— Да, дорогая? — обернулась я к ней.
   — Не могу ли я сохранить локон; всего лишь маленький локон своих волос?
   Я милостиво вручила ей яркий каштановый локон.
   — Я не верю, что ты ненавидишь меня, — сказала она, — ведь так?
   Я увидела страх в ее глазах.
   — Конечно, нет, Алисия. Я ненавижу лишь то, чем ты стала, точно так же, я уверена, ты ненавидишь себя.
   Затем я открыла дверь и вышла в коридор. Тихо закрыв за собой дверь и повернув ключ в замке, я словно замуровала ее. Звуки ее плача затихли в темноте коридора, так как я отключила свет. Тень, отброшенная окном, пролегла как черная стена между Алисией и ее спящим сыном, который будет ждать ее в мире света и движения снаружи.
   Я быстро прошла через зал, пока не подошла к своей комнате. Судя по звукам, раздававшимся внизу, Малькольм еще не ложился спать, вероятно, работал за письменным столом в библиотеке. Я представила, как он сидит там и с ненавистью глядит на входную дверь, возможно, ожидая моего появления.
   Но мне было уже неинтересно вести с ним переговоры. Все, чему суждено было случиться, случилось. Я измучила сама себя и направилась было в спальню, но вдруг остановилась перед трофейной комнатой. Какая-то злорадная месть зародилась во мне и сразу понравилась. Я открыла дверь, включила свет и направилась к письменному столу, за которым любил сидеть Малькольм, оставаясь наедине. Я поместила наволочку с роскошным шиньоном из волос Алисии прямо в центр стола и развязала узел, так что роскошные каштановые пряди лежали словно напоказ. Затем я повернулась, пошла обратно к двери, посмотрела вновь на зрелище изувеченных волос на столе, улыбнулась про себя и потушила свет. Некоторое время я стояла, прислушиваясь к звукам и голосам в доме. В эту ночь каждый скрип многократно усиливался. Ветер словно укутывал этот огромный дом, бешено кружился, словно перевязывал его невидимой веревкой. Потребуется много солнечных летних дней, чтобы растопить ледяную корку, покрывшую этот дом, подумала я. И все лето Алисии придется сидеть в темной, душной комнате под самым чердаком в ожидании появления ребенка, которого она не хотела, и матерью которого ей не суждено было стать. Это было похоже на тюремное заключение, где я исполняла роль надзирателя.
   Мне совсем не нравилась эта роль, но Малькольм утвердил меня на эту роль, и я знала, что смогу победить его лишь тем, что исполню ее лучше, чем он мог бы подумать. Ему еще придется пожалеть об этой ночи, о том, какое зло он мне причинил и о том, что он заставил меня сделать для нее.
   Я быстро прошла в спальню и бросилась в постель, которая стала моим единственным убежищем от сумасшествия Фоксворт Холла, что по иронии судьбы было одинаково справедливым для нас обеих, Алисии и меня.
   Проходили недели, которые текли мучительно медленно, особенно для Алисии. Каждый день, стоило мне войти в комнату, она умоляла меня привести ей Кристофера.
   — Если не сюда, — просила она, — то разреши ему постоять за окном, чтобы я могла полюбоваться на него, я не могу больше выносить нашей разлуки.
   — Кристофер уже свыкся с тем, что ты уехала. К чему расстраивать его? Если бы ты любила его, Алисия, ты ничего не стала бы менять.
   — Оставить все как есть? Я его мать. Сердце мое разрывается. Неделя здесь протекает словно год!
   По утрам она жаловалась на тошноту. Вечерами она оплакивала маленького Кристофера. Она очень уставала, и все чаще я заставала ее лежащей на кровати в одежде и глядящей в потолок. Ее розовые щеки побледнели, и она стала отказываться от пищи, которую я ей приносила, а лицо ее принимало суровое выражение. Через 2 месяца после начала заточения в этой комнате у нее появились темные крути под глазами.
   На голове у нее была шаль. Когда бы я ни вошла к ней, она не расставалась с нею. Наконец, я спросила почему.
   — Я не могу смотреть на себя такую в зеркало, — отвечала она.
   — Почему бы тебе просто не задернуть зеркало? — посоветовала я, хотя знала, что у каждой женщины есть тщеславие, а у женщин, подобных Алисии, его хоть отбавляй.
   Несмотря на то, что она перестала пользоваться косметикой, и волосы ее были коротко подстрижены, я знала наверняка, что каждый вечер она садится перед зеркалом, воображая, что находится в спальне и вот-вот к ней постучится Гарланд, а, может быть, она решала, что будет делать с волосами, когда они снова отрастут, и она окажется на свободе.
   Наконец, она приняла мое предложение и закрыла зеркало простыней. Разрушение ее красоты было лишь одной из сторон горькой реальности, которой она старалась избегать. Однако, стоило мне войти с подносом и увидеть здесь простыню, как я сделала вид, что ничего не заметила.
   Она посмотрела на меня со своей кровати глазами, полными гнева и тоски. На ней уже не было шали; это было уже не обязательно, так как зеркало было занавешено.
   — Я уже подумала, что ты забыла принести мне обед, — принялась она обвинять меня.
   Снова в речи ее появилась резкость. В бешенстве она делала ударение на согласных, а все фразы произносила с падающей интонацией, почти по-мужски.
   — Обед? Вот твой завтрак, Алисия, — поправила я ее. Что-то осознав, она вдруг испугалась и удивилась.
   — Только завтрак. — Она посмотрела на маленькие часы, отделанные слоновой костью, которые стояли на шкафу. — Завтрак? — переспросила она.
   Она медленно села на кровати и посмотрела на меня испуганными голубыми глазами. Она наверняка считала меня тюремщиком. Чего бы она теперь не захотела, ей приходилось спрашивать моего разрешения. Ее жизнь больше ей не принадлежала.
   — А как мой Кристофер? Он скучает по мне? Он спрашивал обо мне? — требовала она немедленного ответа.
   — Иногда, — говорила я. — Мальчики стараются отвлечь его от этих мыслей.
   Она кивала, пытаясь воссоздать в памяти его образ.
   Я тоже представила себе его, златокудрого Кристофера, на лице которого вновь появилась счастливая улыбка после первых нескольких месяцев грусти и разлуки с матерью. В его глазах вновь заговорила радость, когда вечером перед сном я читала ему его любимую сказку. Я уже потихоньку стала считать его своим сыном. Вместе с моими мальчиками он играл в детской. Мал и Джоэл обожали его. Он словно был воплощением всей лучеезарной красоты матери в ее самые счастливые дни. Но та солнечная радость не была соблазнительной, как у матери, она была ясной и открытой, страстной и невинной. Он любил меня гораздо нежнее моих со-бственных детей. Иногда я опасалась этого, потому что в жилах Мала и Джоэля текла кровь Малькольма. Каждое утро он подбегал ко мне с криком:
   — Я хочу тысячу поцелуев и тысячу объятий!
   Вот и вчера, когда я укладывала его спать, он посмотрел на меня ясными голубыми глазами и спросил: «Можно я буду иногда называть тебя мамочкой?» Разумеется, я ничего не рассказала Алисии об этом. Вместо этого я старалась обращать ее внимание на саму себя.
   — Сегодня ты одета неряшливо, Алисия. Тебе следует тщательнее следить за собой, — упрекала я ее.
   Она резко поворачивалась ко мне, говоря сквозь зубы:
   — Это потому, что все дни я провожу в этой… этой уборной.
   — Это больше, чем уборная.
   — Солнечный свет поступает сюда из небольших окон здесь и наверху. Вчера я грелась в лучах солнца, пока оно не ушло, но потом я осталась в тени. Я чувствую себя словно цветок, который истосковался по солнцу, цветок, который чахнет в уборной. Вскоре я засохну и умру, и ты заложишь меня между страницами книги, — добавила она голосом, в котором смешивались гнев и жалость к самой себе.
   — Тебе осталось пробыть здесь совсем недолго. Не надо без толку нагонять на себя тоску, — добавила я безразличным голосом.
   Это еще больше разозлило ее.
   — Можно мне выйти погулять ненадолго? Ты сможешь на время увести мальчиков из дома и…
   — Не забывай о слугах, Алисия. Что я им объясню, если они увидят тебя здесь? Что я скажу им в ответ на вопрос, откуда ты появилась? Кто ты? Где ты была, и почему ты вернулась? А что я скажу мальчикам, если они узнают об этом? То, о чем ты просишь, невозможно, просто невозможно. — Она кивнула. — Мне жаль, конечно, но я надеюсь, ты все понимаешь?
   Она посмотрела на меня критически, а затем кивнула.
   — Поверь мне, никто не испытывает от этого никакой радости, а меньше всех я. Думай о будущем, и ты переживешь настоящее, — посоветовала я.
   Вдруг ей в голову пришла новая идея.
   — Отошли всю прислугу домой, — попросила она, — на день-два. Дай им отпуск на выходные. — Лицо ее загорелось. — Это все, чего я прошу, день или два на свежем воздухе. Пожалуйста.
   — Ты говоришь чушь. Я бы посоветовала тебе взять себя в руки, — решительно возразила я. — Ты так быстро заболеешь и потеряешь ребенка. Теперь поешь сама и накорми своего будущего ребенка, — добавила я и вышла из комнаты, прежде чем она смогла ответить.
   Когда я вернулась к ней уже вечером, чтобы накормить ее ужином, она совершенно изменилась. Она приняла ванну и переоделась в приятную голубую сорочку. При этом она сидела на кровати, словно на заднем сиденье автомобиля во время поездки.
   — О, — сказала она, увидев меня, — сегодня мы в ресторане. Что мы будем есть?
   Она изображала поездку в автомобиле вместе с Кристофером. Я была поражена, но ничего не ответила.
   Она посмотрела на меня с надеждой, что я стану соучастником этой фантазии. Я поставила поднос на стол и наблюдала за тем, как Алисия продолжала играть этот спектакль, поднимаясь и приближаясь к столу, словно стол находился в ресторане. Она выглядела свежее и радостнее.
   Ко мне она относилась, как к официантке в ресторане. Вдруг я поняла, что во всем этом было нечто странное. Она не изображала все это, она действительно совершала путешествие.
   Она вела себя так, словно меня не было в комнате, или рядом с ней был кто-то незнакомый. Мне это не нравилось, но я не знала, что делать.
   Она отпустила меня со словами «Заберите все это», показывая на грязные тарелки. Она принялась кормить воображаемого Кристофера, приговаривая, что после ресторана они поедут в парк, где посмотрят животных и покатаются на каруселях. Я поняла, что чердак представлял воображаемый парк. На ней было надето самое красивое из всех платьев, которые я разрешила ей взять с собой. Живот у нее был еще достаточно мал, и она легко влезала в свои прежние наряды, она оторвала полоску бежевой ткани и привязала ее как ленту к своим обрезанным локонам.
   — С тобой все в порядке? — спросила я. Она остановилась.
   — Извини меня, Кристофер. Официантка хочет о чем-то спросить меня. В чем дело, официантка? — спросила она напевным голосом.
   Я натянула краешки губ и выпрямилась. Она безумно улыбалась. Неужели она думала, что я собираюсь играть с ней в эти шарады? Я не стала повторять свой вопрос, но вместо этого развернулась и понесла поднос с тарелками к двери.
   — Она сказала, что у них нет мороженого, — сказала Алисия своему воображаемому сыну. — Но не переживай. Возможно, мы найдем кафе-мороженое в парке, поэтому мы уже никогда больше не вернемся в этот ресторан, не правда ли?
   Я услышала ее смех за своей спиной, когда я закрывала за собой дверь. Сумасшедшая, подумала я, и впервые с того времени, когда она появилась в Фок-сворт Холле, мне нестерпимо захотелось, чтобы она уехала скорее.
   Представление продолжалось. Комната в самом конце северного крыла стала сценической площадкой для Алисии. Иногда, придя туда, я заставала ее вместе с сыном в машине; иногда они ехали на пароме. Несколько раз они поднимались на чердак. Там она слушала пластинки и изображала кукольный спектакль. Она изготовила двух кукол из своих носков и ставила кукольные спектакли. Всякий раз при моем появлении она обращалась ко мне по-разному. Либо я была официанткой, либо билетершей в кукольном театре, инженером на пароме… кем угодно, но только не Оливией. Я уже не видела больше страха в ее глазах при наших встречах. Она смотрела на меня с улыбкой ожидания, очевидно, желая узнать мою реакцию на ее представления.
   Так продолжалось довольно долго, пока, наконец, однажды, зайдя к ней, я увидела, что она сняла простыню с зеркала. Она уже не боялась смотреть на себя в зеркало и гладить воздух, словно ощущая свои прежние роскошные пряди.
   По иронии судьбы к ней вернулся ее прежний очаровательный персико-кремовый цвет лица. Я знала, что некоторые женщины хорошеют во время беременности. Я не относилась к числу таких женщин, но Алисия оставалась по-прежнему очаровательной во время всей беременности, как прежней, так и нынешней.
   — Что ты делаешь? — спросила я ее, и она повернулась ко мне, оторвавшись от зеркала. Видимо, она не слышала, как я вошла.
   — О, Оливия. Гарланд как-то говорил, что у Венеры не было столь роскошных волос, как у меня. Можешь себе представить? Мужчины иногда нелепы в своих комплиментах. Они и не представляют, как это может испортить женщин. Я позволила ему говорить и дальше. Почему бы и нет? А что в этом плохого? Венере, во всяком случае, хуже от этого не будет.
   Она засмеялась. Также весело, как и в ту пору, когда Гарланд был жив. Она сходит с ума, подумала я. Просидев в заточении столько времени в период беременности, она не могла не сойти с ума. Но в этом не было моей вины. Этот грех лежал на Малькольме, как и многие другие.
   Она должна была родить ему дочь, и он ее получит. Возможно, он предвидел, что все произойдет именно так и даже ожидал этого. Она родит ему ребенка, и это будет его ребенок. Но это не принесет ей большого состояния. Ее можно было бы заставить пойти на уступки. У него будет все — ребенок, деньги и свобода от Алисии. Мы усыновим Кристофера.
   Такая перспектива напугала меня. Снова Малькольм Нил Фоксворт добьется своего, победит всех, даже меня. Я не могла этого допустить.
   — Алисия, Гарланд умер. Он уже не сможет отвечать тебе. Прекрати этот спектакль, пока ты не сошла с ума. Ты меня слышишь? Понимаешь?
   Она стояла передо мной с улыбкой на губах. Она слышала лишь то, что хотела слышать.
   — Нет ничего, чего бы он не мог купить мне или; сделать для меня, — сказала она. — Это ужасно, я знаю; но от меня требуется лишь сказать, что мне нужно, и на следующий день эта вещь будет у меня. Я ужасно испорчена, но этому ничем помочь нельзя.
   Как бы то ни было, Гарланд утверждает, что ему нравится портить меня, — добавила Алисия, поворачиваясь к зеркалу и проводя гребешком по воздуху. — Он говорит, что ему доставляет удовольствие портить меня, и я не могу отбирать у него это удовольствие. Ну, не чудо ли это?
   — Я принесла тебе одежду на время беременности, Алисия, — сказала я, стараясь вернуть ее к реальности, и положила одежды на кровать. — Посмотри и отбери, что тебе нужно. Эти платья не следует больше носить. Она не шелохнулась.
   — Алисия!
   — Прошлой ночью Гарланд сказал, что… Алисия, не проси у меня луну, иначе я сойду с ума, пытаясь достать ее для тебя. — Она рассмеялась. — Мне попросить у него луну, Оливия?
   — Вот одежда на время беременности, — еще раз напомнила я.
   Она меня не слышала и не замечала. Я вышла из комнаты, ожидая, что она сама увидит одежду и решит, что с ней делать. Вечером, лежа в кровати, я размышляла над ее безумными похождениями. Конечно, она стремилась изобразить, будто эти события происходят в настоящее время. Но в ее высказываниях о Гарланде было нечто большее, нежели безумие; это был суеверный страх, что он действительно приходит к ней по ночам.
   Вдруг в голову мне пришла отчаянная мысль, что, если Малькольм нарушил мое распоряжение и тайно посещал се? А она, глядя на него, продолжала считать, что это — Гарланд? И он, воспользовавшись ее психи-ческим расстройством, тайно приходил к ней по ночам, когда я ложилась спать? Она не смогла бы понять, что человек, которого она обнимала, не Гарланд, а Малькольм. Эта мысль не дала мне заснуть спокойно.
   Как-то ночью мне послышались шаги в коридоре. Когда я выглянула, Малькольма не было видно. Но он мог легко спрятаться за углом, а затем убежать в северное крыло. Я надела ночную сорочку, шлепанцы и тихо вышла из комнаты. Я хотела пройти в северное крыло, открыть дверь к ней в комнату, но тут мне в голову пришла куда более интересная мысль. Если он там, то наверняка услышит мои шаги в коридоре и быстро спрячется, я не успею сунуть ключ в замочную скважину.
   Я решила начать свой осмотр с чердака. Я включила слабое освещение, осторожно прикрыла за собой дверь, убедившись в том, что ни Малькольм, ни слуги не слышали меня, и поднялась по лестнице. Я собиралась пройти по чердаку и спуститься по малой лестнице, которая вела прямо к комнате Алисии. Тогда бы я смогла увидеть их вместе в постели и засвидетельствовать это.
   Однако, оказавшись на чердаке, слабо освещенном лестничной лампой, я вдруг оказалась без света, в кромешной темноте. Я остановилась в нерешительности, стоит ли продолжать путь. Но, движимая естественным любопытством, я пошла вперед, нащупывая свою дорогу.
   Я считала, что умею ориентироваться в темноте. Но внезапно справа от себя я услышала, как кто-то бежал. Страх зашевелился во мне. Я была уверена, что это крысы, вот они уже бегут по моим ногам, и вот я падаю, а они окружают меня со всех сторон. Я почувствовала, что могу упасть в обморок. Бежали, казалось, прямо у меня над головой. Мне необходимо было вырваться отсюда.
   Внезапно я наткнулась на человека, стоявшего в тени. Я едва не закричала, когда поняла, что это старый манекен, но я прыгнула так резко, что зацепилась за чемодан и упала на ворох старой одежды, так что она посыпалась на пол. Пытаясь освободить свои ноги, я дотронулась руками до потолка. Я дотронулась до пушистого существа. Крыса! Меня охватила паника, и я бросилась вперед на четвереньках, стукнувшись при этом о стопку старых книг. Было очень жарко, я едва могла дышать.
   Я поднялась с пола, но совершенно потеряла ориентацию. Повсюду я натыкалась на тупик. Темнота сгущалась вокруг меня, наконец, я поняла, что не могу двинуться ни направо, ни налево. Ужас охватил меня. Ноги налились свинцом и не слушались меня. Я начала тихо плакать.
   Крысы совсем обезумели, пробегая по диванам и креслам, залезая и вылезая из сундуков и арсеналов. На всем чердаке, казалось, ожили эти бессловесные твари. Я представила, что это тени предков Малькольма, которые процарапали отверстия в стенах дома и вышли на свободу, разбуженные моими суматошными поисками. Этот дом не допускал слабости или страха. Если же они почуяли твой запах, то сделают все, чтобы уничтожить тебя. Я повернулась к стене и стала нащупывать путь к месту, где, как я предполагала, был выход. То и дело я натыкалась на старую мебель, клетки для птиц и падала, зацепившись за чемоданы. В руках то и дело оказывались теплые, дрожащие живые существа, хотя я и знала, что прикасаюсь лишь к предметам старой одежды или ручкам мебели. Затем мои волосы зацепились за раскрытую дверь птичьей клетки, и клетка упала на меня. Когда я взяла в руки шест, мне показалось, что это длинная, темная змея. Все вдруг ожило и стало зловещим.
   Я не знаю, сколько времени мне потребовалось, чтобы добраться до лестницы. Я попыталась взять себя в руки и успокоиться, с тем, чтобы дойти до выхода и, наконец, увидела просвет лестничного проема. Лишь только я открыла дверь и вышла в коридор, мне захотелось расплакаться от счастья. Я побежала по коридору из северного крыла дома в свою спальню. Когда я посмотрела на себя в зеркало, то ужаснулась. На меня смотрела сумасшедшая с всклокоченными волосами в разорванном халате. Все лицо было в царапинах, а руки были черными от пыли и грязи. Я знала, что уже никогда больше не смогу вновь подняться на чердак. В своих кошмарных снах я буду вновь и вновь возвращаться туда, но сама мысль о том, что нужно открыть дверь и вновь подняться по лестнице, будет повергать меня в ужас.
   Я умылась и легла спать. Впервые я просто лежала на кровати с открытыми глазами, благодарная этой комнате за теплоту и уют. Затем я вспомнила о своей первоначальной цели. Немного погодя я вновь услышала шаги в коридоре. Мне показалось, что хлопнула дверь, и Малькольм зашел к себе в спальню. Я выбежала в коридор, постояла возле его двери, но ничего не услышала. Я не вошла, чтобы попытаться поймать его с поличным. Я лишь загнала в угол себя, извелась на этом старом, страшном чердаке, где витал дух прошлых поколений Фоксвортов. Отныне он всегда будет преследовать меня.
   Этот дом мог себя защитить. Он спрятал Малькольма, когда тот пробирался по коридору. Я была уверена в этом. Эти стены знали правду, но не собирались раскрывать ее мне.
   На минуту я остановилась, а затем зашла в свою комнату и легла в кровать. Я не смогла заснуть до утра и внезапно проснулась от громкой, сильной поступи Малькольма, который спускался к завтраку. Спустившись через некоторое время, я постаралась понять по выражению его лица, был или не был он вчера у Алисии. За все это время он ни разу не спросил меня о ней, делая ниц, словно ее и в помине не было.
   Он сидел на противоположном конце стола и читал утреннюю газету, даже не обращая внимания на меня. Когда нам подали кофе, я спросила его напрямик.
   — Ты слышал что-нибудь необычное прошлой ночью? Он отложил газету, а на лице его возникло странное выражение.
   — Что ты имеешь в виду под словом «необычное»? — поинтересовался он, словно это было иностранное слово.
   — Похожее на шаги в северном крыле здания.
   Он посмотрел на меня, а затем непостижимым взглядом куда-то в сторону, потом наклонился ко мне и заговорил едва слышно:
   — Ведь дверь заперта, не так ли? Она ведь не может выйти оттуда?
   — Конечно, нет. Но это не означает, что к ней нельзя войти, — ответила я так же еле слышно.
   — На что ты намекаешь? — спросил он, внезапно отпрянув назад.
   — Ты не нарушил наш уговор? — спросила я.
   — Уверяю тебя, мне незачем терять время в бесцельных блужданиях по дому. Я надеюсь, что и тебе есть чем заняться, кроме как, притаившись, следить за тем, кто нарушает установленные тобой правила, как ты выразилась.
   — Мне незачем прятаться. В этом доме меня волнует только одно место, — сказала я, и лицо мое вновь нахмурилось.
   Он не выдержал моего резкого взгляда и покачал головой.
   — Тебе кто-нибудь что-нибудь передал? Сочинил? Женщина, которая весь день сидит взаперти, поневоле начнет грезить, — прибавил он с язвительной улыбкой.
   Губы его раздвинулись в презрительной кошачьей ухмылке.
   — Откуда тебе известно, что она грезит, — быстро спросила я.
   — Ах, Оливия, оставь пожалуйста эти глупые попытки игры в сыщика. Ты не найдешь отпечатков моих пальцев в этой комнате.
   Он взял в руки газету и развернул ее, успев показать мне свою презрительную усмешку.
   — Я надеюсь, — сказала я.
   Если он и был встревожен, то не показал виду. Он продолжал читать, закончил завтрак как обычно и отправился на paботy, оставив меня хранителем того безумия, которое он сам создал.

РОЖДЕСТВЕНСКИЙ ПОДАРОК

   Когда засохла, пожухла и опала пышная зелень лета, а деревья вытянули свои обнаженные ветви, моя ложная беременность стала расти. Все лето я бродила по дому, подбирая подушки различной формы и размера, чтобы инсценировать ложную беременность. Я нашла подушку в гостиной, которая подошла бы для трехмесячной беременности. Но Фоксворт Холл был таким суровым и неприветливым домом, что к седьмому месяцу, когда ребенок должен был бы стать уже большим, мне пришлось взять легкую подушку из лебединой комнаты, чтобы точнее инсценировать беременность в этот период. И все же я согласилась продолжить игру, в которой мне предстояло родить малыша уже в декабре. По иронии судьбы ребенок должен был появиться на свет в Рождество.
   Как только мое «положение» стало заметным, следовало объяснить то, что должно было случиться Малу и Джоэлю. Они по моему настоянию поступили в школу-интернат в Чарльзтоне в начале сентября. Кристофер оставался дома со мной. Я очень скучала по своим сыновьям, когда их не было дома, а Кристофер скучал по маме, поэтому мы очень быстро подружились, почти как настоящие мать и сын. Я молилась на него утром, днем и вечером. Он был единственной радостью в моей жизни на протяжении этих долгих и трудных месяцев. Мы вместе играли, но Кристофер настаивал, чтобы я изображала добрую колдунью. Пока план развивался, я все больше и больше ощущала, что это Божий «дар, ниспосланный мне свыше, как и Кристофер, который тоже был подарен мне небом. Я решила сообщить детям о рождении малыша в день Благодарения.
   Так как теперь у нас осталось лишь двое слуг, то все утро я была занята приготовлением праздничного обеда. К полудню, когда пришло время садиться за стол, я едва держалась на ногах, в полной мере ощущая «тяжесть моей беременности». Пока Малькольм разрезал великолепно испеченную индейку, я подняла свой хрустальный бокал и постучала по нему ложкой.
   — Мальчики, мальчики, в этот радостный день я должна сообщить вам нечто очень важное. Вы, вероятно, заметили, что в последнее время моя фигура несколько изменилась. Здесь и скрывается тайна. Скоро в нашем доме родится еще один ребенок, особенный ребенок, который должен появиться под самое Рождество. Воистину Бог преподносит нам в этом году особенный Рождественский подарок.
   Малькольм отбросил в сторону нож, его лицо покраснело, и он с яростью взглянул на меня:
   — Оливия, об этом должен был объявить я сам. Как смеешь ты брать на себя такую роль!
   Глаза мои сузились, и я посмотрела на Малькольма взглядом, холодным, как ноябрьский ветер, что разгонял опавшие листья за окном.