меня и от нашего общего прошлого.
   – Как же все-таки сложилась твоя жизнь? – снова спросил я. – Надеюсь, ты женился?
   – Да.
   – Поздравляю. Погоди, погоди, дай вспомнить… Джейн?
   – Она.
   – Дети есть?
   – Сын.
   Чарли достал из нагрудного кармана куртки бумажник, раскрыл его и протянул мне, как пропуск часовому:
   – Вот.
   На небольшой фотографии, укрытой под целлофаном, Чарли был снят рядом с девушкой, которую я когда-то видел в Бабельсберге, и с мальчиком лет семи-восьми. Фотография, видимо, была старая: Чарли и Джейн выглядели на ней еще совсем молодыми. Аппарат запечатлел их на фоне маленького купального бассейна. На заднем плане виднелся одноэтажный домик, нечто вроде бунгало. Все это, надо полагать, принадлежало Брайту.
   Чарли смотрел на меня выжидательно и, как мне показалось, с вызовом. Может быть, он хотел похвастаться передо мной своими владениями? Показать, что многого в жизни достиг?
   – В какой газете ты работаешь? – спросил я, возвращая ему бумажник.
   – В «Ивнинг гардиан». Знаешь такую? Руковожу иностранным отделом, – уже с явным вызовом добавил он.
   «Ого! – подумал я. – Значит, Чарли действительно выбился в люди. Этот парень и раньше отличался журналистской хваткой, да и энергии у него было хоть отбавляй. Этакое дитя американского Запада, причудливая помесь ковбоя с бизнесменом. Товарища при случае выручит, но и своего не упустит! Все-таки тридцать лет, очевидно, не прошли для него даром. Он не только постарел, но, видимо, кое-чему научился. Что ж, я рад за него. „Ивнинг гардиан“ хотя и не очень известная газета, но я о ней все-таки слышал. Кажется, она достаточно реакционна. Впрочем, где же и работать такому молодчику, как Чарли Брайт! Не в коммунистической же „Дейли уорлд“!»
   Вместе с тем что-то омрачало мою радость и безотчетно коробило меня. Я не мог бы сказать точно, что именно. Брайт все время как будто старался показать товар лицом. «Когда-то я казался тебе годным только на то, чтобы бегать с высунутым языком по заданию боссов и щелкать фотоаппаратом, – как бы говорил он, – Теперь я сам стал боссом. Видишь?!»
   – Ну, а ты, Майкл?.. Как ты? – спросил Чарли. На этот раз голос его прозвучал так дружелюбно, что мне стало стыдно. В самом деле, что я на него взъелся? В сущности, что он такого сказал?
   Я улыбнулся и развел руками:
   – Бунгало нет, плавательного бассейна тоже. И отделом не руковожу.
   – Перестань, Майкл, я не об этом тебя спрашиваю, – с искренним упреком сказал Брайт.
   – Прости, Чарли, я пошутил. Просто я очень рад за тебя.
   – Спасибо. Но о себе ты можешь что-нибудь рассказать? Как ты жил все это время?
   – Работал. Как говорится, без особых взлетов и падений.
   – Ты женат?
   – Да.
   – Мария? – он произнес это имя полуамерикански-полурусски: «Мэрриа».
   – Она.
   – Дети?
   – Сын.
   Мы поменялись ролями: теперь спрашивал он.
   – Взрослый? – поспешно, словно это имело для него особое значение, спросил Брайт.
   – Двадцать восемь лет. Почти старик.
   – Тоже журналист?
   – Нет. Бог спас. Служит в авиации. В гражданской.
   Я бы мог, конечно, сказать ему, что Сергей работает радистом на самолете «ИЛ-62», который совершает регулярные рейсы между Москвой и Нью-Йорком, но… Но почему-то я умолчал об этом. Сам не знаю почему.
   Может быть, потому, что настоящего разговора у нас с Брайтом не получалось. В жизни часто бывает, что мы с нетерпением ждем свидания с, казалось бы, дорогим человеком из прошлого, а когда свидание наконец происходит, этот человек оказывается призраком…
   Таким призраком представлялся мне сейчас сидевший передо мной человек. Слишком много было связано у меня с Потсдамом. И, судя по всему, слишком мало у Брайта…
   – А сам-то ты, сам-то как? – Брайт спрашивал поспешно, торопливо, будто хотел избавиться от вопросов с моей стороны. Впрочем, наверное, это мне просто почудилось.
   – Что тебя интересует? – По правде говоря, у меня не было желания подробно рассказывать ему о себе.
   – Сделал карьеру? – нетерпеливо спросил Брайт. – Какую? Ты ведь собирался стать историком, верно?
   – Верно. Но не получилось. Работаю в журнале «Внешняя политика». Слышал о таком?
   – Нет, – признался Брайт. – Да и где там! Едва успеваю читать газеты.
   «Ведь и в самом деле „не получилось“, – с запоздалым сожалением подумал я. – Вернувшись из Потсдама, я хотел, кажется, только одного: быть вместе с Марией! Потом родился Сергей. Потом предложили работу в „Правде“, в международном отделе, потом перешел в журнал. В качестве специального корреспондента стал часто ездить заграницу. Аспирантура откладывалась из года в год. В конце концов превратился в журналиста-международника».
   Но объяснять все это Брайту не имело смысла. Да и вряд ли заинтересовало бы его. Нас связывали с ним всего-навсего две недели в Потсдаме. А разъединяли целых тридцать лет. Впрочем, среди четырнадцати дней, проведенных тогда в Берлине – Потсдаме – Бабельсберге, были два или три, о которых не следовало забывать. Я их и не забыл. И пусть он не думает, что я их забыл. Мы и попрощались тогда по-хорошему, как друзья.
   – Очень рад, Чарли, что снова вижу тебя, – сказал я, прекращая его расспросы.
   – Я тоже рад, Майкл, что мы встретились, – отозвался Чарли.
   Когда я уже потом думал о нашей встрече в Хельсинки, мне казалось, что эти слова Чарли произнес необычным тоном, глуховато, задумчиво, может быть, печально.
   Но тогда я не обратил на это никакого внимания.
   – Мы с тобой, Чарли, – весело сказал я, – очень везучие люди.
   – Везучие? – удивленно переспросил он. Я подумал, что, наверное, употребил неточное английское слово.
   – Удачливые, – пояснил я. – Второй раз становимся свидетелями событий, решающих судьбы мира.
   Вероятно, мои слова прозвучали слишком торжественно. Особенно для человека, который занимал высокий пост в одной из американских газет, обладал бунгало, плавательным бассейном и редко вспоминал Потсдам.
   Так или иначе, Брайт на них не реагировал.
   – Что ты делал, когда я тебе позвонил? – спросил он.
   – Что делал? – переспросил я. – Обдумывал первую статью, которую должен послать отсюда.
   – Что-нибудь надумал?
   – По правде говоря, нет. Только название.
   – Какое?
   – Не украдешь?
   – Не беспокойся. Ваши заголовки редко нам подходят. Как, впрочем, и то, что вы под ними печатаете.
   Я вспомнил давнее фото, из-за которого мы с ним когда-то поссорились. Но вспоминать о нем сейчас не стоило.
   – Думаю, что мое название подошло бы и тебе, – сказал я.
   – Почему?
   – Верю в здравый смысл.
   – Может быть, ты и прав. – Брайт ответил не сразу. – Как же ты назвал свою статью?
   – «Победа».
   – Громко сказано! Чья же победа? Опять ваша? Так я и знал! Недаром, думая о будущей статье, я и сам задавал себе этот вопрос.
   – Почему только наша? – не без раздражения спросил я. – Наша, ваша, всех!
   – «Их» тоже?
   – Ты имеешь в виду поборников «холодной войны»?
   – «Холодная война»… – с горечью повторил Брайт. – Она была реальностью, Майкл! Как каждая война, она имела своих убитых и раненых. Своих солдат и генералов. Ты уверен, что, вернувшись с войны они тоже рассыплются в прах? Как тот викинг…
   Я посмотрел на Чарли с изумлением. Прежний Брайт не мог бы сказать ничего подобного. Просто не сумел бы. Что же изменило его? Журналистский колледж? Самообразование? Сама жизнь?
   В том, что он сказал, прозвучала явная неприязнь к «холодной войне». Это пробудило во мне новый интерес к Брайту.
   – С «холодной войной» будет покончено, – сказал я убежденно. – По этому поводу нам с тобой надлежит выпить. – Я решил махнуть рукой на мою чертову смету. – У меня в номере ничего нет, но в этой гостинице наверняка есть бар.
   Брайт разом оживился, глаза его сверкнули знакомым юношеским блеском. Лишь много времени спустя я понял: Чарли обрадовался не только возможности выпить, но и тому, что наш разговор меняет русло и мы можем не касаться того, чего еще не коснулись, но неизбежно должны были бы коснуться.
   – В бар приглашаю я! – с прежней своей категоричностью объявил Брайт, вставая. – Мы едем ко мне.
   – Ты, конечно, живешь в каком-нибудь «Хилтоне»? – спросил я иронически.
   – В «Ваакуне». Там живут почти все американские журналисты. Одному богу известно, что это слово означает по-фински. Невообразимый язык! Однако я приглашаю тебя не в «Ваакун». Мы поедем в «Марски».
   – Но я там был совсем недавно! Оформлял свою аккредитацию.
   – А я зову тебя в пресс-бар! Надо же отпраздновать предстоящее событие! Кстати сказать, финны просто лопаются от гордости, что оно произойдет в их столице. Да и вообще все ходят с таким видом, будто с послезавтрашнего дня наступит рай земной.
   – А ты не можешь обойтись без ада?
   – Почему же! Судя по всему, ты победил, галилеянин! – В устах Чарли, не признающего ни бога, ни черта, эти слова прозвучали странно.
   – Кто-нибудь уже приехал? – спросил я.
   – Макариос. Прилетел на самолете. Как ангел спустился, чтобы первым благословить эту райскую землю. Ты готов? – перебил он сам себя. – Поехали!
   – Знаешь, Чарли, – мягко сказал я, – перенесем это на завтра. Мне надо обдумать статью.
   – Ты уже обдумал. «Победа». Пусть так и будет! Сегодня у нас единственная возможность посидеть в баре. Завтра начнется суматоха. Кроме того, есть и еще одна причина…
   – Что ты имеешь в виду?
   – Какой сегодня месяц?
   – Месяц? – переспросил я. – Ну, июль.
   Чарли посмотрел на меня с молчаливым упреком.
   – Неужели у тебя отшибло память, Майкл? – грустно спросил он.
   Только после этого я понял его. Да, тогда дело было тоже в июле. Тогда он так же внезапно появился в квартире Вольфов и так же категорически заявил, что мы едем в «Подземелье» или «Подполье»…
   Да, тогда, как и сейчас, был июльский вечер. Тридцати лет, разделявших эти вечера, как бы и не существовало…
   Значит, он ничего не забыл! Зачем же он сказал мне, что редко вспоминает о прошлом?
   – Я пришел, чтобы отпраздновать с тобой годовщину, – не глядя на меня, тихо произнес Брайт.
   – «Андерграунд»? – спросил я дрогнувшим голосом.
   Чарли молча кивнул.
   – Едем! – решительно сказал я.
   …Мы вышли из гостиницы. Машин у подъезда было мало, не то что возле «Мареки». К одной из них – кажется, это была подержанная шведская «вольво» – и направился Брайт.
   – Уж не прикатил ли ты из Штатов на своем автомобиле? – пошутил я.
   – Пока на свете существует «Херц», в этом нет необходимости, – ответил Брайт, распахивая передо мной Дверцу машины. – Можешь взять напрокат такую же. выкладывай монету и бери. – В тоне его снова послышались хвастливо-самоуверенные нотки.
   Сев за руль, Брайт включил мотор и с ходу рванул машину. Манера езды осталась у него прежняя…
   В этот еще не такой поздний час город, казалось уже спал. Прохожих было совсем мало. Изредка навстречу нам попадались машины, многие из них с иностранными флажками.
   – Тихий город, – заметил я.
   – Посмотришь, что будет делаться завтра! – усмехнулся Брайт. – Одних корреспондентов съехалось около полутора тысяч. Да еще тридцать пять делегаций. Попробуй поработай!
   – Будешь брать интервью?
   – Это черная работа. Для нее другие найдутся! – пренебрежительно ответил Чарли. – Впрочем, у Брежнева я взял бы интервью с удовольствием. Поможешь? – Брайт снова усмехнулся.
   – Ты переоцениваешь мои возможности, Чарли, – в тон ему ответил я. – А что бы ты спросил у Брежнева?
   – Задал бы ему только один вопрос.
   – Какой?
   – «Как вам это удалось, сэр?»
   – О чем ты говоришь?
   – «Как вам удалось созвать этот вселенский собор?»
   – Ты считаешь, что его созвали мы?
   – О, святой Иаков! – передернув плечами, воскликнул Чарли. – Конечно, вы, коммунисты, русские, одним словом! Впрочем, вы предпочитаете называть себя «Советский Союз»? А мы к этому до сих пор не можем привыкнуть.
   – Значит, ты всерьез убежден, что Совещание созвали мы? – повторил я свой вопрос.
   – Чего ты злишься? Разве я против? Отличная затея! Может быть, мы с тобой теперь обойдемся без хорошей дозы стронция.
   Это звучало уже серьезнее.
   – Хотелось бы верить, что не только мы, но и наши дети.
   – И наши дети, – подхватил Чарли. – Чего-чего, а настойчивости у вас хватает! – добавил он своим обычным беспечно-ироническим тоном.
   Брайт, конечно, плохо представлял себе ту поистине гигантскую работу, которую пришлось проделать, чтобы идея Совещания воплотилась в жизнь. Но насчет нашей настойчивости он был в общем прав. Я с невольной гордостью снова подумал, что идея Совещания – это наша, советская, точнее, общесоциалистическая инициатива.
   Однако начинать серьезный разговор с Чарли у меня не было желания. Хотя рядом со мной сидел сейчас другой, не прежний взбалмошный Чарльз Брайт, но все же…
   Я ограничился тем, что сказал:
   – Ты недооцениваешь свою сторону, Чарли.
   – В каком смысле?
   – Если бы руководители западных стран не послушались голоса рассудка, Совещание не могло бы состояться.
   – Узнаю тебя, Майкл! – с добродушной усмешкой произнес Брайт. – Все, что предлагает ваша партия, – это голос рассудка. А если мы не согласны, то это голос трестов и монополий. Верно?
   – В большинстве случаев так оно и бывает.
   – Чувствую, что интервью с Брежневым у меня не получилось бы, – вздохнул Брайт. – Вряд ли он согласился бы тратить время на разговор со мной. Но интересно было бы спросить его: «Что для вас главное в международных отношениях?»
   – Могу заранее предположить, что бы он тебе ответил. Едва ли не самым главным он считает мирные отношения с вашей страной.
   – Увы, Майкл, ты не Брежнев. Если бы это сказал, Допустим, Громыко…
   – Ах, тебя устраивает и Громыко, – усмехнулся я. – Боюсь, что и он не стал бы тратить на тебя время. Впрочем, полагаю, он ответил бы примерно то же самое.
   Тем временем мы подъехали к гостинице «Мареки». Поставить здесь машину оказалось гораздо сложнее, чем возле моего скромного отеля. Автомобили уже и так стояли в два ряда, а по проезжей части улицы медленно двигались все новые и новые – их водители явно выжидали, когда освободится хоть какое-нибудь местечко.
   Нам повезло. Когда мы приблизились к подъезду, водитель стоявшего позади «мерседеса» стал осторожно выводить свою машину, Брайт нажал на тормоз, остановил нашу «вольво» так, что она подпрыгнула, мгновенно включил заднюю скорость и как бы наугад, а на самом деле с точным расчетом поставил машину на освободившееся место.
   Брайт опередил всех других водителей, также пытавшихся куда-нибудь приткнуться. Один из них громко выразил свое возмущение по-французски. На лице Чарли появилась самодовольно-удовлетворенная улыбка
   Мы вышли из машины, сопровождаемые громкой руганью на французском языке.
   – Прицепи свою карточку, – сказал Брайт.
   Я достал из кармана зеленый пластмассовый прямоугольник и приспособил его к лацкану пиджака.
   Войдя в холл, я направился было к знакомой лестнице, ведущей в бельэтаж, но Брайт потащил меня в другую сторону, прямо противоположную. Мы подошли к небольшой двери. Брайт открыл ее. Перед нами была узкая лестница, уходившая вниз.
   – Опять «Подземелье»! – шутливо сказал я.
   – Перестань! – с неожиданным раздражением, почти злобно оборвал меня Брайт. – Сейчас семьдесят пятый год, а не сорок пятый.
   Я с недоумением посмотрел на него. Что ему не понравилось в моем шутливом замечании? В конце концов, нас связывало только прошлое. Если Брайт не хотел вспоминать о нем, то зачем он вообще разыскивал меня? Наконец, разве не он сам пригласил меня в этот бар?..
   Однако объясняться я не стал, тем более что мое внимание привлек внезапно открывшийся перед нами общий вид пресс-бара.
   Сначала я не увидел ничего, кроме множества человеческих голов, словно бы плававших в голубовато-розовом тумане. Спустившись немного ниже, я уже мог как следует разглядеть то, что было видно отсюда. Должен признаться, это производило впечатление. С потолка гирляндами свешивались длинные металлические патроны с разноцветными светильниками из матового стекла. Тускло поблескивала синяя и оранжевая обивка небольших удобных кресел. Все здесь купалось в спокойных, мягких, ласкающих глаз волнах желтого, голубого, розового света. Разноцветно сияли полки, сплошь уставленные бутылками с пестрыми этикетками, блестели медные перильца, окаймлявшие стойку из лакированного темно-красного дерева. Перед ней выстроились высокие, обитые яркой кожей стулья-табуреты.
   Все это было окутано голубовато-розовыми облаками поднимавшегося к потолку табачного дыма.
   Я почувствовал, что ко мне возвращается хорошее настроение. И не только потому, что я оказался в отличном баре, обставленном со вкусом, без американской крикливости или английской нарочитой обыденности. Я невольно ощутил атмосферу праздничной приподнятости и спокойного веселья, которая, как я почувствовал, объединяла собравшихся здесь людей. Праздник ощущался не только в ласкающем глаз освещении или в разноцветном блеске множества бутылок, не только в широкой, полной гостеприимства улыбке толстого бармена. Ощущение праздника создавала та неуловимая атмосфера, которая возникает между людьми, пусть мало знающими друг друга, но вместе предвкушающими некое незаурядное, из ряда вон выходящее, особо важное событие.
   – Что же ты? – раздался за моей спиной нетерпеливый голос Брайта. – Спускайся!
   Потянув меня за рукав пиджака, он стал спускаться первым.
   – Привет, ребята! – громко сказал Брайт, проходя мимо столика, за которым сидели четверо мужчин с такими же, как у нас, зелеными карточками на лацканах пиджаков. – Привел моего русского друга! – еще громче сказал он.
   За другим столиком пили кофе двое мужчин и немолодая женщина с серебристо-седыми волосами (цвет, в который обычно красят волосы пожилые американки). Брайт поклонился им и тоже сказал что-то насчет своего русского друга.
   Однако в этом баре Брайта встречали совсем иначе, чем в «Андерграунде». Когда он там появился, со всех сторон слышались приветливые возгласы «хэлло!».
   Его появление здесь прошло почти незамеченным. Впрочем, завсегдатаями того, берлинского, заведения были сплошь американцы или англичане – естественно, что они уже давно знали друг друга. Здесь же собрались журналисты из многих стран: они, наверное, не знали Брайта, так же как и он вряд ли знал их. Вероятно, поэтому Брайт особенно хотел обратить на себя внимание. Это меня раздражало. Да и «своего русского друга» он упоминал так часто не из вежливости, а просто потому, что «торговал» мной, как если бы явился сюда с кинозвездой, популярным спортсменом или какой-нибудь другой знаменитостью.
   Но я не был ни звездой, ни спортсменом. Вряд ли хоть один человек, находившийся здесь, слышал мою фамилию. Поэтому меня не могло не раздражать поведение Брайта.
   Но раздражение мое улеглось очень быстро. Все кому говорил обо мне Брайт, услышав, что я русский не оставались к этому безучастны. Мне улыбались, приветливо кивали, махали вслед, а пожилая дама с серебристо-седыми волосами – на вид она была не моложе бессмертной Женевьевы Табуи, с которой я встречался в Париже, – даже подняла бокал и крикнула: «Чиррио!», что по-английски означало: «За ваше здоровье» или нечто в этом роде.
   Пока мы пробирались к свободному столику, ее примеру последовали еще несколько человек. Слышались негромкие возгласы «Хай!», «Салю!», «Виллькоммен!»… – смесь английских, французских, немецких и еще бог знает каких приветствий…
   Я не был настолько глуп, чтобы принимать эти знаки внимания на собственный счет. В моем лице конечно же приветствовали русского, то есть советского человека.