Гарри хотел что-то сказать, но в этот момент дверь распахнулась и вошел Соломон Гейне. Лоб его был нахмурен, губы сжаты, а это не предвещало ничего хорошего. Именно в такие моменты Гарри его называл про себя "Бореем".
   - Хороши дела, племянничек! - закричал Соломон. - Твоя фирма дала мне убытку семь тысяч триста один талер. Кто взыщет деньги со всех этих Энгельманов и Шнурке?.. Довольно, я сыт по горло такими делами.
   Контора с сегодняшнего дня закрыта, а ты...
   - Папа, не горячись, - сказала Амалия.
   - Час от часу не легче! Почему ты здесь? Сейчас же домой! Тебе здесь не место...
   Амалия встала и вышла из конторы, не сказав ни слова.
   Соломон Гейне обернулся и увидел стоявших в дверях приказчиков и Арона Гирша.
   - Вам тут тоже нечего делать. Закройте дверь поплотнее.
   Соломон Гейне тяжело опустился на стул, снял шляпу и вытер фуляровым платком лоб. Он помолчал немного, затем заговорил спокойнее. Он не мог долго горячиться, и его бешеные вспышки быстро угасали.
   - Я знаю все твои проделки. Мне сообщили, что ты пишешь стихи в "Гамбургском страже". Это не газета, а настоящая помойница, грязный листок, вымогатель денег! И там мой племянник печатает стихи! Да еще какие - затрагивающие мою дочь Амалию! Хватит! Ты не для Гамбурга!
   - Вернее, Гамбург не для меня, - сказал Гарри. - Я никогда к нему не привыкну.
   Соломон Гейне презрительно усмехнулся. Но он не хотел вступать в лишние разговоры и только добавил решительным тоном:
   - Мне жаль твоих несчастных родителей, и я не хочу, чтобы деньги, затраченные на тебя, пропали даром.
   Я хочу дать тебе какую-нибудь хорошую деловую профессию. Не хочешь быть купцом - будь адвокатом. Я буду тебе давать четыреста талеров в год, пока ты не изучишь курс юридических наук.
   Соломон Гейне резко поднялся с места, толкнул дверь, и Гарри услыхал, как он крикнул приказчикам:
   - Снимайте вывеску! Лавочка закрыта.
   Гарри радовался, что избавление пришло быстро. Он стоял на пороге какой-то новой жизни, еще неведомой, быть может, немного похожей на ученье в францисканском лицее. Снова перед ним откроются библиотеки и музеи, снова возьмется он за учебники и тетради. Правда, профессия адвоката не очень увлекала его. Юристы представлялись ему чем-то вроде поваров, которые до тех пор вертят на огне всякие законы, пока они не превращаются в жаркое по их вкусу. Но все же Гарри охватывала радость при мысли, что он покинет Гамбург, это разбойничье гнездо банкиров, торговцев и маклеров, эту могилу его несчастной любви. Все равно он будет поэтом! Ведь и Вольфгаиг Гёте окончил юридический факультет.
   Соломон Гейне списался с родителями Гарри, и они сообща решили отправить юношу в Боннский университет.
   Арон Гнрш получил приказ от своего шефа проводить Гарри из Гамбурга.
   По дороге, в коляске, Гнрш отечески упрекал Гарри за то, что он не сумел удержать за хвост птицу своего счастья.
   Прощаясь с Гиршем на почтовой станции, Гарри похлопал его по плечу и сказал:
   - Вы еще услышите обо мне, дорогой Гирш!
   III
   В УНИВЕРСИТЕТАХ
   Бонн
   Пятого мая 1818 года немецкий студент Карл Людвиг Занд записал в своем дневнике: "Когда я размышляю, я часто думаю, что все же надо было бы набраться мужества и всадить меч в потроха Коцебу. или какого-нибудь другого изменника".
   Меньше чем через год, 23 марта 1819 года, этот студент, мнивший себя пламенным немецким патриотом, убил Коцебу, вонзив кинжал в его грудь.
   Коцебу был посредственным немецким драматургом и откровенным шпионом на службе русского царя. Самый факт убийства Коцебу не имел большого политического значения; в террористическом акте Занда отразилась путаница мыслей немецкой молодежи, которая хотела бороться против феодально-дворянской реакции. Среди этой молодежи возникали союзы, нечто вроде студенческих землячеств. Эти союзы назывались "буршсншафтами" и включали в себя разнородную молодежь. Наряду с молодыми людьми, мечтавшими о республиканском строе, о новых, более справедливых общественных но
   рядках, были и такие, которые смотрели не вперед, а в прошлое и видели государственный идеал в средневековой католической монархии, в той Священной Римской империи германской нации, в которой не было ничего священного. Эти молодые люди считали себя достойными потомками древних германских племен-тевтонов, носили длинные волосы, не следили за своей одеждой, презирали все "французское" и ставили немцев выше всех прочих наций. Тевтономаны выделялись среди прочих студентов дикими и грубыми правами, славились драками, дуэлями и отвратительными попойками.
   Убийство Коцебу развязало руки германской реакции, которая почувствовала угрозу для себя даже в такой слабой и неорганизованной оппозиции, как буршеншафты.
   В августе 1819 года были изданы так называемые "Карлсбадские постановления", вводившие всевозможные преследования и репрессии по отношению к студенческой молодежи и буршеншафтам. Особенным гонениям подвергались "демагоги", вожаки студенчества, еще жившие патриотическими мыслями войны 1813-1815 годов против Наполеона. Тогда бюргерская молодежь сражалась против захватчиков и верила в то, что она завоюет и политическую свободу Германии. Теперь же самое слово "свобода" бралось под подозрение немецкой цензурой. Были изъяты песни и патриотические стихи, которые распевались во время освободительной войны. У некоторых профессоров полиция произвела обыски и забрала "подозрительные книги и бумаги"; наиболее неблагонадежных уволили из университета.
   В октябре 1819 года, после недолгой домашней подготовки в Дюссельдорфе, Гейне прибыл в Бонн и был принят в университет на юридический факультет.
   Бонн в то время гордился своим университетом, открытым вскоре после изгнания Наполеона с берегов Рейна.
   Гарри снова увидел эту широкую реку, в спокойных водах которой отражались веселые зеленые виноградники и руины рыцарских замков. Небольшой городок, где студенты занимали видное место, на первый взгляд показался Гарри довольно привлекательным. Он с отипащеннем вспоминал свою гамбургскую жизнь, бухгалтерские книги, сердитую воркотню дяди и вес огорчения, которые ему пришлось там перенести. В пестрой студенческой массе Гейне нашел товарищей, разделявших его склонности к литературе и искусству.
   Радостно встретился он с Иозефом Нейнцигом, своим лицейским товарищем. Но вечерам они предавались воспоминаниям о Дюссельдорфе. Нейпциг припомнил, как он, играя в лицейском дворе, нечаянно бросил камень в ГОЛОВУ Гарри. Из виска брызнула кровь, и Нейнциг не на шутку перепугался.
   - Ты сделал тогда доброе дело! - весело посмеивался Гарри. - Твой камень открыл в моей голове поэтическую жилку. Теперь я уже на всю жизнь сделался поэтом.
   Впрочем, Иозеф Нейнциг тоже усердно писал стихи.
   К ним часто присоединялся еще один студент- Фридрих Штейман, и все трое читали друг другу свои произведения.
   Иногда Гарри, доверившись друзьям, доставал из чемодана потрепанный номер "Гамбургского стража" и показывал напечатанные там стихотворения. Друзья любили поддразнивать Гарри:
   - А может быть, ты присваиваешь себе чужие стихи какого-то "Си Фрейдгольда Ризснгарфа"?
   Гарри понимал, что они подшучивают над ним, но все-таки огорчался и дал себе слово никогда не печататься под псевдонимом.
   В Боннском университете преподавали лучшие по тем временам немецкие профессора, и Гарри охотно посещал лекции по германской истории и истории литературы. Менее частым гостем бывал он на лекциях по юриспруденции.
   Гарри любил бродить но Бонну, внимательно осматривал улицы, особенно окраины города, напоминавшие деревню. Он носил длинный темно-зеленый сюртук или нанковую куртку с такими же штанами, а на голове у него красовалась шапка ярко-красного цвета. У него были тонкие черты лица, светло-каштановые волосы, едва заметные усики. На лице играл слабый румянец, а губы часто складывались в ироническую, а иногда и саркастическую улыбку. Он был вообще немногословен, больше наблюдал и в беседу вмешивался лишь для того, чтобы бросить острое короткое замечание или забавную остроту.
   Особенно саркастически он относился к тевтоиоманам, которые вели себя вызывающе по отношению к другим студентам, не входящим в их корпорации. Они не раз пытались заделать Гейне и вызывать на драки и скандалы, однако он не поддавался на вызовы и всегда держался в стороне or их шумной ватаги. Гейне не толкался вместе с толпой драчливых буянов в студенческих трактирчиках, не любил пива и не выносил табака. Он себя чувствовал гораздо лучше в кругу немногих товарищей, с которыми мог рассуждать о литературе и искусстве и которым мог читать свои стихи.
   Восемнадцатого октября 1819 года боннские студенты и некоторые профессора отправились с факельным шествием на близлежащую гору Крсйцбсрг. Иозеф Нсйнцнг позвал Гейне с собой.
   - Там будет не только праздник освобождения от иноземцев, но и праздник немецкой свободы! - говорил Нсйнциг своему другу.
   Факельное шествие выглядело очень живописно. Студенты затянули патриотическую песню, и боннские обыватели с любопытством и испугом смотрели из окон своих домиков на пестрые ряды молодежи, на их оживленные лица, освещенные колеблющимся огнем смоляных факелов.
   Гарри шел рядом с Нейниигом, сердце его взволнованно билось, а его горячее воображение рисовало картины народного восстания, словно наступил день, когда немецкий народ пошел на приступ своей Бастилии. Однако празднование носило довольно невинный характер.
   Один берлинский профессор теологии произнес речь на Креицбсрге, в которой призывал студентов идти стезей религии и быть верными служителями германского народа и науки. Свою путаную и туманную речь оратор закончил риторическим вопросом:
   - Кто же хочет уклониться от своего патриотического долга?
   Разумеется, желающих не нашлось, и несколько десятков здоровенных глоток троекратно прокричали "ура"
   в честь недавно умершего генерала Блюхера, победителя французов.
   При этом Гейне не без гордости вспомнил, что ему однажды пришлось завтракать на вилле дяди Соломона с генералом Блюхером, который был там в гостях. Перед
   Гарри рисовалась величественная седая голова старого генерала, сверкали золотые эполеты и многочисленные боевые ордена.
   Мирная студенческая манифестация закончилась довольно быстро, и ее участники разошлись по домам. Боннские власти не увидели ничего дурного и опасного в этом празднике благонамеренных умов. Но дело повернулось иначе. Иозеф Пейнциг послал корреспонденцию в дюссельдорфскую газету с описанием крейцбергского празднее ника. Сильно сгустив краски, Пейнциг передал окончание невинной речи берлинского профессора такими словами: "Братья, на вас возложен тяжелый долг, на вас надеется и от вас ждет народ, чтобы вы освободили угнетенное отечество".
   Обер-президент Нижнерейнской области получил соответствующий запрос от высших властей. Он, в свою очередь, обратился к ректору Боннского университета, и тот приказал немедленно начать следствие.
   В актовом зале Боннского университета собрался академический суд в составе профессора Миттермайера, заместителя синдика Оппенгоффа и университетского секретаря. Студентов, участвовавших в манифестации, вызывали на допрос. Суд старался выяснить, был ли революционный душок в этом празднестве.
   В протоколе академического суда говорилось, что допрошенный studiosus juris [Студент юридического факультета (лат.)] Гарри Гейне из Дюссельдорфа, призванный говорить правду, согласно предыдущему заявлению, что он находился на Крейцберге 18 октября, дает показания и отвечает на вопросы:
   Вопрос I. Сколько "да здравствует" было провозглашено?
   Ответ. Я припоминаю, что два раза: первый в честь умершего Блюхера и второй, если не ошибаюсь, в честь немецкой свободы.
   Вопрос II. Не была ли провозглашена здравица буршеншафгу?
   Ответ. Нет, я не припоминаю ничего подобного.
   Вопрос III. Помните ли вы еще содержание произнесенных речей?
   Ответ. В первой речи не было никакого содержания, а содержание второй я не могу сооощить, потому что я не помню его.
   Гейне подвергался довольно длинному и мучительному допросу, но от прямых показаний уклонился. Вместе с ним допрашивались одиннадцать студентов и два профессора. Университетский следователь пришел к выводам, что возведенные обвинения - результат сплетен и клеветы и что праздник 18 октября был проведен достойным образом, не заслуживающим порицания.
   Результат следствия удовлетворил обер-президента.
   Но прусский министр просвещения фон Альтенштейн, ярыи мракобес, был уже раздражен появлением в Бонне "Песен для боннских гимнастических кружков", выпущенных в свет другом Гейне, Жаном Баптистом Руссо. Он усмотрел в этих песнях недопустимое для студентов свободолюбие. Министр просвещения, оставшись недоволен исходом дела, послал университетскому куратору предписание, в котором указывалось, что общественные выступления недопустимы для студентов.
   Если Гейне и принимал некоторое участие в жизни буршеншафтов, то все же держался в стороне от "пивных патриотов"; он уделял много времени университетским занятиям. Среди профессоров внимание Гарри привлек Август Вильгельм Шлегель. Он был одним из вождей господствовавшего в то время литературного течения - романтизма. Шлегель с большой любовью относился к немецкому народному творчеству, изучал эпические поэмы древних народов и сам писал стихи, в которых прославлял христианское средневековье, идеализируя те времена, когда рыцари совершали чудеса доблести во славу своих дам и католической веры.
   Когда Гейне в первый раз попал в аудиторию, где читал лекции Август Вильгельм Шлегель, ему сразу понравился этот несколько щеголеватый, уже немолодой профессор, говоривший легко, плавно, отчеканивая отдельные слова, интонациями подчеркивая самое существенное. Он нисколько не походил на тех длиннобородых старых профессоров, чьи сюртуки были осыпаны нюхательным табаком и хранили на себе кофейные пятна, как следы ученой рассеянности. Все во внешности Шлегеля говорило о какой-то чистоте, опрятности и даже нрилизанцости. Голубой сюртук сидел на нем как влитой, а длинный шелковый шарф декоративно обвивал белоснежный воротничок. Он читал лекции скорее как поэт, чем как ученый. Когда он говорил о древнеиндийских поэмах, фантазия Гарри рисовала ему пестрый сказочный мир древней Индии: темнозеленые пальмы на берегу Ганга, священной реки, к которой стекались толпы паломников в белых одеждах. Слегка зажмурив глаза, Гарри вслушивался в звучание стихов, которые читал Шлегель, и проникал в их сокровенный смысл. Когда Шлегель говорил об испанской поэзии Возрождения, мир Сервантеса, Кальдерона и Лопе де Бега, уже открытый для Гарри раньше произведениями Вольфгаига Гёте, снова оживал во всех своих красках. Но особенно захватило Гейне немецкое народное творчество.
   Сказки, легенды, песни, слышанные в детстве, теперь приобрели новую поэтическую силу. Все это побуждало Гейне к творчеству. Отрываясь от сухих юридических книг, от кодекса Юсгиниана и древнеримского нрава, Гейне много писал.
   Однажды после лекции Шлегеля Гейне осмелился подойти к нему в коридоре. Он отрекомендовался как Гарри Гейне из Дюссельдорфа, студент юридических наук, и попросил Шлегеля прочитать его стихотворения.
   Профессор взглянул на него своими добрыми глазами и пригласил к себе домой.
   Гарри принес Шлегелю тетрадку стихотворений, и через несколько дней профессор верну,'! ее, сделав на полях много замечаний. Они касались главным образом формы стихотворения: Шлегель прекрасно владел техникой стихосложения, и некоторые вольности Гейне ему казались недопустимыми. Шлегель по-своему понял юношеские стихотворения Гейне. Они были восприняты им как создания романтической музы, как прославление безудержной фантазии поэта, строящего свой собственный мир из сновидений и кошмаров. Гейне часто приходил к Шлегелю, и за чашкой дымящегося кофе их беседы длились иногда часами. Увлекающийся молодой поэт считал Шлегеля умнейшим из своих профессоров, а по силе поэтического творчества чуть ли не сравнивал его с Гёте.
   Гейне написал в честь Шлегеля три сонета, в которых восторженно прославил его как волшебника, познавшего чужие страны и народы, от Ганга до Темзы, и скопившего великие духовные богатства в своем сердце. Обращаясь к учителю, Гейне воспевал его ум и поэтическое мастерство. Шлегель не раз высказывал пожелание, чтобы стихи Гейне были изданы; он не скупился на похвалы молодому поэту, которого хотел сделать правоверным романтиком.
   И все же дружба Гейне со Шлегелем оказалась случайной и непрочной. Гейне скоро увидел, что для Шлегсля поэзия существует только в прошлом. Современное, как доказывал ему профессор, не может быть предметом поэзии, потому что оно совершенно прозаично. Кроме того, Гейне понимал, что романтизм Шлсгсля и его единомышленников играет на руку реакции, потому что возвеличивает монархию и католичество с его проповедью покорности. Были в романтике и такие черты, которые привлекали Гейне: любовь к народному творчеству, стремление к задушевности, глубине чувств, предельной искренности. Как-то Гейне в беседе со Шлегелем откровенно высказал ему свою мысль о том, какой должна быть немецкая поэзия их поры.
   - Немецкая муза, - взволнованно говорил Гейне, - не должна быть ни томной монашенкой, ни истерической рыцарской девой! Она должна быть здоровой немецкой девушкой из народа с чистыми чувствами.
   Шлегель упорно не соглашался с мнением Гейне.
   - Простая немецкая девушка? - недовольно повторил профессор слова своего ученика. - Да мало ли куда заведет вас эта девушка! Нет, муза должна быть возвышенной, она ведь божественного происхождения, а вы ее хотите совлечь с облаков на землю. Это опасный путь, молодой человек!
   Отношения между Шлегелем и Гейне постепенно охладевали. Для Гейне становилось все яснее, что Шлегель не понимает и не хочет понять, чего требует от поэта современность. Уже не хотелось делиться с недавним кумиром своими новыми произведениями. Гейне стал сдержаннее со Шлегелем, а потом и совсем чуждался его общества. Из деликатности он объяснил профессору, что теперь увлекается юридическими науками больше, чем поэзией.
   И действительно, молодому студенту пришлось подумать о том, что юриспруденция у него в загоне, что он слишком много времени отдаст музам, тогда как приближались экзамены. Нужно было зубрить, зубрить без конца скучнейшие латинские тексты, замысловатые юридические формулы римского права, которое считалось в ту пору евангелием для всех юристов. Поэт решил удалиться на время от соблазнов Бонна и университетских друзей.
   Осенью 1820 года, когда виноградные листья уже становились багрово-красными, а прохлада на рейнском берегу все больше напоминала о близости зимы, Гейне уехал в небольшую живописную деревушку Бейль близ Бонна.
   По целым дням он сидел над учебниками, составлял конспекты и делал выписки; а когда сумерки сгущались над домиками с остроконечными черепичными крышами, Гейне выходил на уличку, обсаженную плакучими ивами, и совершал вечернюю прогулку. Он сам подшучивал над собой, что предался такой неистовой зубрежке, и при этом сочинял веселые стишки:
   Так зубри же, Гарри, к сроку
   Подгони свои хносты.
   Очень жалко, что без проку
   Долго лодырничал ты.
   Гарри напевал сочиненную им песенку, и ему казалось, что рейнские волны звучно подпевают и слегка посмеиваются над необычным прилежанием юноши. Он рисовал в своей фантазии грозный призрак гения зубрежки, который являлся перед ним в виде старого профессора в халате и ночных туфлях. Гений зубрежки размахивал старыми учебниками и указывал рукой куда-то вдаль.
   Гарри виделись зубчатые башни старинного Геттингенского университета Георгии Августы. У него зародилась мысль переселиться в Геттинген и стать студентом этого прославленного университета.
   Но пока это были планы. Гарри наслаждался чудесной природой живописного Бейля. Эта деревушка как бы была создана для поэтического вдохновения. Там Гейне начал писать свою трагедию "Альмансор". Вокруг были люди, занятые сельским хозяйством, упорно трудившиеся над своими садами и огородами: им не было никакого дела до поэзии. По вечерам раздавался мелодичный звон колокольчиков, и пастушки гнали домой стадо. Умиротворенно пел колокол деревенской церкви но воскресеньям. Невозмутимый покой навис над мирной деревушкой. Крестьянская нищета, драмы повседневной жизни - все это пряталось под черепичными крышами и, казалось, страшилось выйти наружу. "Райский Бейль", - так думал про себя Гейне. В своих поэтических мыслях он уходил далеко от этого прирейнского обиталища. Он писал "Альмансора", и средневековая Испания в эпоху борьбы с маврами вставала перед ним во всей своей суровости. Поэт хотел, чтобы его читатели, а может быть. и зрители полюбили благородного и смелого юношу Альмансора. Когда в средние века испанские рыцари огнем и мечом прошли по стране, заставляя мавров креститься или покинуть ее, Альмансор вместе со своим отцом бежал из Испании. Но сердце его осталось на родине. Оно принадлежало красавице Зюлейме, дочери друга его отца, Али, который предпочел стать христианином и отречься от мусульманской веры мавров. Зюлейма тоже стала христианкой, но это мало тревожит Альмансора. Пренебрегая опасностью, он возвращается в Испанию, где уже ярко пылают костры инквизиции и господствует католический фанатизм.
   Шлегель внушил Гейне любовь к средневековой Испании с ее богатой литературой, насыщенной романтикой героизма. Но Гейне в своем "Альмансоре" пошел наперекор Шлегелю и другим романтикам. Они прославляли борьбу христианских рыцарей-испанцев с "неверными" - маврами - и восхищались торжеством "креста над полумесяцем", то есть католичества над мусульманством.
   Гейне стал на сторону притесняемых и гонимых маврон и восставал против религиозного фанатизма испанских рыцарей и монахов, сжигавших мавров на кострах "во славу божию".
   Гейне писал свою трагедию и с нетерпением ждал того часа, когда он сможет прочитать хотя бы отрывки из нее боннским друзьям. Да, его, наверно, поймут и Штейнман, и Руссо, и Александр Витгенштейн. Это все юноши мыслящие, как он, ненавидящие насилие и произвол. А Шлсгелю, наверно, "Альмансор" не понравится, если он только вдумается в его смысл. Впрочем, он и не собирался показывать свое детище профессору. Гейне вложил в "Альмансора" всего себя, и ему было бы больно, если бы Шлегель не понял трагедию, подчеркнул неудачные строки и осудил идею поэта.
   Когда Гейне обдумывал свое положение в Бонне, ему все решительнее хотелось оставить этот город, где он так охотно отвлекался от юридических занятий. Он понимал, что ему во что бы то ни стало надо было окончить университет. Этого настойчиво требовали родные, особенно дядя Соломон. Кроме того, Гейне находил, что профессия адвоката лучше, чем то торговое ремесло, к которому его пытались приучить в Гамбурге.
   Осенью 1820 года Гейне распрощался с друзьями по Боннскому университету и отправился в Геттингеи.
   "УЧЕНОЕ ГНЕЗДО"
   Когда курфюрст гапиоверский и английский король Георг п основал в Геттингене университет, названный в его честь "Георгией Августой", город Геттинген, доселе ничем не примечательный, стал привлекать молодежь со всех концов Германии. С середины XVIII века Георгия Августа расширялась и отстраивалась. Открывались новые факультеты, и первый куратор университета, министр Мюнхгаузен, немало заботился о процветании своего учебного заведения. В то время особенно была известна огромная университетская библиотека, и неудивительно, что она стала пристанищем не только настоящих ученых, но и сухих педантов-буквоедов, любивших шуршать пожелтевшими страницами старинных книг и рукописей.
   Понадобилось не много времени, чтобы новый студент Геттингенского университета Генрих Гейне пожалел о том, что покинул Бонн. Там у него было хоть несколько искренних друзей, а в профессорах он находил хороших советчиков. В Геттингене все выглядело по-иному. Когда Гарри входил в темноватые коридоры университета, ему казалось, что он находится в каких-то древних катакомбах, где пахнет плесенью и затхлостью. Хуже, что такую же затхлость он чувствовал на лекциях профессоров, которые сухо и с напыщенным высокомерием из года в год повторяли всё те же избитые истины и сомнительные факты из своего курса. И Гарри со свойственным ему юмором сравнивал геттингенских педантов с египетскими пирамидами: и те и другие несокрушимо высились в сознании своего достоинства, с той только разницей, что в университетских пирамидах не было сокрыто никакой мудрости.
   Не более отрадное впечатление производил на Гейне и сам город Геттинген - как он говорил, "прославленный колбасами и университетом". Город был населен узколобыми мещанами, погрязшими в мелких сплетнях и тупом самодовольстве. И студенты здесь очень отличались от боннских. Гарри не нравились напомаженные, франтоватые бурши, кичившиеся своими студенческими корпорациями. Они отличались цветом шапочек и кистей на курительных трубках и носили столь же громкие, сколь и дикие названия "фризов", "тевтонов", "швабов", "саксов", "тюрингов", "вестфальцев" и т. д. Нося имена древнсгерманских племен, эти студенты старались подражать своим далеким предкам времен переселения народов.
   Какие-нибудь "фризы" или "тевтоны" ордами слонялись по Вендской улице, горланя песни и задевая друг друга, чтобы затеять кровавую драку или дуэль. Такие бессмысленные и жестокие побоища устраивались обычно в окрестных деревеньках, и нередко на лицах дуэлянтов оставались глубокие рубцы, которыми эти дикари очень гордились.