Лиза Джексон
Блудная дочь

Глава 1

   Бэд-Лак, штат Техас, 1999 год
   Вот уж который день в округе Бланке царил палящий зной – зной, от которого нет спасения. Жухлая трава обреченно никла к земле, и в воздухе висело мутное марево.
   Невада Смит у себя во дворе был занят привычным делом. Вскидывал к плечу старенький «винчестер», прищуривал больной глаз, прицеливался... Бах!
   Приклад тяжело отдавал в голое плечо. Мишень – ржавая консервная банка на заборе – взлетала в воздух, несколько раз перекувырнувшись, падала и катилась по растрескавшейся земле. Истомленные жарой быки на соседнем поле даже не поворачивали длиннорогих голов. Удовлетворенно хмыкнув, Нейв перевел прицел на следующую мишень – пивную бутылку, которая сейчас взорвется фонтаном сверкающих осколков. Взвел курок, прищурился, сжав зубы. Но почему-то медлит.
   Он еще ничего не видит и не слышит, но чует приближение чужака. Обернувшись, он заметил столб пыли на дороге; а в следующий миг до него донеслось далекое урчание мотора. Подняв к глазам исцарапанный бинокль, Нейв различает модель и марку машины. Красный «Додж» Шепа Марсона.
   Какого черта этому ублюдку здесь понадобилось?
   Шеп Марсон – племянник окружного судьи, женатый на дочке разорившегося скотовода, – работает под началом у шерифа округа. На носу выборы, и Шеп из кожи вон лезет, чтобы самому сделаться шерифом. Он из тех, к кому лучше не поворачиваться спиной. Но не только поэтому Нейв подобрался и напрягся, словно зверь, готовящийся к прыжку. Шеп Марсон подонок, это уж точно, сукин сын, не ведающий ни совести, ни жалости. И на земле Нейва ему делать нечего. Только не в этом суть.
   Суть в том, что этот подонок приходится родней Шелби Коул. И еще в том, что когда-то Шеп Марсон и Невада Смит служили плечом к плечу. Правда, очень недолго. А потом Шеп едва его не пристрелил. Так что расстались они, прямо скажем, не по-дружески.
   Не выпуская из рук винтовку, Нейв подошел к забору, что огораживает садик с одичавшими кустами роз. Цветов давно нет – одни колючки. Нейв снял с забора выцветшую старую футболку и перекинул через плечо.
   Под карнизом лачуги, которую Нейв называет домом, копошатся осы – строят гнездо. Старый хромой пес – полукровка, лабрадор с примесью колли – растянулся в тени у покосившегося крыльца. Когда хозяин проходил мимо, пес приветствовал его звучным ударом хвоста оземь. Заслышав «Додж», он поднял голову и недовольно зарычал.
   – Тихо. Все хорошо, – успокоил пса Нейв, прекрасно зная, что лжет.
   С самого полудня ему не давало покоя дурное предчувствие. И теперь, когда солнце клонилось к западу, в воздухе дрожало вязкое марево жары, и все слышнее становился рокот автомобильного мотора, Нейв ясно понимал: что-то должно случиться. Внутри у него что-то сжалось, и поврежденный глаз откликнулся ноющей болью.
   Глупый слепень сел на загорелое плечо, должно быть, приняв его за лошадь; Нейв с размаху припечатал его ладонью. Грузовичок Марсона затормозил у старого сарая.
   Нейв почувствовал, как напрягаются мускулы – как всегда, когда стоишь лицом к лицу с врагом. Только прежде Невада Смит сражался на стороне закона. А теперь стал изгоем.
   Из машины выбрался Шеп – кряжистый, как медведь, детина с вечными пятнами табачной жижи на нижней губе. Ботинки из змеиной кожи, линялые джинсы; ковбойская рубашка туго обтягивает внушительное брюхо. В жирной пятерне – упаковка с двумя банками «Курз».
   – Смит! – Сплюнув сквозь зубы черную табачную струю, он подошел к воротам. – Найдется минутка?
   – Смотря для чего. Ты с официальным визитом?
   – Да нет. – Отдуваясь, Шеп вытер губы тыльной стороной ладони. На веснушчатых щеках явственно проступила седоватая щетина. – Просто заехал поболтать со старым приятелем.
   «Степной койот тебе приятель!» – подумал Нейв, но придержал свои мысли при себе. Ясно, Марсон сюда без причины не явится. У него к Нейву Смиту какое-то дело – и дело серьезное. Шеп бросил Нейву банку пива, и тот ловко поймал ее.
   – Ну и жарища, черт ее дери! – проворчал Шеп, открывая свое пиво и поднося банку к губам.
   – В Техасе летом всегда жарко, – ответил Нейв.
   – Думаешь, я не в курсе? – усмехнулся Шеп. – Давай-ка присядем.
   Он кивнул в сторону двух пластмассовых стульев, терпеливо собирающих пыль у крыльца. Капли пота блестели у него на лбу, стекали по вискам, путались в седеющих бачках.
   – Слыхал про старину Калеба Сваггерта? – поинтересовался он, устремив взгляд к далекому горизонту, где клубятся облака и тает в вышине след самолета.
   Шеп тяжело опустился на стул, купленный на распродаже, но Нейв не спешил занимать место рядом.
   – А что? – спросил он, прислонившись к перилам крыльца.
   Шеп не торопился с ответом – молчал, вертел в руках пиво, задумчиво оглядывал жалкий клочок земли, полученный Нейвом в наследство.
   – Старина Калеб вот-вот отдаст концы, – произнес он наконец. – Загнется от рака. Доктора в Куперсвилле больше месяца ему не дают. – Долгая пауза. Еще глоток пива. – А теперь слушай внимательно. Калеб, понимаешь ли, обрел веру. Не хочет умирать грешником. Вот почему он признался, что дал на суде ложные показания.
   – То есть? – едва шевеля губами, спросил Нейв. Каждый мускул в его теле застыл от напряжения.
   – Росс Маккаллум выходит на свободу. Ведь это показания Калеба отправили его в тюрьму. Калеба и еще Руби Ди. Ну, кто такая Руби Ди, все мы знаем. Этой шлюхе соврать – что стакан воды выпить. Думаю, теперь и она сознается, что подставила Росса.
   Порыв ветра, раскаленный, словно дыхание сатаны, налетел сзади, взъерошил Нейву волосы. К горлу подступила тошнота. Шеп снова поднес к губам свою банку.
   – Ты арестовал этого парня, Смит. Ты отправил его вверх по реке. Хочу, чтобы ты знал: через пару дней, может, чуть больше – зависит от того, кто будет пересматривать дело, – он выйдет на свободу. Не мне тебе объяснять, что Маккаллум – опасный тип. В молодости не вылезал из разных переделок – еще похуже тебя! Кстати, тебя он и раньше терпеть не мог. Верно?
   Нейв ничего не ответил. Шеп удовлетворенно кивнул и прикончил свой «Курз».
   – Выйдет он злой, словно раненый гризли. И я не я буду, если не отправится прямиком к тебе! – Он ткнул в Нейва мясистым пальцем и, смяв пустую банку, добавил: – Предупрежден – значит, вооружен. Понял?
   – Понял.
   – Вот и славно. – Отшвырнув банку в сторону полусгнивших ступенек крыльца, он встал. – Знаешь, Нейв, никогда я этого не понимал. Ведь когда-то вы с ним друзьями были – водой не разольешь. Вместе в футбол играли, и все такое. А потом он словно с цепи сорвался. Что за черная кошка между вами пробежала?
   – Люди меняются, – дернув плечом, ответил Нейв.
   – Вот как? – Шеп растянул губы в улыбке. – Да, случается. Особенно коли повздорят из-за бабенки.
   – Бывает и такое.
   Шеп сделал два шага к машине – и вдруг обернулся, словно внезапно что-то вспомнив.
   – Еще одна новость, сынок, – сказал он, и тон его был убийственно серьезен.
   – Что за новость?
   – Говорят, к нам возвращается Шелби Коул. Каким-то чудом Нейву удалось сохранить на лице безразличное, даже скучающее выражение.
   – В самом деле, – продолжил Шеп. – Я слышал от сестры. Шелби утром ей позвонила. Так вот, если она здесь появится, я не хочу неприятностей, тебе ясно? Довольно вы с Россом за нее друг другу глотки рвали. Помню, как я вас растаскивал. Неслабо он тебя порезал, верно? В больницу везти пришлось. Но и ты был не промах – сломал ему руку и пару ребер. После этого он и поклялся тебя убить.
   – Как видишь, не вышло.
   – Пока не вышло, сынок.
   Шеп вытащил из заднего кармана носовой платок и старательно вытер пот с лица.
   – Так помни, что я сказал, – произнес он, и в углах рта его вдруг прорезались жесткие складки, – мне не нужны неприятности. Я в будущем году собираюсь в шерифы. И не хочу, чтобы мое имя связывали со всяким дерьмом.
   – Не понимаю, о чем ты, Шеп.
   – Не понимаешь? Вот и молодец. Так и держись.
   Он повернулся, собираясь уйти, и Нейв сказал себе, что не спросит, ни за что не будет спрашивать, не станет будить спящих собак, притворится, что ему все равно... но эти слова уже слетели с его губ:
   – Зачем возвращается Шелби?
   – Хороший вопрос.– Шеп помедлил, задумчиво по-скребывая щетину на подбородке. Рубаха на нем промокла от пота насквозь. – Чертовски хороший вопрос. Я уж подумывал спросить у тебя, но вижу, ты тоже не в курсе.
   Он сплюнул под забор длинную вязкую табачную струю.
   – Может быть, знает Росс.
   Его слова отдались в мозгу Нейва гулким болезненным эхом.
   – Правда, странно, что они с Шелби возвращаются в город едва ли не в один день? Ну и совпадение!
   «Совпадение, как же!» – подумал Нейв, но на сей раз удержал язык за зубами.
   Что за дела в Техасе у Шелби Коул – красивой, избалованной Шелби, единственной дочери Рыжего Джерома Коула, окружного судьи?
   На взгляд Нейва, ей здесь делать нечего.
 
   Шелби Коул мчалась по шоссе, до предела выжимая акселератор. За окнами взятого напрокат «Кадиллака» проносились редкие пожухлые кусты, заросли карликового дуба, колючие кактусы. Порой на обочине мелькали останки животных – безвинных жертв дорожного движения: по большей части броненосцы, изредка зайцы.
   Шелби возвращалась домой. В городок к западу от Остина с выразительным названием Бэд-Лак[1]. В город, куда поклялась никогда не возвращаться. Верх машины был опущен, и солнце нещадно пекло макушку; ветер трепал светлые с рыжиной пряди, выбившиеся из тяжелого узла на затылке. Но Шелби не замечала ни солнца, ни ветра.
   Туфли на каблуках она скинула еще в аэропорту и вела машину босиком, сдвинув брови и не отрывая сумрачного взгляда от дороги. Голос Бетт Мидлер, доносящийся из приемника, едва достигал сознания.
   Протестующе взвизгнули шины на повороте, но Шелби только сильнее нажала на газ.
   Десять лет она провела в Сиэтле.Жила своей жизнью, о прошлом старалась забыть. И почти добилась своего – город с многозначительным именем перестал являться ей даже в кошмарных снах. А теперь она не могла дождаться, когда вновь ступит на порог столетнего особняка, где прошло ее детство.
   Задерживаться в родных краях она не станет. Выполнит свою задачу и уберется. Теперь – уже навсегда.
   Вдруг нахлынули воспоминания, так долго запертые в тайниках памяти, – воспоминания из иного мира: любовь в весеннюю грозу, клятвы верности, а потом – потрясение, ужас и нежелание, невозможность поверить в предательство.Шелби тряхнула головой и крепче сжала руль. Она не хотела пускаться в путь по опасным тропам памяти.
   Солнце палило нещадно. Шелби достала из бардачка темные очки, а заодно выключила радио. Прежде она любила романтические мелодии, но вкус к романтике тоже остался в прошлом. Быть может, навсегда.
   Шелби бросила взгляд на соседнее сиденье, где лежал ее портфель. Из бокового кармана выглядывал уголок коричневого конверта. На конверте – марка Сан-Антонио, внутри – послание из прошлого. Едва бросив взгляд на содержимое конверта, Шелби взяла в своей фирме отпуск, собрала сумку, отправилась в аэропорт Си-Тек и взяла билет на первый же рейс до Остина.
   И суток не прошло, а она уже петляет по узким улочкам городка, который первые восемнадцать лет жизни называла своей родиной. Здесь мало что изменилось. Аптека все такая же, и все так же стоит у задней двери покосившаяся скамья. Шелби вспомнила, как когда-то вырезала на сиденье любовное признание. Сохранилось ли оно – сердечко с инициалами, дурацкий символ, нацарапанный наивной девчонкой, простодушное свидетельство любви к тому, кто потом разбил ей сердце?
   – Дура! – пробормотала Шелби и затормозила у перекрестка, пропуская беременную женщину с хнычущим ребенком в коляске.
   От мостовой поднимались волны жара: похоже, вот-вот начнет плавиться асфальт. Господи, она уже и забыла, как здесь жарко. Капли пота щекотали кожу под волосами, густой вязкий воздух, казалось, застревал в легких. Шелковая блузка и юбка цвета хаки промокли насквозь. Надо бы поднять эту чертову крышу, закрыть окна, включить кондиционер. Но Шелби не желала щадить себя. Перед тем, как навсегда покинуть родные места, ей хотелось запомнить Бэд-Лак, штат Техас, таким, какой он есть.
   Этот город вполне оправдывал свое название. Удача обходила местных жителей стороной. Многие покидали родные места в поисках лучшей доли, а те, кто оставались, по большей части влачили жалкое существование. Процветали здесь немногие – и в том числе ее отец.
   Много лет назад, отряхнув с ног прах родного города, Шелби поклялась, что никогда сюда не вернется. Но вот нарушила слово – приехала домой.
   Чтобы вернуть то, что у нее отняли.
   Десять лет прошло, но Шелби не забыла дорогу. Мимо серой коробки мотеля, предлагающего постояльцам низкие цены, кондиционирование и кабельное ТВ. Мимо бакалейной лавки Эстеванов, куда весь город ходит за спичками, сахаром и сплетнями. Мимо автостоянки, где блестят на солнце потрепанные машины покупателей. Мимо одноэтажных домишек – во многих окнах белеют таблички «Продается».
   Мимо городского парка – несколько чахлых деревьев, посредине статуя Сэма Хаустона. Еще поворот – и вперед по тихой широкой улице, где деревья отбрасывают на тротуары кружевную тень, а старые дома еще хранят обаяние легендарного ковбойского Техаса.
   Вдали от центра города, ближе к холмам, начинаются привольно разбросанные дома местных богачей. Самый внушительный – по масштабам Бэд-Лака почти дворец – особняк отца Шелби. В миле от города, на пяти акрах земли, над ручьем, вьющимся меж зарослей пеканов, гордо высятся три этажа из камня и кирпича. Высокие окна и перила крыльца (всех четырех крылец, если быть точной) украшены корзинами с разноцветной фуксией. Трава всегда зелена и аккуратно подстрижена, клумбы пестреют цветами, и, должно быть, по-прежнему ласкает взор чистой аквамариновой глубиной овальный бассейн на заднем дворе – свидетельство богатства судьи Коула.
   Шелби поморщилась – на память пришли шепотки и пересуды, благоговейно-восторженные, завистливые, а порой и откровенно злобные, каких пришлось вдоволь наслушаться в юности.
   – Говорят, ее папаша – самый богатый человек к западу от Сан-Антонио.
   – Покупает ей все, что она попросит. Стоит нашей принцессе только захотеть.
   – Да, не всем так везет!
   Даже сейчас, много лет спустя, Шелби чувствовала, как заливает щеки горячая краска стыда. Как тогда, когда ей запрещали играть с Марией, племянницей экономки. Когда предупреждали, что с Руби Ди водиться не стоит – не та у нее репутация. Когда Шелби узнала, что ее новая кобыла аппалузской породы стоит больше, чем Нейв Смит зарабатывает на ранчо ее отца за целый год.
   Неудивительно, что она сбежала.
   Шелби нажала на тормоза, сунула ноги в туфли, заглушила мотор и бросила ключи от машины в портфель. Пробормотав: «Боже, дай мне силы!», вышла из машины, одернула прилипшую к спине блузку и зашагала по кирпичной дорожке к дому. В дверь постучала кулаком, не трудясь поднимать дверной молоток с выгравированным именем «Коул» – это имя давно стало ей ненавистно.
   Дверь беззвучно распахнулась, и ноздри Шелби уловили знакомый запах полировочного состава для мебели. Итальянский мрамор пола блестел в солнечном свете, щедро льющемся сквозь высокие, безупречно чистые окна.
   – Hola![2] Кто здесь? – донесся из кухни знакомый голос с сильным испанским акцентом.
   Послышались мягкие шаги, и Шелби, повернув за угол, едва не врезалась в Лидию, экономку отца. Темные глаза мексиканки расширились от удивления, а в следующий миг лицо ее озарилось широкой улыбкой.
   – Сеньорита Шелби!
   Одним взглядом окинув экономку, Шелби заметила, что в густых черных волосах ее, стянутых тугим узлом, блестят серебряные нити, что ушла былая стройность, но на смуглом лице с высокими скулами – наследие индейских предков – не видно ни одной морщины.
   – Dios!Лидия крепко обняла бывшую воспитанницу. – Почему ты никого не предупредила, что приезжаешь?
   – Это был внезапный порыв.
   Непрошеные слезы обожгли Шелби глаза. Наряд Лидии остался прежним – все то же черное платье, белый воротничок, белый передник и босоножки на плоской подошве. И все тот же аромат ванили и сигаретного дыма.
   – Я... я так рада тебя видеть!
   – И я тебя, nina.– Она огорченно поцокала языком. – Если бы я знала, что ты приезжаешь, приготовила бы все твои любимые лакомства – ветчину со сладким картофелем, а на десерт – пирог с орехами. Уж я бы расстаралась! Скажи, ты еще не разлюбила ореховый пирог?
   Шелби рассмеялась:
   – Нет, но, пожалуйста, Лидия, не беспокойся. Я не знаю, надолго ли останусь.
   – Хорошо, хорошо. Не будем об этом. И о твоем отъезде я ни слова не скажу. Ах, ninaНа глазах пожилой мексиканки заблестели слезы, она часто заморгала. – Ничего... ничего... просто ты словно fantasmaвылитая мать! – Вздохнув, Лидия отступила на шаг и оглядела Шелби с ног до головы. – Dios, какая же ты худенькая! Неужели на севере совсем не умеют готовить?
   – Абсолютно, – улыбнулась Шелби. – Поэтому в Сиэтле все тощие. И питаются только кофе и бутербродами. А еще там холодно и все время идет дождь.
   Лидия рассмеялась:
   – Ну, здесь мы тебя откормим!
   – Позже. Сейчас я хочу поговорить с судьей.
   Шелби высвободилась из объятий Лидии. «Несколько добрых слов – и ты размякла! – упрекнула она себя. – Не поддавайся дурацкой сентиментальности. Помни о своей цели».
   – Судья дома?
   – Si, на веранде. Но он не один. Я скажу ему, что ты... Но было поздно: Шелби уже рванулась к раздвижным дверям, ведущим на задний двор.
   – Спасибо, Лидия, я сама.
   Она пересекла столовую – сияющий стол красного дерева, двенадцать резных стульев, букет «райских птиц» – любимых цветов матери.
   Цветы на столе сменялись каждую неделю уже двадцать лет – со дня смерти Жасмин Коул. В стеклянных дверцах массивного серванта отражался фарфор и хрусталь. «Ничто не изменилось», – подумала Шелби, распахивая дверь и выходя на веранду с видом на бассейн. Под потолком лениво взмахивают лопастями вентиляторы. Зеленовато-голубая вода сверкает на солнце так, что больно смотреть, но тень дубов и пеканов спасает от жары.
   Отец сидит за столиком. Черный костюм, белая рубашка. Привычная стетсоновская шляпа небрежно брошена на стол, резная трость с ручкой из слоновой кости лежит на коленях. Перед ним – двое в джинсах и рубахах с закатанными рукавами: один усатый, с редеющими на макушке волосами, другой – с седеющей козлиной бородкой и в темных очках. Верные слуги выслушивают распоряжения хозяина. Все трое оборачиваются на звук шагов – и недоумение на лицах холуев медленно сменяется узнаванием... изумлением... нескрываемым любопытством.
   – Шелби!
   Лицо отца осветилось искренней радостью – и Шелби содрогнулась от внезапной боли. Как он постарел! Тело, когда-то мускулистое и подтянутое, стало рыхлым, глаза запали, на лбу и в углах рта пролегли глубокие морщины. Густые рыжие волосы обильно подернулись сединой. Но отец все еще производил впечатление, и, когда он встал, выпрямившись во все свои шесть футов и три дюйма, Шелби вспомнилось, как внушительно он смотрелся в зале суда.
   – Боже мой! Девочка моя, как я рад тебя видеть! Он попытался ее обнять, но Шелби отстранилась.
   – Нам нужно поговорить.
   – Милая, что это значит?
   Синие глаза отца затуманились разочарованием. Шелби вздрогнула, чувствуя, что готова поддаться минутной слабости. Как хотелось ей броситься к отцу, с размаху упасть в его объятия, повиснуть на шее, плача и смеясь! «Папа, милый папа, как же я по тебе скучала!» Но Шелби вовремя остановила себя. Она уже не девочка, ее не улестить и не запугать.
   – Наедине, судья. Нам нужно поговорить наедине. – Она выразительно взглянула в сторону его приспешников.
   Повинуясь кивку судьи, оба бесшумно исчезли. Наступила тишина – лишь гудели пчелы, да где-то вдали без устали долбил дерево дятел. Шелби не стала терять времени: открыв свою сумку и достав коричневый конверт, она молча выложила на столик, рядом с тремя недопитыми стаканами виски, его содержимое.
   С черно-белой фотографии смотрела на судью Коула девочка лет девяти-десяти.
   Отец шумно вздохнул и медленно опустился на свое место. В этот миг Шелби заметила, что он снял обручальное кольцо. Только тонкий светлый след на загорелом пальце напоминал о символе верности, который судья Коул проносил больше тридцати лет. Зато на правой руке его сверкал бриллиант, которому позавидовали бы все голливудские женихи.
   Шелби склонилась над столом.
   – Это моя дочь, – произнесла она дрожащим голосом. – Твоя внучка.
   – В самом деле, сходство есть, – после долгого молчания ответил судья. Лицо его оставалось непроницаемо.
   – Не просто сходство, судья. Она как две капли воды похожа на меня в детстве. Вот это, – она указала на бумагу, лежащую рядом с фотографией, – ее свидетельство о рождении. А это – свидетельство о смерти. Видишь: Элизабет Жасмин Коул. Умерла через несколько минут после рождения. Причина – тяжелейший порок сердца. Так здесь написано. Ты принес мне эту весть. Ты сказал, что она не выжила. А пепел... прах, что я развеяла в холмах... господи, чей он?
   Судья хотел заговорить, но Шелби затрясла головой, не желая больше выслушивать ложь.
   – Нет, не надо! О боже... – Слезы мешали ей говорить, к горлу подступала тошнота. – Ты обманул меня, отец. Зачем?
   – Я не...
   – Хватит! Я по горло сыта враньем!
   Шелби отступила на шаг, протянув руки перед собой, словно защищаясь. Она вся дрожала, лицо исказила гримаса гнева и скорби.
   – Эти бумаги я получила вчера по почте. Кто их прислал – не знаю. Я вернулась, чтобы выяснить, что происходит. Где моя дочь? – прорычала она сквозь стиснутые до боли зубы. – Что ты с ней сделал, черт побери?
   – Послушай, милая...
   – Хватит! С меня довольно! Никаких больше «милых» и «родных», никаких «ласточек», «заинек» и «солнышек»! Может быть, вы не заметили, судья, но я выросла. Я больше не наивная девчонка, готовая довериться любому подлецу. И ни одному твоему слову я больше не верю. Я вернулась, чтобы забрать свою дочь!
   – Твою – и чью еще? – Улыбка его исчезла без следа, и в голосе послышались знакомые жесткие нотки.
   – Неважно.
   Вот как? – Прищурив глаза за стеклами очков в круглой оправе, судья опустил взгляд на разбросанные перед ним бумаги. – Странно, правда? Тебе сообщают, что твой ребенок жив, в те же самые дни, когда из тюрьмы выходит Росс Маккаллум.
   Что?!
   У Шелби едва не подогнулись колени. Жар ярости сменился ледяным холодом страха. Росс Маккаллум – на свободе? Нет! Только не это!
   – Так ты не знала? – Судья откинулся в кресле, вертя в руках трость и глядя на дочь поверх очков. – Да, он скоро выйдет. И, кстати... Нейв Смит все еще здесь.
   Глупое сердце пропустило такт, но усилием воли Шелби сохранила внешнее спокойствие. С Нейвом Смитом покончено. Он для нее больше не существует. Так решено, и ничто не изменит ее решения.
   – Да, – продолжал судья, поглаживая отполированную рукоятку трости, – получил в наследство клочок земли и пытается там хозяйствовать. Интересно, что с ним будет, когда Росс выйдет на свободу? Ведь у этих двоих старые счеты друг с другом. – Он задумчиво прикусил губу и нахмурился, словно в суде, когда выслушивал путаные показания свидетелей. – Кто-то тебя одурачил, девочка моя. Бросил наживку, чтобы заманить тебя в город, куда ты поклялась не возвращаться. Именно теперь, когда выходит Росс. Кто-то ведет грязную игру. – пробормотал он, словно обращаясь к самому себе. – Но не я.
   И на сей раз Шелби ему поверила.
   Она мчалась домой в праведном негодовании, полная решимости отыскать свое дитя. Это не изменилось. Но теперь Шелби чувствовала себя одураченной. Отец прав: кто-то ведет с ней грязную игру. Неведомый противник, преследующий собственные темные цели, поманил ее приманкой – и она шагнула прямиком в заботливо расставленные силки. Ну ладно же!
   Шелби расправила плечи. Что ж, если так – она не сдастся без боя. Она вступит в игру и будет бороться, пока не вырвется из западни.
   И не увезет из этого проклятого богом города свою дочь.

Глава 2

   – Nina, неужели ты так и уйдешь? Ты же только что приехала!
   Лидия едва поспевала за быстрым шагом Шелби. Годы посеребрили волосы экономки, ссутулили ее плечи, но не изменили характер: сколько Шелби ее помнила, Лидия никогда не сдавалась без боя.
   – Подумай о судье! Ты нужна ему!
   – Судье никто не нужен.
   – Я думала, ты приехала погостить.
   – Нет, по делу, – отрезала Шелби.
   Она ни за что останется в этом доме! В роскошном мавзолее, где рассталась с жизнью мать. Где – под надзором сурового и властного отца – прошло ее собственное безрадостное детство. В доме, полном мрачных тайн и воспоминаний о темных делах. В доме, где днем и ночью шныряли безликие слуги судьи, не подозревая, что девочка с не по-детски серьезными глазами следит за ними из-за пальмы в холле или из-за кружевных штор уютной девичьей спаленки.
   – Но, Шелби...
   Голос Лидии дрогнул, и Шелби, замерев на пороге, обернулась. Обернулась, чтобы прочесть в темных глазах мексиканки непритворную печаль.
   – Мне не хватало тебя, nina. С тех пор, как ты уехала, дом стал таким холодным, таким пустым...