Мессинг медленно вышел из кабинета, бесшумно закрыв за собой дверь.
 
   Мессинг без стука вошел в кабинет Осипа Ефремовича, молча уселся в кресло у письменного стола и спросил глухо:
   – Прости, Осип Ефремович, у тебя выпить нету?
   Администратор молча раздвинул книжки в застекленном стеллаже, извлек бутылку армянского трехзвездного коньяка, два стаканчика и, откупорив бутылку, налил доверху, не жалея. Потом достал из ящика стола апельсин, очистил его, бросая толстую оранжевую кожуру на стеклянный журнальный столик – последний писк моды. Только потом спросил:
   – Ну что, был?
   – Был… – Мессинг равнодушно смотрел в пространство.
   – У самого?
   – У самого…
   – И что в результате? – Осип Ефремович разломил апельсин на две половины и одну положил перед Мессингом.
   – Ты знаешь, Осип, я, наверное, прекращу выступления… У Аиды со здоровьем стало хуже, да и вообще… устал я… – медленно проговорил Мессинг. – Интересно, пенсию мне какую-нибудь дадут? – Он со слабой улыбкой посмотрел на Осипа Ефремовича. – Или у меня трудового стажа не наберется?
   – Что за дурацкие разговоры, Вольф? – поморщился администратор. – На твоих выступлениях бюджет всего отдела держится. В других отделах о такой прибыли только мечтают… А если бы мне дали развернуться, я бы… э-эх! – Осип Ефремович махнул рукой и, выпив коньяк, запихнул в рот дольку апельсина и стал жевать, причмокивая. – Мы бы с тобой миллионерами стали, Вольф.
   – Я уже был миллионером, Осип… это скучно…
   – А я вот, представь себе, никогда не был! – хлопнул себя по бедрам Осип Ефремович. – И очень хотел бы попробовать!
   – Убейте в себе это желание, – вздохнул Мессинг. – Иначе это сделает ОБХСС – так, кажется, называют эту милую организацию?
   О да! – Администратор вновь наполнил рюмки. – И потому ваши разговоры о пенсии – полный бред! Что же… – Он помолчал и спросил осторожно: – У Хрущева разговора не получилось?
   – Получился разговор, получился… Он пообещал мне концерты только в колхозных клубах… никаких больших городов…
   – Что-о?! – взревел Осип Ефремович. – Он что, с ума… – Старший администратор вовремя осекся. – А что ты ему такого сказал, Вольф?
   – Успокойся… про тебя ничего не сказал, – усмехнулся Мессинг и выпил коньяк.
   – А что такого особенного про меня можно сказать? – обиделся Осип Ефремович.
   – Вот потому я ничего про тебя и не сказал, – повторил Мессинг и поднялся. – Спасибо за коньяк… А насчет пенсии, Осип, узнай, пожалуйста… хотя… если потребуется, буду выступать и в колхозных клубах, разница невелика… – И Мессинг вышел из кабинета.
   Товарища Сталина все-таки вынесли из Мавзолея. Только произошло это некоторое время спустя, осенью 1961-го. И вновь над входом краснели только большие буквы: «ЛЕНИН», и двое часовых замерли друг напротив друга.
   А Сталина захоронили совсем неподалеку, рядом с Мавзолеем, и поставили гранитный бюст на длинном постаменте… в ряду других вождей, калибром помельче, чем великий Ленин…
***
   Вольф Григорьевич прошел по коридору мимо многочисленных дверей с табличками, спустился на первый этаж и, миновав просторный холл, оказался в пустом буфете. Только у окна за столиком сидела девушка в черном облегающем свитере и короткой юбчонке. Она курила, глядя в темное окно, на вечернюю улицу, и перед ней стояли бокал с красным вином и пепельница. Мессинг прошел мимо нее, остановился у прилавка, негромко поздоровался. Буфетчица, полногрудая, сорокалетняя, с травленными хной длинными волосами, собранными на затылке в некое подобие лошадиного хвоста, приветливо спросила:
   – Вам кофе, Вольф Григорьевич?
   Мессинг кивнул.
   – Сейчас сделаю. А что Аиды Михайловны давно не видно?
   – Болеет…
   – Ах, боже мой, привет ей передавайте, пусть выздоравливает, – затараторила буфетчица, насыпая в чашку растворимый кофе и сахар и наливая кипятку.
   – Она постарается… – Мессинг отвечал почти машинально, думая о чем-то своем.
   – Привет ей передавайте. – Буфетчица протянула чашку Мессингу.
   – Непременно. – Мессинг забрал кофе, повернулся и посмотрел, за какой столик сесть, и почему-то подошел к тому, за которым сидела девушка.
   – Простите, к вам можно присесть?
   – Конечно, Вольф Григорьевич, садитесь… – Девушка шмыгнула носом, поспешно отерла глаза.
   – Вы вот меня знаете, а я вас не очень что-то… уж простите великодушно. Как вас зовут?
   – Вас все знают – вы человек знаменитый, – слабо улыбнулась девушка. – А зовут меня Викой.
   – Виктория, значит. Прекрасное имя. Победительница…. – Мессинг отпил глоток кофе и спросил: – У вас неприятности? Я даже догадываюсь, какие…
   – Мне уже говорили, что с вами опасно разговаривать, – усмехнулась Виктория. – Вы сразу все знаете, и от вас ничего не скроешь.
   – Ерунда… Я про себя-то ничего не знаю, а уж про других… – И он махнул рукой. – Ну посудите сами. Позднее время, пустой буфет, сидит в одиночестве красивая девушка и пьет вино – наверное, не от большой радости, не так ли? Значит, неприятности. Как видите, все просто, и никаких чудес.
   – Я бы вам поверила, если бы не побывала на ваших психологических опытах.
   – Неужели бывали?
   – Несколько раз. – Девушка отпила глоток вина, затянулась сигаретой и, заметив, как недоверчиво посмотрел на нее Мессинг, прижала руку к сердцу. – Нет, правда, Вольф Григорьевич, и мне было страшно интересно. Скажите, ну а честно: как вы понимаете, о чем человек в эту минуту думает?
   Мессинг долго смотрел ей в глаза, отхлебывая кофе, потом медленно сказал:
   – Понимаете, Виктория… Витюша Подольский – человек прекрасный, но…
   – А почему вы о нем заговорили? – выпрямилась и нахмурилась Виктория.
   – Потому что вы все время о нем думаете и отчаиваетесь. Разве не так?
   Она закурила новую сигарету, допила вино, оставила бокал и наконец сказала:
   – Ну, пусть так… Ну и что?
   – Да ничего… – пожал плечами Мессинг. – Сказал, что увидел.
   – Скажите, Вольф Григорьевич… а он… любит меня? – с тревогой спросила Виктория.
   – К сожалению, Виктория, он больше всего любит свои страдания… это понять можно. Когда его посадили?
   – В тридцать девятом, кажется…
   – Почти восемнадцать лет лагерей – это… честно говоря, я даже не могу себе представить, что это такое…
   – Говорят, он был очень талантливый… Ему было всего двадцать три, а слава уже гремела на весь Союз… – с жаром заговорила Виктория. – Его все обожали, поклонницы на гастролях у гостиниц ночевали… Я фотографии тех лет видела – он такой красивый, такой… одухотворенный…
   – Ну, вот видите? Ушел юным красавцем… одухотворенным, а вернулся…
   – А он сейчас еще красивее! – вспыльчиво возразила Виктория. – А то, что он злой на всех, – так разве это непонятно? Вы бы посидели с его… да ни за что… Представляете? Семнадцать лет просидеть ни за что… – голос Виктории дрогнул, в глазах заблестели слезы.
   – Нет… не представляю… не могу представить, – серьезно ответил Мессинг и покачал головой. – Хочу и не могу., страшно становится… честное слово, Виктория… страшно…
   – Ну вот, а вы говорите, он такой озлобленный. Но это правда, что он стал много пить, и пьяный всегда старается обидеть меня побольнее… – с упреком проговорила Виктория. – Да я все от него вынесу, любые обиды, лишь бы он… любил меня…
   И тут в буфете появился Витюша Подольский. Он был сильно навеселе, в углу рта закушена папироса. Его мутный осоловевший взгляд с трудом сфокусировался на сидящих вдалеке Виктории и Мессинге. Подольский остановился и долго пялился на них, потом нетвердой походкой направился к буфетчице.
   Мессинг и Виктория сидели к буфету спиной и не видели Подольского. Они смотрели друг на друга, и Виктория тихо спрашивала, волнуясь и едва сдерживая слезы:
   – Я много раз хотела спросить вас, но боялась… Всегда считала себя сильной и уверенной, считала.
   что добьюсь всего, чего хочу. Но, кажется, силы мои кончились…
   – Вы так молоды, Виктория, и говорить об этом просто глупо… Вы просто измучились и устали… – сказал Мессинг.
   – Наверное… – Виктория пальцем смахнула слезу с уголка глаза. – Я знаю, вы всегда говорите правду, потому и боялась… Скажите, он любит меня? Он не бросит меня?..
   Она смотрела на него страдающими глазами и ждала. Мессинг на несколько секунд прикрыл глаза, потом попросил:
   – Дайте вашу руку..
   Он взял ее за руку, легонько сжал и долго молчал.
   – Вы будете вместе, Виктория… он любит вас… но жизнь эта принесет вам много страданий…
   – Кончай врать, Мессинг – раздался над ними голос Витюши Подольского.
   Мессинг и Виктория вздрогнули. Разом обернулись. За спиной Мессинга со стаканом водки в руке стоял Подольский и пьяно и зло улыбался. Он повторил:
   – Кончай врать доверчивым и несчастным душам… Могу поспорить, что ни одно твое предсказание относительно этой прекрасной девушки не сбудется. Во-первых, мы не будем вместе, во-вторых, я ее не люблю, и, в-третьих, страдать от меня она, естественно, не будет.
   – Я буду счастлив, если так случится, – ответил Мессинг.
   – Значит, будь счастлив, Мессинг. – И Подольский выпил стакан до дна, фыркнул, утер мокрые губы рукавом пиджака и добавил: – И проваливай, тебя дома жена больная ждет.
   Мессинг поднялся, взглянул на Подольского:
   – До свидания… – и повернулся к девушке: – До свидания, Виктория. Все будет хорошо…
   – Ха-ха-ха! – рассмеялся Подольский и вдруг стал декламировать:
 
Господа, если к правде святой
Мир дорогу найти не сумеет,
Честь безумцу, который навеет
Человечеству сон золотой!
 
 
   Ха-ха-ха! – снова громко захохотал Подольский. Буфетчица встревоженно поглядывала в их сторону. Виктория резко встала, схватила Подольского за руку:
   – Виктор, прекрати немедленно, умоляю тебя…
   – Все будет хорошо, – повторил Мессинг и не спеша пошел из буфета.
   – Это ты Сталину говорил, когда перед ним оракула разыгрывал?! – вслед закричал Подольский.
   Мессинг не остановился и не оглянулся.
 
   Врач только что сделал Аиде Михайловне укол и теперь протирал ваткой место укола, потом положил шприц в подставленную медсестрой металлическую ванночку. Аида Михайловна лежала на спине, на подушках, неподвижным взглядом смотрела в потолок. Потом глубоко, с облегчением вздохнула и закрыла глаза.
   Врач был пожилой, с седой аккуратной бородкой и усами, в очках в тяжелой роговой оправе. Белый халат накинут на плечи поверх костюма. Рядом, около кровати молодая медсестра держала в руках медицинский саквояж, сосредоточенно перекладывая в нем лекарства и инструменты.
   Мессинг стоял чуть в стороне. Врач подошел к нему, сказал вполголоса:
   – Это хорошее обезболивающее, Вольф Григорьевич. Она поспит, и ей будет много лучше… Поздновато вы к нам обратились, голубчик.
   – Какое обезболивающее?
   – Панталон. Успокойся, это наркотик, который применяют в подобных случаях. Дай Бог, чтобы помогло…
   – Дай Бог, чтобы помогло, – как эхо повторил Мессинг.
   – Вольф Григорьевич, сам-то не хочешь обследоваться? Я тебя распотрошу по всей форме. Все анализы сделаем, на рентгене просветим. Мне не нравится, как ты выглядишь.
   – Со мной все нормально.
   – А мне было бы интересно обследовать такого человека, как ты, – усмехнулся врач. – Оч-чень интересно. Ты Антона Евграфовича помнишь? Ну, я вас на моем дне рождения знакомил…
   – Нейрохирург, что ли?
   – Он самый. Так он мне всю плешь проел – пригласи Мессинга к нам да пригласи… Мы его по-обследуем… поговорим…
   – Раньше я мечтал об этом, – равнодушно ответил Мессинг. – Сталину писал, чтобы создали лабораторию… Хрущеву писал… А теперь как-то перегорело… старый я, Сергей Михалыч, о другом думаю…
   – Перестань, Вольф Григорьевич, – нахмурился врач. – Понимаю, время сейчас не то…
   – Сергей Михайлович, – подала голос медсестра. – Может, я на ночь тут останусь? Вдруг хуже станет?
   – Не стоит, – резко отказался Мессинг. – Я тут для чего? Уколы делать я умею… А вы поезжайте. Если что, я позвоню…
   – Я сам позвоню, Вольф Григорьевич. – Врач пожал руку Мессингу, снял халат и отдал его медсестре. – Слышь, Вольф Григорьич, а что ты стал так сильно хромать?
   – Ноги болят… Что-то с суставами… припухают, болят…
   – Так приезжай – обследуем, лечение назначим.
   – Благодарю тебя, Сергей Михайлович, непременно подъеду..
   В прихожей Мессинг еще раз раскланялся с ними и закрыл дверь. И сразу навалилась тишина. Он постоял неподвижно, медленно прошел на кухню, подошел к окну. Вечерние сумерки расплылись по городу, светили многочисленные окна в домах, внизу мелькали белые и красные огни автомобилей, горели фонари. Мессинг прислонился лбом к холодному стеклу и закрыл глаза…
   …И вдруг подлая память вернула его в далекое прошлое… Вот маленький мальчик Вольф с ужасом смотрит из-под лавки, как старый контролер рассматривает клочок газеты, как он прокалывает его компостером и возвращает Вольфу, и что-то говорит ему, улыбаясь… А потом, как вспышка молнии – тамбур и открытая дверь вагона и старый контролер в проеме двери держится за поручень, и за его спиной мелькают деревья и телеграфные столбы. Контролер оборачивается, и теперь ужас на его лице такой же, как минуту назад был на лице мальчика. Губы контролера судорожно шепчут: «Не надо… не надо…», и глаза умоляют о пощаде…
   Но мальчик Вольф стоит в дверях тамбура и смотрит черными огромными глазами на контролера. И тот медленно разжимает руку, отпуская поручень, и прыгает в темноту с душераздирающим протяжным криком…
   …Мессинг вздрогнул, приходя в себя, ладонями провел по лицу, словно стирая видения прошлого, и медленно пошел в спальню.
   Аида Михайловна не спала, она посмотрела на Мессинга большими лучистыми глазами и чуть улыбнулась:
   – Ты знаешь, Вольфушка, мне стало много лучше…
   Мессинг присел на край кровати, взял руку жены в свои, медленно наклонился и ткнулся в ладонь лицом, прижался губами.
   – Ты ужинал? – тихо спросила Аида.
   – Ужинал… – не отрывая лица от ее ладони, глухо ответил Мессинг.
   – А что ты ужинал?
   – Кашу ел… гречневую… с молоком…
   – Какую кашу? Я не варила тебе каши.
   – Я вчерашнюю съел. – Мессинг поднял голову и посмотрел на Аиду Михайловну.
   – Зачем ты врешь, Вольф? Не было вчерашней каши. Я даже кастрюли все вымыла.
   – Я правда сыт, Аида, я не хочу есть… ну что ты в самом деле? Нашла время говорить об ужине…
   – Господи, какой же ты все-таки несносный человек, – Аида Михайловна вдруг отстранила его руки и медленно поднялась, спустила ноги с кровати. – Подай мне халат, пожалуйста.
   – Аида, два часа ночи!
   – Я не смогу заснуть, зная, что ты голодный.
   – Я совсем не голоден, Аида, честное слово! – доставая из шкафа халат и подавая его жене, поклялся Мессинг. – Зачем ты сама себе придумываешь дела?
   – Кто же еще будет их мне придумывать? – Аида Михайловна надела халат, сунула ноги в домашние тапочки и пошла из спальни. – Не беспокойся, я чувствую себя нормально.
   Прошло совсем немного времени, и на кухонном столе уже стояли тарелка с омлетом и салат – нарезанные помидоры, огурцы, редиска и зеленая редька, сдобренные подсолнечным маслом – и чашка дымящегося крепкого чая. Мессинг с аппетитом поедал омлет и салат, запивая их чаем. Аида Михайловна сидела напротив, подперев кулаком щеку, и смотрела на него с едва заметной улыбкой.
   – Вольф, – тихо позвала Аида Михайловна.
   – Что? – не сразу оторвавшись от еды, спросил Мессинг.
   – С концертами завязали, да?
   – Почему? Завтра Ёся обещал сказать маршрут гастролей.
   – В райцентрах и совхозах? – улыбнулась Аида Михайловна.
   – А чем совхозы и райцентры хуже областных центров? Такие же залы, такие же люди… даже лучше… Ну хочешь, откажусь?
   – Решай сам, Вольф… только что ты будешь делать дома?
   – Как что? Мы будем вместе… Между прочим, мне пенсия полагается… И тебе тоже…
   – Это радует, – опять улыбнулась Аида Михайловна. – Пустячок, а приятно…
   – А что, действительно приятно… Будем в Сокольниках гулять… зимой на лыжах кататься, будем читать по вечерам… чаи гонять, в шахматы играть…
   – Завораживающая перспектива… – тихая улыбка не сходила с лица Аиды Михайловны. – Знаешь, Вольф, мне придется пожить подольше, а то ты без меня… долго не протянешь… ты ведь совсем не умеешь жить, Вольф…
   Мессинг снова перестал есть, долго смотрел на жену, пожал плечами и пробормотал растерянно:
   – Наверное, ты права… действительно не умею… и теперь уж не научусь…
   – Ты ешь, Вольфушка, ешь, дорогой…
   – Я ем, ты же видишь… – И Мессинг вновь склонился над тарелкой, доедая омлет, вдруг спросил. – А как ты поняла, что я голодный?
   – Сама удивляюсь, как же я догадалась?
 
Господь немилостив к жнецам и садоводам,
Звеня, косые падают дожди,
И прежде небо отражавшим водам
Пестрят широкие плащи.
 
 
В подводном царстве и луга, и нивы,
А струи вольные поют, поют,
На взбухших ветках лопаются сливы,
И травы легшие гниют…
 
   Мессинг читал стихи глуховатым ровным голосом, потом посмотрел на Аиду Михайловну. Она лежала с закрытыми глазами.
   – Ты спишь, Аида?
   – Нет… Помнишь, в сорок втором на Новый год нам подарили маленькую баночку черной икры?
   – Помню, конечно… а что такое? Тебе захотелось икры?
   – Нет, нет, Вольф, я просто вспомнила… читай дальше… замечательные стихи. А как твои ноги, болят?
   – Немного…
   – Ты шерстяные носки надеваешь?
   – Конечно. Вот, посмотри, если не веришь. – Он поднял ногу в тапочке, задрал брючину.
   Аида Михайловна приподняла голову, удостоверилась и сказала:
   – Тебе обязательно надо показаться Николаю Федоровичу. С ногами шутить нельзя, Вольф, – она вытерла испарину со лба и вновь закрыла глаза.
   – Так читать или не надо? – спросил Мессинг.
   – Читай… Да, Вольфушка, давно хотела тебе сказать – ты меня в больницу не отдавай, – неожиданно проговорила Аида Михайловна. – Операция бесполезна, так я лучше дома…
   – Откуда ты знаешь, Аида. Сергей Михайлович говорил…
   – Я знаю, – властно перебила Аида Михайловна. – И я хочу умереть дома…
   – Что ты говоришь, Аида…
   – Не надо, Вольф. Лучше читай…
 
   Он сошел с троллейбуса и медленно, прихрамывая, двинулся вниз по улице Горького… По тротуару густо текли прохожие… толкались, обгоняли друг друга и почти не смотрели по сторонам. Яркими огнями светились витрины магазинов. Мессинг медленно дошел до Елисеевского, с трудом открыл тяжеленную дверь.
   В гастрономе – огромное количество прилавков и к каждому тянулись очереди покупателей. Стоял слитный гул голосов и шарканья ног по мраморным плитам. Ослепительно сияли хрустальные люстры на высоком потолке с красочной лепниной. Мессинг медленно подошел к гастрономической витрине. За стеклом теснились рыбные деликатесы – осетрина и скумбрия горячего и холодного копчения, балык, пирамидки консервных банок – печень трески, частик в масле и томатном соусе, шпроты. Отдельно располагалась пирамида больших и маленьких банок с черной икрой.
   Вольф Григорьевич встал в очередь и медленно двигался к продавцу, продолжая смотреть на банки с черной икрой. Потом достал из кармана пиджака несколько сложенных пополам мелких денежных купюр, поморщился и убрал деньги обратно в карман.
   Наконец подошла его очередь, и продавщица вопросительно посмотрела на Мессинга. Обычная женщина – средних лет в темном крепдешиновом платье с вырезом и белом переднике поверх платья. Мессинг внимательно взглянул ей в глаза, словно притягивая к себе. Женщина взяла с витрины две банки черной икры, завернула их в бумагу, потом взяла батон колбасы, потом большой кусок балыка, тоже завернула, потом отрезала большой кусок ветчины, отмотала связку сарделек, сложила в пакет несколько банок печени трески и пару банок шпрот. Гору свертков она придвинула поближе к Мессингу, глядя на него и не говоря ни слова. Тот достал из кармана пиджака сетчатую авоську, положил в нее свертки и медленно пошел от прилавка, мгновенно растворившись в толпе покупателей.
   Вольф Григорьевич продвигался к дверям гастронома, ссутулившись и глядя перед собой остановившимися глазами. Вдруг резко повернулся и пошел обратно, сталкиваясь с идущими навстречу людьми. Он вернулся к прилавку, плечом отодвинул очередного покупателя и выложил из сетки два свертка – балык и колбасу. Так же быстро отошел от прилавка и стал энергично пробираться сквозь толпу, к дверям.
   Продавщица растерянно смотрела на свертки с продуктами…
   Когда он вышел из магазина, как раз подошел троллейбус, и Мессинг ринулся в толпу у остановки, пробиваясь к задним дверям…
   …Он ворвался в квартиру, прошел, прихрамывая, на кухню, достал из кухонного стола нож-открывалку и осторожно вскрыл стеклянную баночку икры. Потом отрезал два ломтя от батона и стал аккуратно намазывать на хлеб толстый слой черной икры. Положил бутерброды на маленькую тарелочку и пошел в спальню.
   Аида Михайловна спала, лежа на спине, и лицо ее было спокойным. Мессинг поставил тарелочку на тумбочку рядом с кроватью, сел на стул и взял в руки томик Ахматовой. Но не читать не стал, а сидел и смотрел на спящую жену.. На тарелочке чернели два бутерброда с икрой…
Москва, лето 1960 года
   Врач Сергей Михайлович и Мессинг негромко разговаривали на кухне. На столе, сервированном сиротливо, по-мужски, – поджаренная картошка с колбасой и бутылка водки, уже наполовину пустая.
   – Я тебе, Вольф Григорьевич, кто есть?
   – Ну-у.. ты-ы… – задумавшись, тянул Мессинг и раскачивал головой над столом.
   – Именно! Я – лучший онколог в нашей стране. – Врач назидательно поднял вверх палец.
   – Бери выше… – мотнул головой Мессинг.
   – Хочешь – бери выше, – согласился Сергей Михайлович. – Только я тебе совершенно авторитетно говорю – с такой онкологией живут долго… бывает, и больше десяти лет живут… так что, дорогой мой, рано ты отчаиваешься, рано… давай еще по одной, – врач посмотрел на часы. – А то за мной скоро машина придет.
   – А ты напрасно мне баки забиваешь или горбатого лепишь, уж не знаю, что тебе больше подходит?.. – спокойно сказал Мессинг, разливая водку по рюмкам.
   – Что-что? – нахмурился Сергей Михайлович. – Откуда у тебя этот позорный жаргон, как у фраера, который трется вокруг честных воров?
   – От тебя набрался… – усмехнулся Мессинг.
   Сергей Михайлович рассмеялся, потом сразу посерьезнел и взял рюмку:
   – Я сейчас серьезно говорю, Вольф Григорьевич, с такой опухолью живут по много лет… Приезжай, в больнице я тебе покажу истории болезней…
   – Ты забываешь, с кем ты имеешь дело, Сергей Михайлович. Я хоть теперь и не выступаю, но я – по-прежнему Вольф Мессинг. И меня надуть нельзя… – Он посмотрел на врача страшными черными глазами. – Она умрет 2 августа, в шесть часов вечера…
   Врач вздрогнул, и водка из рюмки расплескалась на стол. Он медленно поставил рюмку, пробормотал, уведя взгляд в сторону:
   – Извини, я действительно все время забываю, с кем имею дело… Хотя, случается, что и живут довольно долго. И подобные истории болезней у меня действительно есть…
   – Не надо, Сергей Михайлович, – сморщился Мессинг. – Давай лучше выпьем и помолчим… Я тебе страшно благодарен, что ты приезжаешь и торчишь тут со мной целые вечера…
 
   Он смотрел на лежащую в кровати Аиду Михайловну, на ее мертвенно-бледное лицо, закрытые глаза, и вдруг вновь молния осветила память. Мессинг вздрогнул и медленно согнулся на стуле, опустил голову, потер пальцами виски и тихо застонал.
   …А коварная память услужливо высветила лицо Лауры, дочки аргентинского миллионера-скотопромышленника сеньора Ферейры… Они с Лаурой ушли далеко в саванну, и высокая трава почти по пояс закрывала их. Они держали в руках бокалы с вином и смотрели друг на друга…
   – Вы умеете видеть сквозь время… свое будущее вы тоже видите?
   – Никогда не думаю о своем будущем, – он встретил ее взгляд. – Не получается.
   – И что же вы могли бы сказать о моем будущем?
   – Нет, Лаура, нет… – твердо выговорил Мессинг. – Я не буду говорить о вашем будущем. Не могу. Я ничего не вижу. – И Мессинг повернулся, медленно пошел обратно к столам, где громко переговаривались и смеялись участники пикника.
   Лаура смотрела ему вслед, и слезы туманили ее взгляд. Тонкие длинные пальцы с силой стиснули бокал, и стекло лопнуло, осколки врезались в руку, выступила и потекла кровь. Но Лаура, не чувствуя боли, продолжала глядеть в спину уходящему Мессингу.
   И вдруг он повернулся и пошел обратно к Лауре. И она ждала его, смотрела расширившимися глазами, блестевшими от слез счастья. Мессинг подошел и обнял ее, прижал к себе и стал целовать в губы. Ее окровавленные руки обвили его шею, пальцы коснулись щеки, оставляя кровавый след…
   …Мессинг застонал глухо, встал и вышел из спальни. Он сел в темной кухне, сгорбился, уперев локти в колени и тихо заплакал, стиснув голову ладонями.