Куда ей спешить? В Токио, где ни родных, ни друзей? В Кавадзаки, в пивной бар? Нет, нет, только не туда. Да никто и не поверит ей: ни хозяин, ни девушки...
   С чемоданом в руке Мицу пошла по незнакомой улице. В витринах была выставлена косметика, а за пыльными стеклами ресторанчика - китайская лапша, сделанная из парафина. Раньше Мицу и внимания не обратила бы на это, но сейчас она жадно рассматривала все, что попадалось ей на пути. После больницы, где пахнет хлоркой и смертью, она радовалась всем сердцем встрече с самыми обычными вещами.
   Из магазина пластинок слышалась песня в исполнении Табаси Ёсио - любимого певца Мицу.
   Она отправилась смотреть «Мы матросы», хотя уже видела этот фильм. Главную роль в нем исполнял Сата Кэйдзи - актер, которого Мицу не очень любила. Но при виде яркой рекламы она заволновалась и купила билет. В зале, полном знакомых запахов, было малолюдно. Плакали дети; какой-то сорванец, встав перед экраном, поднимал руки. Жуя земляные орехи, Мицу часто вздыхала.
   Уже смеркалось, когда она вышла из кинотеатра. Тесную улицу заполнила толпа. В доме напротив кто-то играл на сямисене 6.
   Мицу вернулась на вокзал и, узнав расписание поездов, присела на скамейку в зале ожидания. Альпинисты в широкополых шляпах и с альпенштоками спорили, каким поездом ехать.
   Три недели назад здесь, в зале ожидания, тоже сидели альпинисты. Шел дождь, и они сетовали на непогоду. Одна из девушек угостила Мицу карамелью.
   ...Как тяжело было у нее на душе в тот день!
   Мицу поглядела на запястье и вспомнила мокрую кошку во дворе клиники... вспомнила, как шла, еле волоча ноги, от больницы до вокзала Синдзуку.
   Зачем, зачем все это было?
   Может быть, права сестра Ямагата и во всем этом действительно есть смысл.
   Прибыл пассажирский поезд. Постукивая молотком по колесам, вдоль состава прошел железнодорожник.
   - Мит-тян! Неужели это ты? - раздался за спиной Мицу удивленный голос. Ее догнала загорелая девушка в белом платье, со спортивной сумкой в руках. - Не узнаешь?
   Нет, Мицу не забыла Миура Марико, но продолжала молчать.
   - Что с тобой, Мицу?
   - Я рада видеть тебя, Миура-сан.
   - Наконец-то узнала.
   Мицу помнила, как три недели назад она притворилась, будто не видит Марико. Тогда она впервые поняла, какая между ними пропасть.
   - Я еду с дядей на пикник на озеро Гако. Случайно увидела тебя из окна машины. Где ты сейчас работаешь? В Токио?
   Лицо Марико выражало дружелюбие, она так и сыпала вопросами.
   - Нехорошо, Мит-тян. Ты не написала мне ни одного письма. Я уж думала, что ты вышла замуж.
   Слабо улыбнувшись, Мицу покачала головой. У нее не хватало сил отвечать.
   - А я думала, что вы вышли замуж, - с трудом выдавила она.
   - Пока нет, но у меня есть жених...
   - Да?
   - Мы работаем в одной конторе. Как говорится, производственная любовь.
   С вокзальной площади послышался гудок автомобиля.
   - Это меня. Ну пока. Будь здорова...
   Автомобиль тронулся с места, и Мицу долго смотрела ему вслед. Она не чувствовала ни малейшей зависти к Марико, а лишь печаль оттого, что такие разные судьбы им были уготованы с самого рождения.
   На платформе, где уже собралось много народу, Мицу заметила молоденькую девушку с косичками. У ее ног стоял чемодан. Пожилая женщина, вероятно мать девушки, и брат провожали ее.
   - Смотри не потеряй билет, - говорила мать.
   - Не волнуйся, - ответила девушка.
   - Адрес у тебя в кармане, - мать беспокойно заглянула в сверток, который держала девушка. - Не забудь отправить открытку дяде.
   - Ладно. Не волнуйся. Все помню, - повторяла девушка, и щеки ее краснели, как яблоки.
   Глядя на нее, Мицу вспомнила, как, окончив гимназию, она впервые уезжала в Токио. Провожала ее тетка, которая, как и эта женщина, без устали давала советы, проверяла свертки, боясь, не забыла ли что-нибудь Мицу.
   Мицу хорошо представляла, что ожидает эту девушку в Токио. Она будет следить за каждым своим движением, боясь, что в ней узнают деревенщину, работать с утра до вечера шесть дней в неделю, по воскресеньям ходить в кино и ночью глядеть на звездное небо. Она будет вспоминать мать и брата, родную деревню и думать о своем одиночестве.
   А что ожидает Мицу?
   Мицу вспомнила свою холодную комнатку в Кавадзаки. Голая, тусклая лампа; под окном, в грязном дворе оправляются пьяные, выходящие из бара. Мицу часто ложилась на кровать и, натянув до подбородка одеяло, неподвижно глядела в потолок. На душе было пусто и холодно. Девушку ожидает то же, но ее будут согревать воспоминания о матери и брате. А о ком было вспоминать Мицу, ушедшей из дому, где она всем мешала?
   И вдруг Мицу подумала, что ее и теперь ожидает в Токио лишь одиночество. Она вспомнила, как однажды ночью в конце прошлого года она одна, как паршивая кошка, сидела в фасовочном цехе, грея над очагом озябшие руки. Грохотала электричка; дрожали окна, обклеенные газетами.
   «Нет, больше я не хочу так жить. Не хочу!»
   Если бы рядом с Мицу был человек, который согрел бы ей руки и душу, друг, с которым можно было бы посмеяться и посмотреть фильм с Исикавой!.. Если бы у нее был хоть кто-нибудь, кому она могла бы выложить свои бесхитростные жалобы!
   Мицу пробежала взглядом по лицам людей, толпившихся на вокзале. Но никто не обращал внимания на невзрачную девчонку со старым чемоданом в руках. У каждого были свои заботы, свои дела. Все спешили: подходили к кассе, затем почти бежали к платформе.
   - Внимание! Прибывает пассажирский поезд на Токио.
   Пуская пар, мимо платформы проплыл серый паровоз, тащивший за собой обшарпанные вагоны.
   Токио... Но разве что-нибудь хорошее ожидает ее там?..
   И чем лепрозорий хуже Токио?.. Везде - в Синдзуку и в Кавадзаки - толпятся люди, как на этом вокзале... мешают друг другу... всем холодно, и никому нет дела до другого...
   Поезд остановился, и пассажиры побежали к вагонам, стараясь опередить друг друга, чтобы занять место получше. У дверей вагонов моментально образовалась толпа.
   Девушка с косами уже была в вагоне и, высунув голову из окна, разговаривала с братом и матерью. Мать достала из кармана кошелек и отдала дочери деньги.
   Ударили в колокол.
   «Скорей... Я еще успею».
   Опять у нее перед глазами встал лепрозорий: серые, унылые, словно казармы, бараки; шум капель, которые падают по ночам со вздрагивающих деревьев. Сейчас женщины вышивают в мастерской, а Кано Таэко, наверное, сидит одна в своей комнате.
   Поезд тронулся. Дым из трубы паровоза пополз по платформе, обволакивая колеса вагонов.
   Мицу взяла чемодан, вышла с вокзала и медленно направилась к автобусной станции.
    ***
   - Ты ли это, Морита-сан? - У входа в лечебный корпус Мицу встретила сестру Ямагата. - Опоздала на поезд?
   - Да нет, - сказала Мицу, и на лице ее появилась добродушная улыбка, хорошо знакомая сестре Ямагата.
   - А почему ты вернулась? - Ямагата взяла из рук Мицу чемодан и пошла в гостиную. В окнах напротив отражался розовый огонь заката. - Ну в чем дело, что случилось? - тревожно спросила Ямагата.
   - Ничего. Просто я решила вернуться.
   - Вернуться? Почему?
   - Почему? - застенчиво пробормотала Мицу, подыскивая слова. - Я... знаете... мне... мне... А куда мне идти? - она водила пальцем по столу. - В Токио у меня никого нет... мне...
   - Но ведь здесь больница для прокаженных. Здесь прокаженные.
   - Я не боюсь. Сначала мне было неприятно, но теперь я привыкла.
   - Что ты говоришь? Ведь ты здорова, совершенно здорова. Здесь, среди больных и страждущих, тебе нечего делать. Зачем ты вернулась?
   - А как же вы здесь живете? - это было сказано так простодушно, что сестра Ямагата удивленно подняла брови.
   - Мы? Мы... ведь... сестры милосердия... Мы посвятили этому всю жизнь.
   - Я тоже хочу посвятить свою.
   - Не шути так, Морита-сан, - Ямагата нахмурилась. - Возьми себя в руки. Такими словами нельзя бросаться под влиянием минуты. Сентиментальные гимназистки обращаются к нам с просьбой устроить их в лепрозорий. А когда они видят больных, слышат их стоны, они бледнеют от страха.
   - Но ведь я уже слышала эти стоны, - Мицу умоляюще сложила на груди руки.
   Она не понимала упорства Ямагата.
   - Если мне нельзя здесь оставаться... я... уеду...
   - Я еще ничего не сказала тебе. Допустим, ты останешься, но как твои родители отнесутся к этому?
   - Папе будет все равно, я уже давно уехала из дому.
   - Не знаю, что делать. Сегодня ночью ты спокойно все обдумай и, если поймешь, что это была лишь прихоть, завтра вернешься в Токио.
   Мицу с улыбкой кивнула.
   «Зачем сестра Ямагата так все осложняет? - подумала она. - Но если она разрешила мне остаться на эту ночь, то разрешит и на другую, и на третью, и на неделю, и на...»
   - А где сейчас Кано-сан?
   - Кто?
   - Кано-сан. Как она себя чувствует?
   - А-а-а, - Ямагата открыла окно и, повернувшись к Мицу, сказала: - После твоего отъезда у нее было очень подавленное настроение. Сейчас она в поле.
   - Можно к ней сходить?
   - Конечно.
   Мицу выбежала из гостиной. Прошла между больничными корпусами.
   Из-за серых облаков выглядывало солнце, ярко освещавшее лес и поле. На дальнем его конце работали трое больных, которые отсюда казались не больше горошин. Мицу с волнением разглядывала пейзаж, еще неделю назад вызывавший в ней тяжелое чувство. Она словно домой вернулась.

Седьмая запись Ёсиоки Цутому

   В конце сентября следующего года, в один из воскресных дней, мы с Миура Марико поехали во дворец Мэйдзи. Погода была ясная, приятная. Проводился детский спортивный праздник: улицы заполняли школьники, повсюду слышался треск бенгальских огней.
   Во дворце было многолюдно. Перед входом в церемониальный зал висела табличка с фамилиями десяти брачующихся пар. Среди них были и наши имена: Ёсиока Цутому и Миура Марико.
   Мой старший брат и его жена, приехавшие из деревни на нашу свадьбу, помогли мне надеть смокинг, взятый по этому случаю напрокат. Нагасима, в знак старой дружбы принявший на себя обязанность встречать гостей, заглянув в передний зал, воскликнул:
   - Ну и ну! Ты только посмотри, тут будто конвейер работает.
   И действительно, словно по конвейеру, по коридору, ведущему в церемониальный зал, медленно плыли невесты с белой фатой на голове и женихи в черных смокингах.
   - Что поделаешь! - ответил я, одергивая пиджак. - Жизнь каждого из нас тоже одно из звеньев итого конвейера. Ведь что такое личность? Пыль и прах. Даже когда умрешь, тело твое, как по конвейеру, пройдет через руки медиков.
   - Что вы говорите? - возмутилась жена брата. - Ведь сегодня такой праздник!
   - Да, конечно, - ответил я. - Нагасима, прошу тебя выполнять свои обязанности.
   Нагасима поклонился и, посмеиваясь, пошел в передний зал. Глядя ему вслед, я вспомнил наши студенческие годы, крохотную комнату в Канда.
   Тогда мы в марлевых повязках спали на грязных тюфяках под вонючими одеялами. Ели картофельную похлебку. Но слава богу, все это позади, и, кажется, мы уже сумели создать себе прочное благополучие, которое, подумал я, нужно во что бы то ни стало сохранить. Сегодня у меня свадьба, завтра я отправляюсь в свадебное путешествие, а потом сниму хорошую квартиру...
   Церемония бракосочетания нас немало позабавила. Священник с маленькими усиками на розовом лице помахал над нашими головами предметом, напоминающим опахало, а затем сиплым голосом произнес речь. Марико легонько толкнула меня в бок:
   - Как все это глупо!
   - Дальше некуда! - шепнул я. Мы едва сдерживали смех.
   По обе стороны от нас стояли родственники. Среди них был и директор нашей компании. Он стоял с серьезным видом, скрестив на груди руки.
   - Ну вот мы и родственники! - сказал он, похлопав меня по плечу, когда священник закончил свою речь. - Думаю, после свадебного путешествия ты будешь работать еще лучше. Наша фирма, конечно, небольшая, и все-таки не стоит ронять фамильную честь.
   Слова директора мне было слушать куда приятнее, чем речь священника. Они гораздо больше убеждали меня в том, что теперь я на самом деле муж Марико.
   После церемонии состоялся небольшой банкет. Окружив нас, все трижды прокричали: «Банзай!» - и громче всех, размахивая руками, кричал Нагасима. Сослуживцы тоже махали и кричали, но их взгляды выдавали старательно скрываемую зависть.
   Представляю, как, расходясь со свадьбы, они перебрасывались между собой фразами, вроде этих:
   - Вот пройдоха! Такой и в воде не утонет.
   - Разумеется. Но у него диплом.
   Да, плавать я умею. Я женился по расчету, но расчет этот соединялся с искренней любовью к Марико. В конце концов, любовь без эгоизма немыслима. И вообще, на мой взгляд, эгоизм - это то же самое, что жажда счастья, и если я хорошо держусь на воде, так это на пользу не только мне, но и Марико.
   Из дворца Мэйдзи мы сразу же поехали на один из токийских вокзалов.
   Для свадебного путешествия нам предлагали разные маршруты. Называли Хаконэ и Неккай, но мы выбрали озеро Сандзю.
   Как-то незадолго до свадьбы Марико сказала:
   - Помнишь нашу поездку на Сандзю?
   - Кажется, там я продемонстрировал высший класс верховой езды?
   - Я бы назвала это иначе, - засмеялась Марико. - Ты все шутишь!
   - А кто выходит замуж за этого шутника?
   - Глупый, ведь благодаря той лошади я и полюбила тебя.
   Так мы пришли к выводу, что своим счастьем обязаны крестьянской кляче, и посему свадебное путешествие решили совершить на озеро.
   До Одембы мы ехали поездом, а там взяли легковую машину. Вскоре между бронзовых гор показалось синее озеро, окруженное золотистым лесом.
   - Я буду тебе хорошей женой, - шепнула Марико, когда мы, взявшись за руки, пошли к озеру.
   - Прошу тебя быть хорошей во всех отношениях. О, кажется, на этом месте лошадь опозорилась.
   - Да перестань ты! - кокетливо возмутилась Марико. - Перестань говорить о таких вещах.
   - Почему? Разве мы не обязаны нашим счастьем госпоже кляче?
   На озере мы пробыли два дня. На третий погода испортилась и мы решили автобусом вернуться в Одембу.
   Началась пора листопада. Желтые листья покрывали дорогу, ложились на крышу автобуса.
   - Помнишь, тогда мы тоже возвращались этим путем.
   В ее поведении я заметил резкую перемену. Она быстро освоилась с ролью жены, и мне это казалось странным.
   - Когда «тогда»?
   - Ну в тот раз, когда ты ездил на лошади...
   - Может быть.
   - Не может быть, а совершенно точно, - продолжала Марико. - Тогда еще Оно-сан спросил, что это за здания.
   - Какие?
   - Разве ты не видишь? Вон там в лесу. Они похожи на казармы. Кондукторша сказала, что это лепрозорий, больница для прокаженных. И мы бросились закрывать окна. Я тоже перепугалась.
   Я прислонился лбом к оконному стеклу. В памяти всплыло грустное лицо Мицу, той Мицу, которую я встретил в Кавадзаки. Она была похожа на мокрую кошку. Подавляя рыдания, она еле слышно прошептала: «Я еду в Одембу. Там есть больница»...
   А я? Я знал, что это за больница, и поэтому, глядя на темно-красные пятна на запястье Мицу, не сдержал удивления и страха:
   - Неужели это правда, Мицу?
   - Да, так сказал доктор.
   - Зачем же ты тогда пришла сюда? Неужели ты не понимаешь? Возвращайся домой и ложись.
   Сначала я не выбирал слова, говорил отрывисто и грубо, потом смягчился.
   - Извини, что я тебя позвал, я не знал, что ты больна. Но ты не расстраивайся. Теперешними лекарствами любую болезнь вылечат.
   Мы вышли из бара. Я держался на некотором расстоянии от Мицу. Вскоре я торопливо распрощался с ней и заспешил к вокзалу. У лестницы я оглянулся, но Мицу уже затерялась в толпе.
   И вот теперь, прижимаясь лбом к холодному стеклу окна, я ее вспомнил... Она живет где-то в этом лесу.
   От моего дыхания стекло запотело.
   - О чем ты задумался? - обеспокоенная Марико прислонилась к моему плечу. - У тебя такой несчастный вид.
   - Ну что ты! Я сейчас самый счастливый человек на свете.
   Я говорил правду. Я действительно думал, что счастье теперь всегда будет со мной. А Мицу?.. Я считал, что страдания этой бедной девушки никак меня не касаются...
    ***
   И все же в конце того года я отправил Мицу новогоднее поздравление.
   Прежде я никогда и никому не посылал поздравлений. Но теперь Марико настаивала, чтобы я аккуратно поздравлял со всеми праздниками друзей, сослуживцев и тех, кому я чем-нибудь обязан.
   Жили мы в новой квартире в Мэгуро. У нас были и передняя, и гостиная, и спальня, шкафы для одежды, трюмо, разные статуэтки и безделушки. Рядом со мной Марико в кимоно деловито растирала тушь. Словом, уют, который мне и не снился, когда я студентом жил в грязной комнатушке.
   Я уже написал поздравления Нагасиме, сослуживцам, не забыл и Кима-сан («Прошу вас как-нибудь заглянуть ко мне»), когда в моей памяти всплыло имя Мицу. Я украдкой взглянул на жену. Марико была поглощена своим письмом. Я взял кисточку и аккуратно вывел: «С Новым годом! Молю бога о твоем выздоровлении». Адреса Мицу я не знал и написал адрес лепрозория, полагая, что в Одембе всего одна лечебница для прокаженных. Письмо я положил в карман.
   Почему мне тогда взбрело в голову поздравить Мицу? Не знаю. Может быть, мне стало особенно жаль ее, потому что я сам был счастлив. Я поддался мимолетному, но вполне искреннему чувству.
   Ответ от Мицу не пришел, и меня это устраивало.
   Миновали праздники. Кончился январь. На токийских улицах снимали новогодние украшения.
   Однажды утром, когда я собирался на работу, мне вручили письмо. Увидев обратный адрес: «Лечебница «Воскресение», Одемба», я поспешно спрятал его в карман.
   Работы в этот день было много, но я все время помнил о письме. Вечером, забравшись на чердак конторы, я вытащил из кармана измятый конверт. Письмо было не от Морита Мицу. На конверте великолепными иероглифами было выведено: «Ямагата».
   Содержание письма было для меня полной неожиданностью. Не стану говорить, как оно меня потрясло. Скажу только, что впервые в жизни я был так взволнован, что понял смысл письма, лишь прочитав его несколько раз.
   «Прошу простить меня за то, что ответ на ваше новогоднее поздравление Морита Мицу я пишу с таким опозданием. Я хотела как можно скорее сообщать Вам о Мит-тян (так мы все ее звали), но последнее время я была очень занята, а коротенькое письмо, наверное, Вас не удовлетворило бы.
   Из Вашей открытки я поняла, что после того, как Мит-тян пришла к нам в лепрозорий, Вы ничего не знали о ее судьбе. В результате повторного анализа мы выяснили, что Мит-тян здорова. Случаи ошибочного диагноза бывают, но очень редко, может быть один из тысячи; с Мицу произошел именно такой случай. Представляете, какое потрясение она перенесла. Но, съездив в Токио, она в тот же день вернулась назад, в наш страшный, всеми презираемый мир, и попросилась к нам на работу.
   Правду сказать, мы, сестры милосердия и врачи, не поверили ей. Мы считали, что желание это продиктовано излишней чувствительностью Мит-тян.
   Ведь наша главная заповедь - «Нести людям добро и любовь». А сможет ли Мицу не по обязанности и не из жалости, не насилуя себя, самоотверженно, терпеливо и бескорыстно ухаживать за прокаженными?
   Хотя мы и считали, что желание Мицу работать в лепрозории навеяно мимолетным настроением, мы удовлетворили ее просьбу. Лепрозорий постоянно переживает финансовые затруднения. Помощи от государства и пожертвований частных лиц нам едва хватает, поэтому жалованье у нас низкое и обслуживающего персонала недостает.
   Правда, уборку помещений у нас делают легкобольные, но работать на кухне, обслуживать больных во время еды, продавать сельскохозяйственные продукты (у нас есть небольшое хозяйство) и вышивки больных женщин приходится нам, медсестрам, поэтому Мицу была для нас существенным подспорьем.
   Вы, наверное, знаете, что она любила модные песенки. Я и сейчас вижу, как она, повязав голову белым платком, разносит еду в столовой, напевая свои любимые «Горы Идзу». Вначале некоторым сестрам-иностранкам это не нравилось: она пела громко, да еще такие вульгарные песенки. Но и они быстро привыкли к непосредственности Мицу и больше не жаловались на нее. Даже я, человек замкнутый и давно отвыкший веселиться, запомнила эту песенку и сейчас иногда, когда никто не слышит, пою ее. Кроме песенок, Мицу еще любила кино. Фильмы нам привозят раз в месяц из Одембы. И в эти дни Мицу преображалась. С утра настроение у нее было приподнятое, она с трудом дожидалась вечера. Сидя с больными в столовой, превращенной в зрительный зал, она громче всех проявляла свой восторг. Но ни разу Мицу не съездила в город, чтобы там сходить в кино.
   Как-то я ей сказала:
   - Мит-тян, сегодня воскресенье, ты могла бы съездить в Одембу, посмотреть свои любимые фильмы.
   - А вы? - Она покачала головой.
   - Мне нельзя. Я сестра милосердия и не могу уходить, когда мне захочется. А ты свободна, можешь ездить в город когда угодно.
   - Нет, мне тоже нельзя.
   - Почему?
   - Мне будет стыдно, я не могу уйти от больных.
   Я уже говорила, что невозможно любить людей по обязанности или из жалости. Любовь к людям, отвергнутым обществом, - это, если хотите, подвиг, требующий от человека не только сострадания и терпения, но и самоотверженности. В отличие от нас Мит-тян не нуждалась в последнем. Я не хочу сказать, будто любовь к людям не требовала от Мит-тян терпения и самоотверженности, но это получалось у нее естественно, без малейшей фальши и аффектации; она умела поставить себя на место страдающего человека, поэтому в ее поступках не было и тени самоотречения.
   Я иногда сравниваю себя с Мицу и, кажется, теперь начинаю понимать библейское изречение: «Оставайтесь всегда детьми». Не знаю, верите ли Вы в бога, но бог, в которого верю я, велит нам всегда оставаться детьми. Это значит не скрывать своей радости, когда радостно, плакать в несчастье и быть честным и искренним в отношениях с людьми. Такова была Мицу - простая и наивная девушка, любившая бесхитростную песенку «Горы Идзу» и обклеившая свою комнату фотографиями Исикавы.
   Несколько раз я разговаривала с ней о моем боге. Она не избегала этих бесед, но убедить ее я не могла, и не потому, что не отстаивала истинности своей веры.
   То, о чем я расскажу ниже, случилось в начале декабря прошлого года.
   В нашей больнице было четверо детей. (Вы, наверное, удивитесь, что дети тоже болеют болезнью Гансена, но им приходится особенно плохо. Болезнь быстро прогрессирует, не встречая сопротивления со стороны детского организма.) Вы, наверное, знаете, как Мит-тян любила детей, она тратила на них почти все свое небольшое жалованье. Среди больных детей был шестилетний Со-тян. Микробактерии проказы уже поразили его нервную систему, и вдобавок у него в острой форме началось воспаление легких. Никакой надежды спасти мальчика не было. Не действовал даже пенициллин.
   Мицу не отходила от мальчика три дня и три ночи. Она совсем ослабела, глаза ее стали красными. Я была вынуждена приказать ей идти к себе. Но Мицу возразила:
   - Без меня Со-тян будет плохо, - ее пальцы тоже покраснели и опухли от льда, который она колола для компрессов.
   - Мы сменим тебя, не беспокойся. Ты ведь едва на ногах стоишь.
   - Нет-нет! Вчера ночью я молилась, чтобы бог наслал на меня проказу, лишь бы выздоровел Со-тян. Если бог есть... он должен услышать мою просьбу.
   - Не говори так, - сказала я жестко. - И сейчас же иди спать, на тебя смотреть страшно.
   Я и сейчас ясно вижу, как Мицу, стоя на холодном полу больницы на коленях и сложив на груди руки, молит бога ниспослать ей любые страдания, только бы он освободил от мук маленького Со-тян. Если Вы знаете Мицу, Вы поймете, что так оно и было.
   Ребенок умер через пять дней.
   Не буду рассказывать, что творилось с Мицу. Мне она сказала:
   - Я больше не верю в бога. Если он есть, то он жесток и ужасен. Зачем так страдал этот ни в чем не повинный ребенок? Нет бога, нет...
   Казалось, Мицу занесла над богом свой маленький кулачок.
   «В самом деле, - подумала я, - почему хорошие, добрые люди страдают, а негодяи благоденствуют?» Мицу отрицала бога, считая, что он повинен в этих страданиях. Как ей было объяснить, что дурное совершается против воли бога и что бог страдает вместе с людьми?
   Но никакое страдание не может сравниться с отчаянием одинокого человека, который знает, что до него никому нет дела. И все же я считаю, что даже в безлюдной пустыне человек не один. Как было объяснить Мицу, что бог объединяет всех нас, как объединяют нас страдания? По-моему, если бы бога не было, человек бы его выдумал, чтобы не оставаться в одиночестве. А Мицу была одним из тех звеньев, с помощью которых бог объединяет людей. Но сама она об этом не подозревала.
   Простите, что я пишу так много о том, что не относится непосредственно к сути моего письма, и, наверное, пишу несвязно. Мне самой нужно кое-что понять в судьбе Мицу.
   Теперь я подхожу к тому печальному дню, когда Мицу погибла.
   Это случилось 22 декабря. Двадцать четвертого рождество, и к празднику мы обычно делаем больным подарки. Средства у больницы очень скудные, но на рождество мы все-таки кое-что выкраиваем.
   Двадцатого числа, в полдень, я попросила Мицу отвезти в Одембу на продажу яйца и вышивки больных, а на вырученные деньги купить что-нибудь.
   Сейчас я думаю, что ничего не случилось бы, если бы я поехала сама. Но Мицу очень любила такие поручения, а я в тот день была занята.
   Уехала она в три часа дня на грузовичке Симаты-сан, работающего у нас.
   Как обычно, она напевала «Горы Идзу», а больные кричали ей вслед:
   - Смотри, держись, Мит-тян, не продешеви! И не разбей по дороге яйца!
   В половине пятого раздался телефонный звонок. Звонили из полиции Одембы. Мне сообщили номер больницы, куда на скорой помощи доставили Мицу. Когда я положила трубку, руки у меня дрожали.
   Мицу я увидела лежавшей в беспамятстве на белой постели. В ноздрях у нее были резиновые трубки для кислородного питания. На ногах и руках следы от уколов - ей делали вливание крови. Ее маленькая грудь тихо подымалась и опускалась.
   Симата-сан рассказал, что, когда Мицу переходила вокзальную площадь, на нее налетел грузовой автомобиль. Если бы Мицу бросила лукошко с яйцами, она могла бы убежать. Яйца разлетелись по площади, выпачкав асфальт. А Мицу упала ничком и, пока была в сознании, все повторяла:
   - Яйца, яйца...
   Без сознания она прожила часа четыре.
   - У нее очень здоровое сердце, - говорили врачи, - иначе она уже умерла бы.
   Мицу беспрерывно вводили камфору, но это не помогало. Вечером в 10.20 сердце Мицу остановилось.
   Незадолго до этого я позвонила в церковь Одембы и попросила священника прочесть молитву за упокой ее души.
   Находясь в забытьи, Мицу только один раз вскрикнула. Если бы я не расслышала ее слов, я не написала бы вам такого длинного письма. Не знаю, какие у вас были отношения, Мицу никогда мне ничего не рассказывала. Но последнее, что она произнесла, открыв стекленеющие глаза, было:
   - Прощайте, Ёсиока-сан...
   Только что я отправила ее отцу вещи Мицу: чемодан, пару белья и старенькую кофточку. Коснувшись этих вещей, я снова подумала о том, о чем уже давно думаю. Если бы бог велел мне назвать самого близкого для меня человека, я бы не колеблясь назвала Мицу. Если бы бог спросил меня, какой я хочу быть, я бы не задумывалась: такой, как Мицу...»
    ***
   Вновь и вновь я пробегал взглядом письмо. Я не читал его, а просто смотрел на четкие иероглифы, выведенные рукой Ямагата.
   Что, собственно, произошло?
   «Ничего особенного, - ответил я себе. - Ничего особенного. Разве я в чем-нибудь виноват?»
   Я вышел на крышу и посмотрел на город, окутанный сумерками.
   До самого горизонта под свинцовыми облаками тянулись большие и маленькие здания из камня и стекла. По запутанным лабиринтам улиц бежали автобусы, потоком двигались автомобили, бесконечной толпой шли люди. Любой мужчина в этой толпе если не пережил, то переживет что-нибудь подобное тому, что было у меня с Мицу. Не могу поверить, чтобы такое выпало только мне. Но откуда эта тоска? У меня есть пусть маленькое, но прочное счастье. Разве может его омрачить память о Мицу? Но откуда все же эта проклятая тоска? Если встреча с Мицу и дала мне что-нибудь, так это только понимание того, что каждый человек, с которым ты встречаешься, оставляет в твоей душе неизгладимый след. И может быть, моя тоска - это и есть след, оставленный Мицу? Но тогда след, оставленный в нашей душе другим человеком, и есть след того бога, в которого верит сестра милосердия из лепрозория.
   Откуда эта тоска?
   Передо мной снова возникла гостиница на Сибуе, мокрый склон... пыльная стена со следами раздавленного комара... сырое одеяло... за окном моросящий дождь... пожилая женщина, устало поднимающаяся вверх по улице. Неужели когда-нибудь жила на свете Морита Мицу?
   До самого горизонта под свинцовыми облаками тянулись большие и маленькие здания из камня и стекла. По запутанным лабиринтам улиц бежали автобусы, потоком двигались автомобили, бесконечной толпой шли люди. Ползли люди, такие же как я, как все мы...