Фрум сказал:
   — Айвза первого.
   Айвзу связали руки за спиной, через ветку тополя перекинули веревку с петлей. Айвз не сопротивлялся. Его взгромоздили на спину лошади, и еще один из людей Синглтона крикнул:
   — Черт побери, давайте я поработаю плетью!
   Никто не стал с ним спорить.
   Айвз посмотрел на Фрума:
   — Могли бы вспомнить, что я сдался добровольно. А мы ведь успели бы отправить на тот свет еще кое-кого из ваших.
   Фрум ответил:
   — Я тебе ничего не должен.
   Один из бедлендеров упал на колени и зарыдал
   — Ведь вы не повесите меня! — кричал он. — Не надо!
   И бился о ноги стоявших перед ним людей.
   Айвз посмотрел на него сверху вниз и сказал безжизненным голосом:
   — Билл, заткни свою поганую пасть.
   Мир вокруг Лаудона съежился, осталось лишь лицо Айвза. Оно было белое как мел, и на щеке вздрагивал мускул. Неужели Айвз действительно глядит прямо на него, или это только кажется? Их вражда была чисто личной с того самого дня и стычки в «Ассинибойне»; дважды с тех пор он глядел в это лицо сквозь облачко дыма над револьвером Айвза. Но в этот момент он не ощущал ни удовольствия, ни какого-нибудь желания. Лишь одна мысль колотилась в нем, выливаясь беззвучным криком: «Будь мужчиной, Джек! Бога ради, не сломайся, не начни умолять или сопротивляться!» И он понимал, чем вызвана эта мысль: это был его враг, и ему хотелось, чтобы враг был достойный. Или, может быть, здесь, под этим деревом-виселицей, Айвз ему был ближе, чем Фрум?
   Человек с плетью взмахнул рукой, хлестанул, и лошадь рванулась вперед. Лаудон услышал, как резко натянулась веревка; он вспомнил Джо Максуина. А теперь Айвз качался, качался, поворачиваясь вокруг веревки…
   Фрум сказал:
   — Давайте следующего. Любого.
   Наконец все кончилось. Кончилось, и на каждом тополе повис страшный плод. Фрум сказал:
   — Оставим их на денек-другой, чтоб другим наука была.
   Но Лэйстроп заметил, что других не осталось, всех вымели начисто. Фрум кивнул. Было решено, что люди с «Письменного Л» останутся и похоронят мертвых. «Стропило С» и «К в рамке» займутся убитыми и ранеными ковбоями. Был убит Синглтон, двое с «Письменного Л», один с «К в рамке»; раненых было человек шесть — таких, кто нуждался в перевязке. Кое-кого придется везти домой в фургонах.
   Все это они обсуждали, стоя посреди улицы в Крэгги-Пойнте, возле дотлевающих остатков телеги с соломой, и снова Фрум был генералом. Каменное выражение не покидало лица. Интересно, — подумал Лаудон, останется у него такое лицо навсегда?.. Наконец Фрум поднялся в седло. Оглядел своих людей, сделал выбор.
   — Грейди, — сказал он, — и ты, Чарли Фуллер, поедете со мной. Джесс, бери остальных наших работников, поезжайте к Замковой Излучине и найдите Текса. Если там в тайниках есть скот, гоните его на «Длинную Девятку». И, прежде чем покинете дровяной склад, подожгите хижину, кораль и все постройки.
   Лаудон кивнул. Посмотрел, как Фрум уехал вместе с Грейди Джоунзом и Чарли Фуллером на запад. Потом заметил, что кто-то дергает его за локоть; это был Айк Никобар. Айк сказал:
   — Ну, не мог я крикнуть тебе, Джесс, когда вы въезжали в город, не мог. В сарае их было как блох, они б меня на месте пристрелили. Ты ж понимаешь, Джесс?
   — Конечно. Забудь ты об этом, Айк.
   И ушел от него. Созвал остальных людей с «Длинной Девятки», они сели на коней и поехали вдоль улицы. На краю дощатого тротуара сидел ковбой, опустив голову между колен. Лаудон остановил возле него лошадь. Это был Чип Маквей, его тошнило, он облевал себе сапоги.
   — Ты в порядке, Чип? — спросил Лаудон.
   — Отстань, — сказал Чип. — Господи Боже мой, да отстаньте вы все от меня!!!

18. ВЗВЕДЕННЫЙ КУРОК

   Стоя в дверях, Латчер смотрел на двор своего ранчо, по воскресному тихий, и чувствовал, как на него снисходит спокойствие. Он принял решение. Он был свободен, и он чувствовал, как хорошо быть свободным. Он дышал глубоко. За спиной он слышал судорожное дыхание Адди, вытянувшейся на кровати. Тишина в комнате, казалось, до сих пор сохраняет шепчущее эхо только что законченного разговора. Сегодня не было слез. Не было и Резких обвинений; он сказал ей, что знает насчет Айвза, что он прочитал все у него в лице прошлой ночью у Замковой Излучины и получил ответ. Она не подтвердила и не возразила; ей, кажется, было безразлично, что узнал. Она дала ему сказать все, и он сказал все — кроме самого последнего.
   И теперь, не оглянувшись на нее, он проговорил:
   — Адди, я уезжаю от тебя.
   Она спросила — правда, не сразу:
   — Когда?
   — Сегодня.
   Что, она вздохнула? И что означал этот вздох — сожаление или облегчение? Ему страшно захотелось повернуться и прочитать ответ в ее глазах, но он знал, что не увидит в них ничего, кроме того, что она сама захочет показать ему. Пусть так. Он правильно решил, и надо держаться своего решения. Хорошо, что она молчит; начни она возражать, он мог бы потерять решимость. Как бы то ни было, он чувствовал себя сейчас как человек, измученный долгой болезнью. Может быть, она не стала возражать сейчас, потому что и сама надеялась, что перед ней откроется дверь на волю. Может быть, она уедет вместе с Айвзом, если Айвз останется жив после облавы. Он обнаружил, что может думать об этом безразлично. Пусть будут счастливы.
   Он сказал:
   — Адди, в банке, в Бентоне есть деньги. Ты можешь взять их в любой момент. Если захочешь получить развод, я не стану мешать.
   Он вышел во двор. Вывел свою лошадь из бревенчатой конюшни и оседлал. Он решил, что не станет даже смотреть, какая у него есть дома сменная одежда. Он не хотел ничего брать с собой из этой жизни. Но, выехав на освещенный солнцем двор, он услышал свое имя.
   Она стояла в дверях; рукой отвела со лба прядь волос. На мгновение ему показалось, что она хочет подозвать его к себе, и от этой мысли его охватил ужас. Неужели его ощущение свободы в конце концов оказалось всего лишь иллюзией?
   — Что, Адди? — спросил он.
   — Прощай, Клем, — сказала она. — Я просто хотела попрощаться.
   — Прощай, — сказал он.
   — Это — самый лучший выход, Клем. Я думаю, мы оба ошиблись, с самого начала.
   — И я так думаю, — сказал он.
   — Попробуй думать обо мне по-хорошему, Клем.
   — Я попробую, — сказал он без озлобления, — больше никогда не думать о тебе. Ни по-хорошему, ни по-плохому.
   И выехал со двора, направившись вниз по течению реки. Мысленным взором он все еще видел ее, стоящую в дверях, и попытался думать о другом. Надо ехать в Крэгги-Пойнт и побыть там, пока не появится пароход, идущий по реке вниз. Наверное, пора вернуться на Восток; он еще толком не думал о том, куда ехать. Вернуться туда, где умерли его родители; вернуться обратно к обеспеченности, удобствам, книгам… Но он вернется, потерпев поражение.
   Только теперь чувство потери пришло к нему во всей полноте, вынырнуло непрошеное из мыслей, казавшихся ему безобидными. Что же ты за человек, — спросил он себя сурово, если все, что ты задумаешь, даже решение, принятое меньше часа назад, рассыпается у тебя в руках? Что привело тебя к такому сокрушительному поражению?
   На ровных местах справа от него стояли стога сена. Он сметал эти стога своими собственными руками. Ну, что ж, он доказал, что может это делать… Он начал вспоминать все места, откуда бежал вместе с Адди за последние десять лет. Чего же он искал? Конечно, не просто места, где она могла бы избавиться от собственной беспокойной неудовлетворенности. Конечно, он искал одновременно чего-то и для себя. Что бы ни было целью этих поисков, начались они до того, как он узнал Адди. Но, что бы это ни было, он не нашел того, к чему стремился, в других местах, не нашел и здесь…
   Он посмотрел в сторону бедлендов. Когда он впервые приехал сюда, бедленды одновременно и влекли его к себе, и отталкивали. Вновь и вновь уезжал он в скалистую пустыню. Что он надеялся найти там? Себя, — подумал он теперь. И все же он боялся, всегда вспоминая прочитанную однажды легенду о Красной Птице, давнем вожде племени манданов, о том, как когда-то бедленды были лугами и лесами, богатыми охотничьими угодьями, пока жестокое горное племя не изгнало индейцев, которые обитали там. Шаман изгнанных воззвал к Великому Духу, моля его отомстить за свой народ, и тогда под грохот боевых барабанов грома земля начала вздыматься и проваливаться, пока охотничьи угодья не обратились в пустыню. Так были рождены бедленды. После того, как он прочел эту легенду, страх не оставлял его, он всегда теперь видел в бедлендах памятник гневу небесному — и содрогался от страха. Это не было суеверие; для этого он был слишком образован. Но, когда бы он ни въезжал в бедленды, он ощущал свою несостоятельность.
   Вот это оно и есть. Несостоятельность. Ничтожный мелкий человечишко. Он не годился для этих мест, куда приехал, не годился для женщины, жизнь которой оказалась связанной с его жизнью; его не хватало даже на то, чтобы полностью забыть о ней — несмотря на решимость, владевшую им сегодня, несколько часов назад, Круг замыкается. Он вернется в то место, откуда начал, вновь попадет в старую жизненную колею и зароется в библиотеку, некогда принадлежавшую его отцу. И каждый день его будет тщетным и пустым, потому что он всегда будет сознавать свою несостоятельность.
   Он думал об этом, не ощущая жалости к себе. Это была трезвая оценка — так он судил бы читая напечатанную где-нибудь историю человека, давно умершего.
   Он поднял взгляд и увидел всадников, едущих вдоль реки ему навстречу. Трое их было. Все еще глубоко погруженный в свои мысли, он отметил появление этих людей лишь глазами, но потом понял, что один из них — Фрум, а остальные двое — Грейди Джоунз и Чарли Фуллер. Господи, да что могло бы привести их сюда? Фрум сегодня собирался в бедленды во главе всех своих сил, а этот тихий речной берег раскинулся довольно далеко от бедлендов. Он натянул поводья и остановился в ожидании. Когда всадники были уже в десятке футов от него, Фрум тоже остановил коня, а за ним и те двое. Грейди Джоунз глядел так жестко, что Латчер опустил глаза.
   Фрум сказал:
   — Ну, так что, Клем?..
   Лицо у него было каменное, у Фрума. Латчеру стало неприятно. Чтобы скрыть замешательство, он сказ
   — Не ожидал встретить вас в этих местах.
   — И куда это ты собрался, Клем?
   — В Крэгги-Пойнт. Я уезжаю из Монтаны.
   — Сбегаешь, значит? — сказал Фрум.
   Латчер ответил без тени обиды:
   — Я думаю, это мое дело.
   — И мое тоже, — сказал Фрум. — Мы сегодня провели облаву. Уничтожили всех, до последнего. Я не стану ходить вокруг да около, скажу прямо: у тебя, Клем, тоже бывала на столе чужая говядина.
   — Это клевета, — сказал Латчер.
   Чанли Фуллер был явно ошарашен.
   — Так это мы за этим сюда поехали? Не верю я такому!
   Фрум продолжал:
   — Тебя, Клем, видели, когда ты топил в Миссури коровью шкуру, камнями ее пригрузил. Я мог бы найти в реке эту шкуру, но ты, небось, сперва срезал с нее тавро «Длинной Девятки». Ты знаешь, что это означает…
   Латчер потряс головой. Ему казалось, что он попал в кошмарный сон.
   — Говорю вам, это клевета!
   — Грейди видел, как ты топил эту шкуру, — сказал Фрум, — так что извини, Клем.
   Джоунз положил руку на моток веревки, висящей у него на седле.
   — Мы что, целый день жевать это будем? — спросил он. — Там, чуть назад проехать, есть деревья…
   Латчер чувствовал, как что-то подступает к горлу — как будто смех, но постепенно он переходил в удушье. Он спрыгнул с седла, подошел к Фруму и глянул на него. Он искал в лице Фрума хотя бы след жалости. Покачал головой:
   — Вы делаете страшную ошибку.
   — Никакой ошибки. Я знаю, что я делаю.
   И тут первая искра понимания мелькнула перед Латчером.
   — Да… все же вы слишком часто въезжали в свои бедленды.
   Фрум был озадачен.
   — Мы не были в бедлендах. Мы нашли банду Айвза в Крэгги-Пойнте.
   — Вам не понять, — сказал Латчер.
   Вмешался Джоунз:
   — Садись обратно на лошадь, Латчер. Хватит с нас болтовни!
   На мгновение Латчер потерял дар речи, но в мозгу у него колотилась мысль, окрашенная иронией: «Не могут они меня убить. Нельзя убить мертвого человека». Но инстинкт тоже жил в нем, тот инстинкт, который заставляет котенка, когда его топят, царапать мешок. Этот инстинкт возбудил в нем гнев. А гнев вызвал полное и жуткое понимание. Фрум желает его смерти. А у него было лишь одно, чего когда-либо мог пожелать другой человек… теперь истина была очевидной.
   — Так значит, все же, это был не Айвз, — сказал он. — Это был ты…
   И тогда он бросился на Фрума. Он схватил его руками за полы сюртука, пытаясь стащить с лошади. В нем не осталось никакой мысли, никакого желания, кроме желания убить, и вкус гнева доставлял ему радость. Никогда прежде он не давал полную волю гневу, но теперь он познал его силу. Гнев — вот тот инструмент, который делает человека полноценным в этом мире клыков и когтей. Теперь и он мог бы воздвигнуть памятник гневу; теперь он сам был боевым барабаном грома. Он нашел себя.
   Как будто сквозь дымку увидел он испуганный взгляд Фрума и ошеломленное лицо Чарли Фуллера. Он услышал грязное ругательство, вырвавшееся у Грейди Джоунза, увидел, как у того в руке появился револьвер, опустился вниз и изверг пламя. Что-то жёстко ударило его в грудь, и у него осталась лишь одна мысль. Он хотел утащить с собой Фрума. Он пытался крепко держать Фрума, пока падал, падал, падал… А потом пришла тьма…
   При свете первых звезд Лаудон выехал из бедлендов, чувствуя себя усталым и разбитым, ощущая в себе пустоту. За ним люди с «Длинной Девятки» гнали лошадей и коров, найденных у Замковой Излучины; вместе с ею командой была группа Текса Корбина, на которую они наткнулись среди каньонов. Черт побери, они чуть не засыпали друг друга пулями, когда встретились! Текс был взвинченный и не знал, друзья приближаются или враги. Он не нашел у Замковой Излучины ни души, но это ничуть не успокоило его, и он готов был в любой момент начать пальбу.
   Лаудон оглянулся. Теперь уже не виден столб дыма там, где, должно быть, вовсю пылали постройки старого дровяного склада. Он вылил керосин из каждой лампы и фонаря, какие смог найти. К утру там не останется ничего, кроме груды обгорелых развалин.
   Лаудон ехал сейчас в замкнутом мире, хоть и не настолько замкнутом, как в каньонах. Луны еще не было, да и не много света она прибавит, когда появится. Наверное, он должен бы всей душой рваться на «Длинную Девятку». Он не ел с самого утра, но сейчас не думал ни о пище, ни о постели, хотя ощущал и голод, и усталость. К нему снова вернулось оцепенение мысли и не оставляло его.
   Наконец впереди забрезжили огни ранчо. Двигаясь почти точно на запад, он видел и слабый огонек в окне школы. Плохие, черные дела творились сегодня. Элизабет уже, должно быть, знает. Какой-нибудь проезжий остановился у школы и рассказал ей, что произошло в Крэгги-Пойнте; да, может, сам Фрум. И все равно ему хотелось поехать к ней. Ей понадобится его плечо. В такой день человеку нужна опора.
   Но сначала, однако, надо загнать за ограду найденный скот и доложить Фруму. Он, Джесс Лаудон, был управляющим и имел обязанности, которые надо выполнять. Управляющим?.. Господи, но это значило что-то раньше — что-то большое и гордое… а сейчас даже само слово «управляющий» прозвучало бессмысленно, когда он произнес его про себя. Быть управляющим — это почетное дело, только если человек может гордиться клеймом своего ранчо, гербом, которому служит. Но где же тогда потерял он эту гордость? Он вспомнил, как Фрум велел поджечь «Ассинибойн» и Эйб Коттрелл начал возражать, а Фрум сказал: «Все равно мы его сожжем». И лицо у него было каменное, и видно было, что на все ему наплевать, кроме собственного желания.
   В темноте стали видны постройки «Длинной Девятки». Лаудон слез с лошади, открыл ворота огороженного пастбища и дал людям сигнал загнать скот внутрь. В темноте в загоне были видны и другие лошади — те самые, которых возвратили после первого нападения на Замковую Излучину, те самые, о которых Фрум так и не собрался сообщить законным владельцам.
   Лаудон въехал во двор ранчо вместе со своими людьми. Тут было довольно много наездников, хотя и не столько, как в прошлый вечер; но все еще многие ребята с «Письменного Л», «Стропила С» и «К в рамке» болтались во дворе. Какого черта они не отправились назад по своим ранчо? Дело, ради которого их тут собрали, сделано. А потом Лаудон подумал, что общие воспоминания и общий стыд заставляют их жаться друг к другу.
   В доме были освещены почти все окна. Можно было подумать, что Фрум устроил что-то вроде праздника. Или это он просто потому, что сегодня уже не надо таиться в темноте? Наверное, там с ним Лэйтроп и Коттрелл, а может и Грейди Джоунз, он последние дни, кажется, больше времени проводит в хозяйском доме, чем в ковбойском бараке. Да нет, вот он, Грейди, здесь во дворе. Он стоял возле колодца, и Лаудон ощутил на себе его взгляд, взгляд такой напряженный, что Лаудон подумал — уж не дожидался ли он меня? Но Грейди ничего не сказал; просто стоял и смотрел.
   «А пошел он к черту», — подумал Лаудон.
   И Фрум пускай идет к черту тоже. Лаудон тяжело взобрался обратно в седло. Ему не хотелось видеть Фрума сегодня, ни для доклада, ни по какой иной причине, Пусть Текс Корбин расскажет хозяину все, что Фрум надо знать. Лаудон выехал со двора и направился к школе.
   Он ехал медленно. Уж больно много досталось его коню сегодня. Он ехал в темноте, пытаясь не потерять из виду школу. Через некоторое время въехал в школьный двор — и сам удивился, что попал сюда. Задремал он в седле, что ли? Он сошел с коня, оставил его стоять на месте, бросив поводья на землю, пошел вперед — и удивился второй раз. У здания стоял маленький фургон, запряженный парой. Он подошел ближе и увидел в фургоне кожаный сундучок. Ему был знаком этот сундучок — он сам привез его на «Длинную Девятку».
   Во двор упала полоса света — Элизабет открыла дверь.
   — Это я, — подал голос Лаудон.
   — Джесс, зайди сюда!
   Голос ее прозвучал напряженно и настойчиво. Он вошел в дом. Она закрыла за ним дверь, и он поглядел на нее при свете лампы. Вид у нее был больной. Он мотнул головой в сторону фургона.
   — Так ты уезжаешь?
   — Я только тебя ждала, — сказала она. — Если бы т не пришел в течение часа, я бы поехала на ранчо искать тебя.
   Он сказал:
   — Вчера вечером ты говорила, что тебе необходимо что-то знать о Фруме, знать твердо, наверняка. Теперь ты уже знаешь. В этом все дело?
   — Джесс, — сказала она, — сегодня они убили Клема.
   Он схватил ее за плечи и сильно встряхнул. Собственный голос показался ему диким ревом:
   — Что?! — не поверил он.
   Она ответила торопливо:
   — Тут проезжал Чарли Фуллер, он мне рассказал. Он ехал на ранчо, чтоб забрать свои вещи и убраться прочь. Даже не собирался ждать, пока выдадут получку. Он был вместе с Фрумом и Грейди Джоунзом, когда это случилось. Они собирались повесить Клема, но он начал драться. Джоунз застрелил его. Чарли напуган — до смерти напуган.
   — Повесить Клема? Господи, да за что?
   — Они сказали, что Клем воровал коров «Длинной Девятки» на мясо. Это значит, что он тоже скотокрад… Джесс, отпусти, мне больно…
   Он отпустил ее плечи. И стал неподвижно, уставившись на свои ладони. Боже, как он устал, так устал, что даже не может уловить смысл того, что она говорит. Фрум, Грейди Джоунз и Чарли Фуллер… Теперь он знал, куда они поехали из Крэгги-Пойнта, но это все пока оставалось бессмыслицей.
   — Клем, — пробормотал он. — Клем. Он в жизни ничего не украл! Нет, не в этом дело…
   Его начало трясти.
   — Чарли повторил мне, — продолжала она, — последнее, что сказал Клем: «Так значит, все же, это был не Айвз. Это был ты». Для Чарли в этих словах не было никакого смысла. Для меня — есть. Вот почему я попросила Чарли упаковать мой сундучок на ранчо и привезти сюда.
   — Да, — сказал он, — я тоже понимаю…
   И задумался. Фрум и Адди… Фрум и Адди… Айвз убран с дороги, значит, наступил черед Клема. Грейди Джоунз, обласканный в последнее время… Фрум взял его с собой, чтоб иметь при себе сильную руку на всякий случай. Ну, а Чарли Фуллера взяли, чтобы придать всему приличный вид, и без всякой угрозы для себя: в случае чего он бы против них двоих не устоял.
   И тут его охватил настоящий гнев, и это было первое реальное чувство, испытанное им за весь день. Усталость исчезла из его тела, оцепенение покинуло мысли. Он повернулся и двинулся к двери, но Элизабет схватила его за руку.
   — Нет, Джесс! — вскричала она. — Только не так! Пойми, я ведь именно поэтому тебя ждала! Я ведь за тебя боялась! Фрум сегодня сделал один шаг, и теперь собирается сделать второй. Кого ему надо опасаться? Какой человек станет мстить ему за Клема?
   — Я, — сказал он и высвободился из ее рук.
   — Джесс, не поступай так, как он! Ему придется заплатить за все, что он совершил, неважно, что он мой родственник. Но мы поедем в Майлс-Сити. Пойдем в Ассоциацию скотопромышленников и подадим жалобу.
   — Нет!
   Он шагнул за порог. Он слышал, что она зовет его, но захлопнул дверь за собой. Какое-то мгновение стоял в темноте; теперь его уже не трясло; его гнев обратился в жуткое, холодное спокойствие. Он прищурился, высматривая в темноте своего коня. Сделал шаг вперед ~ и волосы у него на затылке зашевелились. Не далее чем в десяти футах от себя он заметил неподвижный силуэт человека. Он узнал этого человека — Грейди Джоунз, который ждал его на ранчо, ждал и здесь. Элизабет правильно догадалась, чего теперь опасался Фрум и на какой шаг толкнет его это опасение.
   Несколько часов назад револьвер Грейди Джоунза был наготове. Он был наготове и сейчас. Понимая это, Лаудон попытался выхватить свой револьвер. Он увидел красный сноп пламени и услышал грохот чужого выстрела. Или это был грохот у него в голове? Ничего не видя перед собой, он вытянул руки. Пальцы схватили воздух, и он упал.

19. ПАРОХОД НА РЕКЕ

   Было что-то, что он должен был схватить и держать, но оно находилось за пределами досягаемости, где-то за границей его разума. Временами он страшно беспокоился и пытался искать в бесконечных пещерах тьмы. А потом превращался в человека, плывущего по спокойной реке; и тогда ему оставалось только лежать на спине в спокойной уверенности, что он найдет то, что от него ускользает. Он непрерывно повторял про себя свое имя — Джесс Лаудон, Джесс Лаудон, пытаясь, как утопающий за соломинку, схватиться за знакомые звуки. Хуже всего становилось, когда он ощущал, что лежит на твердом, и это твердое качалось и подпрыгивало. Он считал, что это фургон, но не мог с уверенностью сказать, действительно ли его везут по неровной дороге, или же это какие-то воспоминания.
   Очень нескоро он понял, что пытается отыскать. Это было имя. Если бы удалось поймать это имя, он бы смог зацепиться за него и держаться крепко. Он искал, шарил вокруг себя, преодолевая боль, острую, жгучую боль. Он пытался сопротивляться грубым рукам и раскаленному лезвию, но не мог и пальцем шевельнуть. С трудом, как в дымке, он увидел перед собой лицо, и подумал: «Грейди Джоунз!» Теперь он нашел это имя, и гнев пронизал его, острый и горячий, как лезвие. Он пытался вцепиться в бороду, нависшую над ним. Борода?.. Но Грейди Джоунз не носил бороды. Джоунза не было рядом, он не мог схватить и держать его. Но он сумел отыскать не только имя; он знал теперь, за чем охотился во тьме. Намерение. Он должен был убить Грейди Джоунза; да, и Питера Фрума. Он схватил это намерение, прижал к груди — и провалился в глубокий сон.
   Утром он проснулся. Он лежал, глядя на высокие стропила, и знал, что находится в амбаре. Пощупал рукой вокруг себя и обнаружил, что лежит на одеяле, постеленном поверх сена. Левое плечо казалось тяжелым. Он видел пыль, кружащуюся в луче света от окна… Окно оставалось вне поля зрения. Он почувствовал пальцы у себя на лбу и услышал, как Элизабет сказала: «Лихорадки нет». Он повернул голову. Она сидела рядом с ним, подогнув под себя ноги. Она выглядела похудевшей.
   Он хотел заговорить, но это оказалось ему не по силам. Он лежал неподвижно, слушал, и теперь начал различать звуки. Уличный шум — скрип тележных колес, удары каблуков по дощатому настилу, громкие приветствия — люди здоровались друг с другом. Наконец он спросил:
   — Крэгги-Пойнт?
   — Ты на сеновале в конюшне у Айка, — сказала Элизабет. — Как, сможешь чего-нибудь поесть?
   — Не знаю, — сказал он; и едва услышал свои слова. Наверное, он заснул снова…
   Он открыл глаза в сумерках, в мягких сумерках ран-него вечера, и почти сразу услышал шелест сена и увидел склоненное над ним лицо Элизабет.
   — Вот ты и проснулся, — сказала она. Дала ему воды. Немного пролилось на подбородок. Он поднял правую руку, чтобы вытереться, ощутил густую щетину на щеках и подбородке. Вздохнул и снова откинулся на одеяло, а потом вдруг его встревожило что-то, что надо было не упустить.
   — Клем, — сказал он, наконец. — Я хочу пойти на похороны Клема.
   — Его похоронили здесь, в Крэгги-Пойнте, — сказала она. — Позавчера.
   Он был расстроен — и немного озадачен. Ему казалось, что он был где-то далеко-далеко и долго-долго Он попытался припомнить хоть что-нибудь, что дало бы понятие о времени. Он перебирал в памяти все, что мог припомнить, вплоть до темного силуэта, ожидавшего его в школьном дворе, грохота револьвера и себя самого, падающего на землю. Еще он припомнил крик — это, должно быть, Элизабет бросилась во двор. А после этого — топот сапог убегающего Джоунза.