Марк думал, что успеет перенести в криогенную камеру всех четверых до того как Вера выйдет из каюты. Троих он уже перенес, остался только командор, и его каюта, как назло, находилась рядом с Вериной.
   — Похоже, я проспала самое интересное, — сказала она, увидев Марка со спящим Вулшитером на плече. Она сама удивилась тому, что сказала именно так, а не воскликнула «Что случилось?!» или «Что с командором?!». Марк опустил командора на пол. Тот сладко всхрапнул. Пришлось перевернуть его на живот, чтобы не храпел.
   — Ему так не удобно, — сказала Вера и только сейчас пришла в себя. —Марк, что происходит?.. — сдавленным голосом спросила она.
   — Он спит, — ответил Марк и приложил палец к губам, — Тссс.
   — Но куда ты его несешь… и где остальные?
   — Забудь про остальных, про Вулшитера тоже забудь — остались только мы вдвоем.
   Если бы Вера не заметила револьвера, торчащего у Марка из кармана, то, вероятно, не поверила бы ему так сразу.
   — Что ты с ними сделал? — простонала Вера. Губы у нее дрожали.
   — Ничего, — Марк заметил куда она смотрит, — нет, они просто спят — как командор.
   Как бы в подтверждение его словам, командор снова захрапел.
   — Но, скажи ради бога, зачем?… — взмолилась Вера. Она опустилась на пол. — Или мне это все только снится?
   — То, что происходило с тобой до сих пор, тебе тоже снилось. Твой сон продлится еще двадцать лет, но поверь, пробуждение будет прекрасным. Ты не представляешь, каким прекрасным будет наше пробуждение! Я им завидую, — Марк кивнул в сторону спящего командора, — ожидание не будет для них столь тягостным, как для нас с тобой. Можно сказать, что они уже там…
   — Где, там?
   — Плером. Я назвал это место Плером, оно далеко, в сотню раз дальше чем Альфа Кентавра, но мы туда долетим, вот увидишь. И там исполнятся все наши мечты.
   — Ты… ты сошел с ума! Какой Плером?… как ты сказал, в сто раз дальше?! Ты болен, Марк, ты болен. Давай сделаем все как было, ведь еще не поздно…
   — Тише, успокойся, — Марк стал утирать ей слезы, — я не сумасшедший. Я все рассчитал. Если израсходовать топливо, запасенное на обратную дорогу, то мы сможем полететь так быстро, что время сожмется в десятки раз. На Земле пройдут века, поколение за поколением, а мы будем все лететь… Двадцать лет — это ведь совсем немного по сравнению с вечностью — совсем чуть-чуть, надо только подождать.
   — Значит, мы не вернемся? — всхлипнула Вера.
   — Глупенькая, кто же возвращается из Вечности. Билет туда только в один конец. Но нас там ждут — я не знаю кто, но они возьмут нас с собой. Я слышал их музыку, в ней звучало пожелание счастливого пути и обещание скорой встречи. Они обещали нас ждать. И нам надо подождать, это нелегко, я знаю. Ждать всегда нелегко. Но потом, потом мы с тобой отдохнем…
   Он погладил ее по каштановому ежику. Вера не пошевелилась, она словно оцепенела, ее губы что-то шептали — было еле слышно. Марк наклонился к ней.
   — Что, что ты говоришь, я не слышу?
   — … мы отдохнем, мы услышим ангелов, мы увидим все небо в алмазах, мы увидим… — доносилось до него слабое причитание. Она разрыдалась.
   — Да, Вера, да, все так и будет. Я тоже это помню, все так и будет — «и жизнь наша станет тихою, нежною, сладкою, как ласка…»
   — … как ласка, — в прострации повторила она. Глядя куда-то в сторону невидящим взглядом, медленно, словно испорченная заводная кукла, Вера потянулась к рукоятке револьвера. Марк не шевелясь следил за движением ее руки; попытался перехватить оружие, когда она уже взвела курок. От грохота выстрела Вулшитер перестал храпеть.
 
   Кровоточила легкая царапина с левой стороны живота, но Марк думал, что это кровоточит его сердце. Он поднял Веру на руки (она была в обмороке) и понес в медицинский отсек.
 
   Здесь я ничего не сокращал, рассказ обрывался именно на этой сцене. Либо так и было задумано, либо часть текста была утеряна при пересылке. Энтони постарался изложить события так, чтобы никто ему не поверил. Не верил и я, но Плером… Снова Плером. Сейчас там Берх. Была ли его встреча с Абметовым случайной? Абметов тоже твердил про Плером, вернее, про Плерому, но разница невелика. Я еще не знал, насколько это может быть важным, но все же попросил нейросимулятор разыскать мне статьи о Плероме — не о звездной паре, а о настоящей, если так можно выразиться, Плероме. Статей о ней оказалась масса — исторических, философских, оккультных. Я начал с исторических, поскольку они понятнее. И сразу почувствовал, что нахожусь на правильном пути.
   Я позвал Татьяну — она недавно вернулась из Университета, и чтобы не мешать мне сидела тихохонько в спальне.
   — Ты звал? — спросила она.
   — Звал, звал. Скажи, что ты знаешь про Плерому.
   — Тебе про которую из них?
   — Про…, — я заглянул в одну из статей, — гностическую.
   — А зачем тебе?
   Все как всегда — нет, чтобы просто ответить. Вообще-то, надо отдать ей должное — после возвращения с Оркуса Татьяна ни разу не напомнила мне об обещании «все рассказать, но попозже».
   — Это имеет отношение к Абметову, — объяснил я, — ну так как, расскажешь ты мне «о кеноме и Плероме»?
   — Ну смотри. Как ты уже наверное понял, понятие «Плерома», то есть «полнота», ввели гностики. Гностиками же называют адептов целого ряда религиозно-философских школ раннехристианской эпохи. Всех гностиков объединяло убеждение, что в нашем мире борются два начала — доброе и злое. Да и сам мир — тот который мы видим — плод некой коллизии между божествами, находящимися на разных ступенях божественной иерархии. Зло оказалось как бы зашитым в саму ткань мира. В первоначальном состоянии мир был един, потом раскололся и человечеству досталась худшая его часть — кенома. Про Плерому объяснить сложнее, поскольку ее никто никогда не видел. Условно говоря, Плерома — это место, где хоть мало-мальски сохранилось единство всего-всего, включая всякие божественные аспекты. Вот только слово «место» тут не очень-то уместно — в Плероме нет того, что мы называем пространством. И что самое приятное — там нет времени. В узком же смысле, Плерома объединяет в себе всю божественную иерархию, за исключением тех богов, кого выгнали за порчу Абсолюта — за создание кеномы, то есть. А во главе создания кеномы стоял злой бог по имени то ли Демиург, то ли Явал… Ялдал… в общем, не помню. У гностиков всяких богов и прочих архонтов — десятки, если не сотни. И один другого злее. Как из Единого Бога получилось несколько, да еще таких разных, мне, например, непонятно…
   — Зато мне понятно! Единому было скучно наедине с самим собой, и у него произошло раздвоение личности — модель божественного сознания оказалась нестабильной. Две личности — два сублимационных числа. Божественная личность с сублимационным числом близким к единице стала Богом Добра. А у другой божественной личности сублимационное число — ноль или чуть больше, вот она и творит Зло почем зря. А где два бога — там и двадцать. Так они и размножались.
   — Но тогда Единый бы перестал существовать, остались бы только две его половинки — Бог Добра и Бог Зла. При каждом делении исходный Бог должен исчезнуть, а у гностиков ничего подобного нет.
   — В этом и заключалась их ошибка! И не мудрено — они же не читали трудов Абметова. Зато он их сочинения читал и еще как читал!… Извини, я тебя, кажется прервал…
   — Не кажется, а точно. Путь спасения гностики видели в обретении знания — «гнозиса», но слово «знание» они употребляли не в современном его смысле, а в трансцендентном, то есть как откровение. Знание должно открыть путь из падшего мира — кеномы — в Плерому. Казус в том, что знание-гнозис доступно не всем и каждому, а только избранным — так называемым «пневматикам». Твой Абметов считает себя пневматиком. Из нас с тобой пневматики не получились. Обретя знание, пневматики попадут в Плерому, а там, в Плероме, уже не будет ни времени, ни пространства, одна сплошная райская жизнь, короче… Ты слушаешь? — недовольно спросила Татьяна, наблюдая, как я, вместо того, чтобы внимательно ее слушать, шарю в компьютере.
   Так вот, думаю, откуда Абметов черпал вдохновение! Опять же, цепочка: гностики — гнозис — гномы. Снова гномы. «Гномы прочно вошли в нашу жизнь» — вспомнилось мне сообщение из мира моды. Похоже, от них никуда не деться. Расследование походило на игру, в которой надо получить из одного слова другое, заменяя по одной букве. Плюс ассоциации — Абметов — «знание», Берх — Плером — Плерома, и так далее. У меня захватило дух.
   — Да, конечно, — машинально ответил я, — я понял. Плерома — это полнота. А всем известная теорема Геделя о не-плероме, тьфу, черт — о неполноте, конечно же… утверждает, что никакой полноты-Плеромы нет и быть не может.
   — Если это каламбур, то — неудачный, — холодно сказала Татьяна, — из теоремы Геделя следует, не то, что Плеромы быть не может, а только то, что мы с тобой — не в Плероме, а это и так ясно. Ортодоксальному христианству тоже все было ясно, поэтому гностиков они не жаловали. Гностические учения признали еретическими, а труды философов-гностиков в большинстве своем были уничтожены. Гностических школ существовало множество, и рассматривать их следует по отдельности, поскольку различий между ними больше чем сходства.
   — Прекрасно, давай остановимся на александрийской ветви.
   — Но я не могу так сходу…
   — …остановиться, — подсказал я, — ладно, давай только про бабочку Аурелия.
   — Что? — изумилась Татьяна, — опять бабочки?
   — Вот именно! — торжественно заявил я, — бабочка Аурелия — не что иное, как символ возрождения, символ бессмертной души, попираемой Ангелом Смерти. И придумали ее все те же гностики. Как ты правильно заметила, примерно в пятом веке от рождества Христова гностические секты были полностью разгромлены официальной ортодоксией. Немногочисленные оставшиеся в живых апологеты вынуждены были накапливать и передавать знание в глубокой тайне. Тогда-то и потеряла бабочка Аурелия одно крыло. Смысл тут двоякий — с одной стороны гностицизму был нанесен ощутимый удар, но с другой стороны — бессмертная душа все же вырвалась из-под пяты Ангела Смерти, она не утратила способность возрождаться вновь и вновь. Потому-то бабочка с оторванным крылом и стала символом находящегося в глубоком подполье гностического учения. Есть еще одно любопытное замечание. А именно, хорошо известно, что клеверный лист являлся одним из символов христианства. Он символизировал триединство Божественной Сущности. Внешне, этот символ очень походил на гностическую бабочку без одного крыла. Поэтому гностики, при необходимости, могли выдавать свой символ за христианский, не вызывая, при этом, никаких подозрений. Может быть, именно благодаря сходству с клеверным листом, символ «Бабочка с оторванным крылом» и дошел до наших дней, — процитировал я последнюю строчку из статьи, посвященной гностическим символам. — А теперь попробуй угадать, как называлась та александрийская гностическая секта, чьим символом была бабочка с оторванным крылом.
   — Говори, не томи, — потребовала Татьяна.
   — Да ты же сама это название придумала, ну, вспомни-ка — Оркус-Отель, Абметов, крылатая пирамидка…
   — Не помню! — уперлась она из вредности.
   — Трисптерос — именно так и никак иначе! Поэтому-то Абметов и побежал выяснять отношения с торговцем. Сама по себе пирамидка никакой тайны не содержит, но вот название абметовского тайного общества тщательно скрывалось. Абметов решил, что название «Трисптерос» нам выдал торговец!
   Татьяна не выдержала и заглянула в экран.
   — М-да, чудеса да и только! А кем подписано-то?
   Я взглянул. Статья подписана: Дэвид М. Гиптфил. По крайней мере один раз Абметов на него уже ссылался.
   — Не знаю такого, — сказала она.
   — Зато, я знаю, — тихо ответил я.
   — Может поделишься?
   — Чем именно?
   — Всем: Абметовым, гомоидами…
   — Непременно, — пообещал я, но для начала дал ей прочитать последний рассказ из «Сборника космических историй». Пока мы обсуждали гностиков и бабочек, пришло очередное послание от Берха, честно говоря, несколько неожиданное.
 
   Привет, ты наверное удивлен тем, что я обращаюсь к тебе, а не в Отдел. Я представляю, какой переполох там вызвал мой последний доклад. Не бери в голову — все не так плохо. Просто я немного перенервничал. Но теперь у меня есть план. И прежде чем я его тебе изложу… Хотя, не понимаю, зачем я вообще собираюсь тебя в него посвящать. Наверное, я все-таки немного боюсь… План должен сработать, но сам понимаешь — в жизни всякое бывает. Особенно — в нашей с тобой. Прежде чем я продолжу, ты должен пообещать мне, что ни при каких обстоятельствах не сообщишь ни Шефу, ни кому другому, о том, что я тебе расскажу. Мое послание устроено таким образом, что если в течение одной минуты после того как я скажу «время пошло», ты не ответишь «да», письмо полностью уничтожится. Но я надеюсь — этого не произойдет. Только пожалуйста, говори «да» четко и ясно, а то тебя даже твой кухонный комбайн не понимает. Итак, готов ли ты выполнить мою просьбу? Время пошло!
 
   В углу экрана вспыхнул таймер — секунды потекли. Берх не оставил мне выбора и главным образом потому, что в данный момент он нужен был мне больше, чем я ему.
   На сороковой секунде я неуверенно сказал «да». Мой голос дрогнул, но компьютер меня прекрасно понял. Таймер остановился, Берх бодрым голосом продолжил:
 
   … рад, что ты выполнил мою просьбу. Вернее, обещал выполнить, — но это почти одно и тоже, если я и вправду тебя хорошо знаю. Я не займу у тебя много времени. В своем докладе Отделу я сказал, что собираюсь поработать с записью последнего выхода Сторма на поверхность Плерома. И я с ней поработал… Вскрыть защиту системы контроля за жизнеобеспечением оказалось не слишком сложно, хотя, скажу тебе прямо, защита эта не хуже чем у компьютера Шефа. Но ты ведь меня знаешь… Я не умею гоняться за преступниками, но, зато, проникать в их тайны — тут нет мне равных! И хотя внутри системы контроля я не нашел ничего особенного, я установил главное — запись можно подделать без труда! Точнее — ее можно копировать откуда угодно и куда угодно, обрезать на любом месте или, наоборот, стыковать две записи в одну…
   Я не знаю, кто устанавливал коды доступа, но за определенное время Вэндж с Зиминым вполне могли сделать тоже, что и я, — ведь этого самого времени у них было навалом. Думаю, скорее всего, им и не требовалось вскрывать систему контроля так, как мне. Вэндж, будучи командиром станции, мог знать коды, и если не все, то некоторые — уж точно. Поэтому вывод напрашивается сам собой: записи путешествия Сторма к Улыбке Явао доверять нельзя. Но и это еще не все! Я так увлекся, что вскрыл не только систему контроля за жизнеобеспечением, но и всю систему управления станцией, а, заодно, и личные файлы Вэнджа и Зимина. Ты знаешь, в современной астрофизике я ничего не смыслю, но, поверь, я способен отличить запись астрофизических исследований от шифровки. Понимаешь, они шифруют свои исследования! Для чего спрашивается? Я не нашел описания того спутника, что они запустили вчера к нашим Карликам. Та ерунда, что уместилась всего на трех страницах, не может быть полным его описанием. К чему им такая секретность? Я это выясню, рано или поздно…
   Вэндж с Зиминым принимают меня за дилетанта. Они правы — в физике я ни бум-бум, но они сами мне все расскажут. Я догадался, почему они не боятся моего оружия. Ха! Они думают, что я не стану палить внутри станции из опасения ее повредить и угробить, тем самым, не только их, но и себя в придачу. Плевать я хотел на их станцию… Но все же, ты часом не знаешь, как ослабить мощность импульса? — Ну так, чтобы их покалечить слегка, а станцию — нет. Если знаешь, лучше скажи, а то ведь, невзначай, всех тут угроблю. И зачем, скажи, тебе это? Я вот что придумал. Загоню-ка я Вэнджа с Зиминым в пятый модуль, запру там и отключу им все на свете — и связь, и воздух и энергию — я теперь знаю как это сделать. Оставлю только интерком. И пока они мне все не выложат — не выпущу.
 
   Берх прервал диктовку, отвернулся от экрана и, хотя мне плохо было видно, но, уверен, — он выпил несколько таблеток, каких именно — я не разглядел. Он снова повернулся к экрану. Взгляд его блуждал, он начал говорить так, словно забыл, о чем прежде шла речь.
 
   …эти психостимуляторы как-то странно действуют: я закрываю глаза и вижу себя смотрящего на себя… И все мои сны о том же… В них я будто бы прохожу сквозь анфиладу зеркал — они как ртуть, или, вернее, как вода под нефтяной пленкой. В каждом я вижу себя, но со спины — как на той картине… черт… забыл и название и имя художника — потом, при случае, надо будет спросить у Татьяны…
   Так вот, этот "Я" передо мною — мое «после Я» — то есть я, но мгновение спустя, а перед ним — «после-после Я», а еще дальше — «после-после-после Я» и так далее… Мы выстроились в затылок другу и каждый хочет догнать, остановить того кто впереди… кажется, что для этого достаточно протянуть руку… я и в самом деле протягиваю ее, вытягиваю пальцы но, чтобы остановить свое будущее недостает какого-то дюйма… я тянусь все сильнее и сильнее — вот-вот моя рука коснется его плеча, но рука беспомощно зависает, потому что «после Я» успевает сделать шаг, а тот, и кто перед ним — тоже — шаг, и тот кто перед ним — тоже, и так далее…
   Будешь смеяться, но прогресс налицо, ведь еще месяц назад я даже не мог разглядеть свое «после Я» — так оно было от меня далеко. Неделю назад между нами было два шага, а теперь, видишь, счет идет на сантиметры. Меня немного пугает, что с течением времени расстояние уменьшается все медленнее и медленнее. Еще, я опасаюсь, как бы «после Я» не вздумал играть со мной в кошки-мышки — увертываться, например, или дергать плечом, стараясь скинуть мою руку, делать очередной шаг раньше чем я успею закончить свой… ну и тому подобные вещи. Если «после Я» будет вести себя хорошо, то в конце концов я его достану, схвачу за плечо, а он схватит того, кто впереди него, тот, в свою очередь, — следующего и так далее…
   Мы будем одним целым, будем шагать в унисон и время для нас остановиться, если, конечно, мы не станем наступать друг другу на пятки… шучу… Я смогу подсказать ему или хотя бы уберечь от неверного шага, подтолкнув в нужный момент под локоть…
 
   Послание закончилось внезапно. Приказ немедленно покинуть Плером до Берха еще не дошел, но абсолютно ясно, что, получив его, Берх на него попросту наплюет — он теперь сам себе хозяин. А Ларсон-то, Ларсон — довычислялся… Немедля я стал диктовать ответ:
 
   Берх, черт тебя подери, возьми себя в руки и престань жрать горстями психостимуляторы. Теперь слушай внимательно, а выслушав, сделай все в точности, как я скажу. Нравоучений я тебе читать не намерен — и не надейся. Отговаривать тебя, судя по всему, так же бесполезно. О твоем идиотском плане я Шефу не доложу, но взамен ты обязан сделать следующее. Сразу как получишь мое письмо, ты отправишь по указанному мною адресу другое — текст и адрес я продиктую. Письмо пошлешь именно текстом и только им. Более того, сделай так, чтобы все выглядело, будто текст послан Вэнджем и никем другим… Извини за повторения, но все что я говорю — очень важно. Раз уж ты смог взломать его локусы, то сможешь сделать и это. Я не знаю, как отсюда, с Фаона послать сообщение так, чтобы адресат подумал, будто корреспондент находится на Плероме. Даже малейшая ошибка может стать роковой…
   Ты должен послать следующий текст:
 
   "Уважаемый доктор А!
 
   На Ваше счастье, обстоятельства сложились таким образом, что теперь мы в состоянии выполнить Вашу просьбу. Информация, только что полученная со спутника, без сомнения, должна Вас заинтересовать. Поэтому нам имеет смысл встретиться и лично обговорить условия, на которых мы смогли бы ее Вам передать. По независящей от нас причине, такая встреча не может состояться непосредственно на Плероме, поэтому двадцать восьмого сентября по синхронизированному времени я буду ждать Вас на терминале ТКЛ3504.
 
   Всегда к Вашим услугам,
   А.В. "
 
   Конец текста.
 
   После того, как пошлешь это письмо, постарайся проконтролировать все приходящие и исходящие сообщения. Если придет сообщение от Абметова сделай так, чтобы оно не попало ни к Вэнджу, ни к Зимину. Ответь на него сам, главное — убедить Абметова приехать на ТКЛ3504. О любых своих действиях сообщай мне немедленно. У меня — все. Удачи.
 
   Ф.И.
 
   Полной уверенности в том, что Абметов проглотит наживку у меня не было, но другого пути я не видел. Не Абметов, так кто-нибудь другой из его же компании, обязательно прибудет на терминал. Я счел, что на обмен посланиями и на дорогу до терминала одиннадцати стандартных дней мне хватит. Теперь я был готов к свиданию с Виттенгером.
   Татьяна слышала мой ответ Берху. Рассказ она дочитала.
   — Я кажется догадалась, — произнесла она сдавленным шепотом, — неужели история повторяется?
   — Ну не так буквально, — повторил я слова Вэнджа.
   — На самом деле, никакой истории не существует…
   — В смысле?
   — Есть только след прошлого в настоящем. След следа — я бы тaк сказала…
   — Ты это по поводу «влияния настоящего на прошлое» вспомнила?
   — Да. Прошлое восстанавливают по его следу в настоящем. А Шанделье восстанавливал события по их следу в Цойтане, или где там…— она заглянула в текст, — ну да, в Цойтане.
   — Так ты думаешь, он это имел в виду?
   — Думаю, да… Занимательная штука получается, — вслух размышляла Татьяна, — постоянно наступаем на одни и те же грабли. Вообразили себе, что разум это что-то вроде высшей рациональности — рациональности в квадрате, если учесть рефлексию. Нет, все совсем наоборот: разум — это когда шиворот навыворот, когда назло себе и этой идиотской рациональности.
   Через две стандартные недели ее слова ужасным образом подтвердятся. Но сейчас я сказал:
   — В среднем, мы ведем себя вполне рационально. До тошноты рационально. Особенно, если знаем что нам нужно, или куда…
   — Эх, кабы знать заранее, куда нам нужно, — вздохнула Татьяна.
   — Туда, где нас нет.
   — Опять банальность, — отмахнулась она, — банальность как средство уйти от ответа. Помогает, однако…
   Она подошла к окну, встала на цыпочки, потянулась.
   — Смотри, не улети, — предостерег ее я. Она обернулась, сказала задумчиво:
   — Улететь не трудно. Трудно оставить здесь то, что нельзя взять с собой… Я все равно не верю, что гомоиды — сапиенсы, — неожиданно добавила она.
   — Правильно делаешь, что не веришь. Никакие они не сапиенсы. В смысле, они — рукотворные сапиенсы, а не инопланетные.
   — Угу, ручные, я бы даже сказала, — поддакнула Татьяна, — а что ты с ними сделаешь, когда поймаешь? Как с Големом — вырвешь из зубов табличку с пентаграммой?
   — Спроси чего-нибудь полегче…
   — Пожалуйста, — не растерялась Татьяна, — кто их сотворил, Франкенберг?
   — Он самый, но для тебя же безопаснее забыть его имя, как и все остальные имена, что ты слышала, — предостерег ее я.
   — А Йохан, он с ними заодно? Только не говори, что его имя мне тоже нужно забыть.
   Вот, оказывается, за кого она переживает!
   — Забудь, но по другой причине.
   — По какой другой? — настаивала она, — а, все шутишь…
   — Шучу, — пошутил я.
   Татьяне мой тон не понравился.
   — Ладно, выкладывай, что ты имеешь против Йохана?
   — А ты не догадываешься? Кто, по-твоему, был тем таинственным типом, что принес торговцу крылатую пирамидку?
   — Издеваешься?!
   — Ни капельки. Слишком много совпадений. Стоило мне рассказать Йохану про трехкрылый треугольник, как его объемное, если так можно выразиться, воплощение появляется в продаже на Оркусе. И Йохан бродит поблизости, хотя всем сказал, что летит на Землю.
   — Но это действительно может быть просто совпадением.
   — Ну да — если бы не одна деталь. Рассказывая Йохану о треугольнике я малость приврал — сказал, что внутри треугольника нарисован человеческий глаз. Теперь вспомни, как мы с тобой гадали, зачем на свободной грани пирамидки нарисовали темное пятно. Глаз на пирамидке изобразить нельзя — она же гоморкусовская, а не человеческая, поэтому Йохан ограничился темным пятном. Воображение у твоего шефа иссякло окончательно. Или ты считаешь, что пятно — это тоже совпадение?
   Татьяна ничего не считала.
   — А фраза, что передал торговец — «Милостью небес мы существуем» — она к чему?
   — Должно быть, зашифровал что-нибудь личное. Автор без подписи обойтись не может. Давай спросим у Йохана — вот смеху-то будет!
   — Будет вовсе не смешно, особенно, если ты ошибся, — покусывая губы проворчала она. — С другой стороны, если вспомнить, что имя «Йохан» означает «милость Иеговы» или «милость сущего», то может ты и прав.
   Зерно сомнения я в ее душе посеял — теперь пускай растет само — меня йоханские дела не касаются.
   Ближе к полуночи позвонил Виттенгер и назначил встречу на десять утра, у городского крематория.
 

5

   Встречаться с Виттенгером у городского крематория становилось традицией (попойка в «Пунктеприемапищи» — не в счет). Не исключено, что и последняя наша встреча произойдет возле или внутри «старейшего здания в городе». Интересно, кто из нас двоих прибудет туда своим ходом?