— Ты затащила меня в фургон, — наконец решил он.
   — Ну, ты мог двигаться сам, — сказала она, — Когда я подняла тебя на ноги, ты еще не впал в шок. Но все равно, до сих пор не знаю, как нам это удалось. Я была в панике, думала, что он вернется, но потом понадеялась, что он считает тебя мертвым. Я хотела гнать лошадей в город галопом, но не отважилась. Я тебя перевязала, как могла, в этой спешке… и я так боялась, что ты умрешь по дороге.
   Заскрипела лестница, ведущая на сеновал, и он увидел, как застыло лицо Элизабет и в глазах у нее блеснул страх. Он с усилием попытался опереться на локоть. Но тут в поле его зрения появился Айк Никобар и уставился на него сквозь заросли бакенбард.
   — Так как, Джесс, готов малость закусить?
   — Пожалуй, — сказал он.
   — Сейчас супчику принесу, — сказал Айк. — Похлебай, тогда в тебе кровь снова побежит бойчее.
   Лаудон вспомнил раскаленное лезвие.
   — Ты из меня вытащил пулю, Айк?
   — Ага, старым ножом для свежевания. А после заткнул дырку комком табака и обрывком конской попоны.
   Элизабет сказала:
   — Я не могла придумать, куда тебя везти, кроме как к Айку. — У нее дрогнул голос. — А когда добралась сюда, хотела поскакать в Бентон и привезти доктора. Но Айк сказал, что это слишком далеко. А кроме того, он боялся, что если я привезу доктора, то это выдаст, где ты спрятан. Он сказал, что рано или поздно снова появится Джоунз и будет тебя искать, просто для верности. В ту же самую ночь Айк отогнал фургон обратно на полдороги до «Длинной Девятки», а потом выпряг лошадей и отпустил на волю. А твоего коня спрятал.
   — Спасибо, Айк, — сказал Лаудон, но старик уже исчез. Странно, что он не слышал, как уходит Айк. Но Айк вскоре вернулся с горшком кипящего бульона. Лаудон попытался сесть, но у него не вышло. Элизабет накормила его с ложки. После этого он опять заснул.
   Проснулся он уже утром — и почувствовал какую-то тревогу. Чего-то не хватало. Элизабет не было рядом. Он смог приподняться, и тогда увидел ее. Она лежала на голом полу, вытянувшись, и глядела сквозь дырку от сучка вниз, в сарай. В руке у неё был револьвер. Он узнал этот револьвер. Это был не тот, что он дал ей, чтоб она держала его при себе в школе; это был его Собственный револьвер. Он попытался расслышать, говорит ли Айк с кем-то внизу. Но ничего не было слышно, только лошади возились в стойлах. Через некоторое время Элизабет поднялась с пола, повернулась, и увидела, что у него открыты глаза.
   — Грейди Джоунз, — сказала она.
   Он попытался подняться на ноги, но сил не было. Он разозлился на себя за эту слабость; ему хотелось браниться, или плакать, или и то и другое вместе. Подошла Элизабет и мягко уложила его обратно на одеяла. Он покорно лег.
   Вскоре на сеновал поднялся Айк. Элизабет поговорила с ним, и Айк исчез. Отсутствовал он больше часа, -потом появился, шепотом доложил что-то девушке и исчез снова.
   Лаудон раздраженно спросил:
   — Какого черта вы тут затеяли?
   — Грейди уехал из города, — объяснила Элизабет. — Он рыскал вокруг почти полдня, вопросов не задавал, просто высматривал… а сейчас уехал. Айк говорит, обратно на «Длинную Девятку».
   Ему стало тошно от злости. Он лежал, пытаясь унять в себе ярость, понимая, что не может тратить силы на злость. Пока — нет. В конце концов он заснул.
   Несколько дней он валялся, то задремывая, то просыпаясь. Обычно, когда он просыпался, рядом сидела Элизабет; иногда ее не было. От Айка он узнал, что она сняла номер в гостинице. Если кто-то с «Длинной Девятки» приедет к ней, она будет говорить, что ничего не слышала о Лаудоне.
   После этого он начал тревожиться за нее, думая, что Джоунз может заявиться к ней в гостиницу. Или Фрум. Он радовался, что у нее с собой его револьвер. Ему становилось хуже, когда он думал о Фруме. Он вспомнил, как однажды раздумывал, кто из них выше ростом — он или Фрум. Как же, черт побери, выше, когда валяешься тут пластом! Когда Элизабет уходила, его сжигало нетерпение; он научился отличать скрип лестницы, когда она поднималась наверх.
   Он обязан своей жизнью ее отваге, мужеству, ее здравому смыслу, который заставил, ее вспомнить об Айке и привезти его сюда. Он думал об этом много раз
   Снова и снова перебирал он в памяти все, что случилось. Он вспоминал, как двигалась на город ковбойская армия; вспоминал бой, вспоминал, как вешали бедлендеров и как он молил Бога, чтобы Джек Айвз держался мужественно. Но чаще всего он вспоминал, как отправился в тот вечер в школу, как услышал о смерти Клема и как вышел потом во двор навстречу беде.
   Черт побери, он все еще не может поверить, что Клем мертв, хотя и знает это. Мертв и похоронен. Ладно, он еще посчитается за Клема. Он знал это, когда лежал без сознания и когда страдал от боли; он сознавал это все
   яснее с каждым проходящим днем. Но он должен набраться сил — и он отдыхал, ел все, что приносили Айк и Элизабет, и всячески старался восстановить силы. Он делал это тайком, зная, что Айк и Элизабет встревожатся, когда откроют истинную цель его усилий.
   Временами, когда Элизабет уходила в гостиницу и он был уверен, что Айка нет в сарае, он пытался ходить. При первой попытке он упал, но на следующий день смог проковылять несколько шагов, а еще через день уже был в состоянии пройти весь сеновал и вернуться обратно к своей постели. Он двигался очень медленно; казалось, ему приходится заново учиться ходить с самого начала. Но после этого он крепко спал и радовался своим успехам как ребенок. Назавтра он прошел по сеновалу туда и обратно несколько раз.
   А на следующее утро после этого его разбудил пароходный свисток.
   Он был слегка удивлен. Он не ожидал, что в этом году еще будет пароход. Разве еще октябрь? Он попытался сосчитать, сколько дней прошло, но в памяти были провалы, а некоторые события он помнил, но не мог сказать, случились они в один и тот же день или в разные дни. Он полагал, что прошло дней девять-десять, как его сюда привезли, ну, тогда это означает последнюю неделю октября. Довольно поздно. Капитан этого парохода в одно прекрасное утро может обнаружить, что его судно сковано льдом.
   Айк возился внизу; было слышно, как старик скребет лопатой, расчищая проход в сарае. Потом Айк говорил с кем-то, и его собеседник тоже говорил; и тут Лаудону показалось, будто его коснулось что-то холодное.
   Второй голос принадлежал Фруму.
   Лаудон сел на постели. А потом, несмотря на возможный шум, рискнул добраться до дырки от сучка, которой пользовалась Элизабет. Он вглядывался изо всех сил, но не мог видеть ни одного из собеседников. Впрочем, разговор он теперь слышал яснее. Фрум возвращал Айку лошадь с двуколкой. Вроде бы кто-то из работников «Длинной Девятки» нанимал тележку недавно.
   Оба вышли из сарая.
   Первое, что подумал Лаудон в панике, было, что Фрум пришел сюда, разыскивая Элизабет, но он опомнился, когда понял, что Фрум просто оставляет в конюшне двуколку. Лаудон оглядел себя. Все эти дни он лежал одетый, только без сапог и ремня. Он натянул сапоги, нашел шляпу и стряхнул с нее сено. Начал искать свой револьвер, но потом вспомнил, что он у Элизабет. Подошел к лестнице и начал спускаться.
   Он двигался медленно, потому что голова сильно кружилась. А нетерпение гнало его. Теперь он начал догадываться, что привело Фрума в Пойнт. Фрум собирался сесть на пароход; он уезжал туда, где до него не доберешься. Надо захватить его раньше, чем он уберется прочь. Лаудон спустился вниз. В стойлах помахивали хвостами лошади, но людей видно не было. Айк, наверное, сейчас откатывает двуколку на тележный двор. Лаудон подумал об оружии. Может, покопаться у Айка, найти что-нибудь? Черт, времени нет…
   Он вышел на улицу. Солнце светит, небо над головой чистое; наверное, после полудня станет тепло, но сейчас в воздухе свежо. Он поглядел вдоль улицы налево и направо, заметил несколько горожан. Подумал, что вид у него сейчас неприглядный: сено на одежде, на левом плече рубашку оттопырила толстая повязка, а борода, небось, почти как у Айка. А, к черту это все!
   Он двинулся к пристани, увидел там толпящихся людей, а за ними — пароход. Прочитал название, написанное на рулевой рубке; «Аргус». Еще один неуклюже склепанный пароход для горных рек, родной брат «Красавицы прерий», со струёй пара и облаком дыма над двойной трубой. Лаудон попытался ускорить шаг. Ему казалось, что он плывет по воздуху, и он тряхнул головой, чтобы отогнать дурноту. Лишь бы как следует держаться на ногах! Толпа на пристани редела; он увидел несколько ящиков, доставленных из Форт-Бентона и выгруженных на берег. И ни следа Фрума. Палубные матросы отдавали швартовы. Наверху лоцман протянул руку к линьку свистка.
   Он заставил себя кое-как побежать. Выбежал на причал, протолкался между людьми и добрался до сходней, по которым вносили грузы на главную палубу. Кормовое колесо начало поворачиваться. Он вскочил на палубу, один из матросов подошел к нему и сказал:
   — Вам бы лучше сойти на берег, если не хотите уплыть с нами. Мы больше не можем тратить здесь время…
   Лаудон схватил его за грудь и оттолкнул в сторону. Пошатываясь, протолкался вперед и поднялся на машинную палубу. Его снова охватила дурнота, он остановился, крепко ухватившись за пиллерс 21, чтобы не упасть. Палубный настил у него под ногами задрожал, он посмотрел в сторону пристани и увидел между пароходом и причалом воду. Эта бурая полоса расширялась на глазах. Пароход выходил на курс. Ну что ж, он всегда сможет сойти на первой же дровяной пристани. Найдет где-нибудь лошадь и вернется в Крэгги-Пойнт. Такая ерунда не должна его сейчас волновать…
   Мимо прошел еще один матрос. Удивленно взглянул на Лаудона. Лаудон перевел на него взгляд.
   — Фрум здесь? — спросил он. — Где Фрум?
   — Я только что отнес его сундук, — сказал матрос. — Третья каюта внизу по этой стороне.
   Лаудон, все так же пошатываясь, двинулся вперед. Ему было тяжело идти по этой подрагивающей палубе, хотя он не мог вспомнить, чтобы когда-нибудь испытывал такие трудности на других пароходах. Черт, но он же слабый. Единственное, на чем он сейчас держится — это его твердое намерение…
   Он дошел до третьей двери. Он считал очень внимательно. Вытянул вперед руку и ухватился за косяк двери. Снова тряхнул головой, чтобы прояснить мысли. А потом всем телом ударил в дверь, почувствовал, что она подалась под его весом и ввалился в каюту.

20. ФРУМ

   Вечером накануне отъезда Питер Фрум ходил по комнатам хозяйского дома на ранчо «Длинная Девятка» и зажигал лампы. Он делал это машинально — пока вдруг не понял, чем занимается. Остановился и нахмурился. Подумал, что последнюю неделю или около того это стало у него привычкой — зажигать лампы. Но почему? Он был озадачен. Безусловно, в этом нет и тени трусости; просто надо же ему чем-то заняться в этом большом пустом Доме. Не раз, впрочем, он оставлял лампу гореть у постели на всю ночь и на рассвете замечал, что бледный огонек еще мигает. «Вы что, хотите весь этот чертов дом спалить?» — спрашивал Грейди Джоунз.
   Благодарение небесам, что сегодня Грейди здесь нет. Он страшно устал от Джоунза. Этот человек все еще пытался выяснить наверняка, умер Джесс Лаудон или жив, все еще он в этих краях или сбежал. На другой день после того Джоунз не нашел никаких следов Лаудона в Крэгги-Пойнте, заехал на ранчо, чтобы доложиться, перекусил что-то и отправился на поиски снова. Дурак неуклюжий! Почему он бросился наутек, когда Элизабет с криком выбежала из школы? Почему он не остался и не выяснил, живого человека или мертвеца Элизабет втащила в фургон и увезла? Довольно странно, что этот фургон потом нашли посреди дороги. На досках была кровь, но больше там не нашлось ничего, что могло бы прояснить загадку.
   А Элизабет?.. Она, по-видимому, уехала обратно в Огайо. Отправилась домой, полная ненависти к нему. И ничего он с этим не может поделать. Ну, можно считать, что он удачно избавился от нее. Ничего не видящая, ничего не понимающая — в точности таким же был ее отец…
   Он бродил по дому. Прошел на кухню, снял с печи кофейник, но тут же решил, что не хочет кофе. Открыл заднюю дверь, посмотрел на освещенный спальный барак, снова закрыл дверь. Прошел обратно в гостиную, взял с полки книгу, принялся листать страницы. Отложил книгу. В конце концов отправился в свою спальню, присел на край кровати и принялся стаскивать сапоги.
   Завтра придется встать рано. Надо взглянуть, когда по расписанию этот пароход должен прибыть в Крэгги-Пойнт. Он записал время на обороте старого конверта, после того, как Текс Корбин вернулся домой из Форт-Бентона — он там справлялся у капитана «Аргуса». Последний пароход в этом году, доложил Текс. Ну да, сейчас вода в ведрах покрывается по утрам тонким слоем льда.
   Самое время отправиться в Сент-Луис, в путешествие, которое он пообещал себе еще в начале осени. Больше всего ему мешали угоны скота. Впрочем, он чертовски здорово решил эту проблему. Теперь он снова может быть просто ранчером, думающим лишь о своем бизнесе. Надо бы не забыть положить в сундучок бухгалтерские книги. В одних носках он прошел в кабинет и взял книги. Провел рукой по клеенчатым переплетам. Были у него тут кой-какие цифры, от которых у этих сентлуисских банкиров глаза на лоб полезут.
   Он разделся и лег в постель. Может, к тому времени, когда он вернется следующей весной, некоторые кислые рожи приобретут нормальное выражение. Что это вдруг стряслось со всеми, что они застывают, как ледяные, стоит ему подойти ближе? Может, это из-за того, что он не пришел на похороны Клема Латчера? Он решил, что прийти туда будет проявлением самого дурного вкуса, но отправил Грейди Джоунза, чтоб разведал обстановку. Джоунз доложил, что и Эйб Коттрелл, и Бак Лэйтроп оба были там. Адди Латчер, — сказал он, — всю службу простояла как каменная, ни слова не проронила, ни слезинки.
   На следующий день команда «Стропило С» хоронила Шэда Синглтона на ранчо. Он отправился туда и обнаружил, что собрались люди со всей округи. Выразил свои соболезнования миссис Синглтон и троим ее детям, а потом стоял, молчаливый и печальный, пока разъездной проповедник закончил молитву и Шэда Синглтона опустили в землю. После этого нашел Бака Лэйтропа, подошел к нему, протянул руку и сказал:
   «Черный день для всех нас, Бак». Но Лэйтроп как будто не заметил его руки. Может быть, Бак был слишком ошеломлен и не видел ничего вокруг. Он отвернулся от Лэйтропа и отправился искать Эйба Коттрелла; но Эйб, забравшись в двуколку, сделал вид, что не слышит, когда Фрум окликнул его по имени.
   Хороши друзья! И Лэйтроп, и Коттрелл — да и Синглтон ведь тоже — с самого начала лета вертелись вокруг с головной болью из-за скотокрадства и бесконечно разглагольствовали, что они собираются сделать, но ни один из них не сделал первого шага! Это они оставили Питеру Фруму. Именно он отправился в Майлс-Сити и добился молчаливого одобрения со стороны Ассоциации скотопромышленников, а потом совершил первый набег на бедленды. Без него они и до сих пор сидели бы сложа руки. А теперь, когда дело сделано, они могут воротить от него рожи, потому что он был малость грубоват! Извините, вы что думали, это пикник будет?
   Да и его собственная команда из-за этого дела тоже ведет себя не особенно приветливо. На следующий день после облавы в Крэгги-Пойнте он назначил Грейди Джоунза управляющим, а парням из спального барака сказал только, что Джесс Лаудон пропал. Они не задали ни одного вопроса насчет исчезновения Джесса, как не спрашивали и о том, почему уехал Чарли Фуллер. Фрум был уверен, что никому не известно, как Грейди Джоунз выследил Джесса до самой школы и напал на него там, так что команда была угрюма вовсе не из-за каких-то подозрений. А пока Грейди отсутствовал почти всю прошлую неделю, Фрум велел Тексу Корбину временно быть за старшего. «Длинная Девятка» должна начать объезды завтра. Текса парни любили, и Фрум предполагал, что повышение Текса по службе их порадует; но стоило ему войти в барак, воцарялось мертвое молчание и атмосфера так сгущалась, что ее можно было бы нарезать ломтями.
   Надо будет после возвращения из Сент-Луиса устроить кой-какую прополку, — решил он. Нечего терпеть косые взгляды от людей, которые получают у тебя деньги.
   Он поглядел на лампу, горящую на тумбочке у кровати. Протянул руку, чтобы потушить ее, но не смог — и ограничился тем, что прикрутил фитиль. Он не мог гасить свет — в темноте перед ним возникли лица: лица Джека Айвза и остальных из Крэгги-Пойнта. Но чаще всего он видел Клема Латчера.
   Черт побери, он правильно сделал, что избавился от Клема. Он вспомнил, как в позапрошлую субботу сидел вечером на кухне с Грейди Джоунзом, и Грейди заметил между прочим, что не особенно доверяет Клему. Грейди сказал тогда, что каждый мелкий ранчер приворовывает чужих коров себе на мясо. Потом вернулся из бедлендов Клем, весь измотанный, и сообщил, что Айвз наплевал на ультиматум, Джоунз все время присматривался к Клему. Когда тот уехал, Джоунз спросил:
   — А что вы скажете, если я смогу доказать, что Латчер ворует коров «Длинной Девятки» на мясо?
   — Я этому не поверю.
   — Даже если я скажу вам, что видел, как он топил в Миссури коровью шкуру?
   — Черт побери, Грейди, этому человеку нет нужды воровать!
   Джоунз пожал плечами.
   — Пусть будет по-вашему.
   В ту ночь, отправившись спать, он долго думал о том что сказал Джоунз. Было поздно, потому что через час после того, как уехал Латчер, явился Шэд Синглтон, и они просидели вместе еще около часа, обсуждая план военных действий. У Питера Фрума была слишком забита голова, чтобы заниматься еще и обвинениями Джоунза. Но, может быть, есть все же что-то в этой истории с утопленной шкурой… Ведь то, что сказал Джоунз, — это все равно, что сказать, что Латчера надо поймать и уничтожить вместе с другими бедлендерами…
   У Грейди Джоунза нет причин желать смерти Клема Латчера. Как раз наоборот. Ведь Джоунз держал в своих руках Питера Фрума только потому, что знал о его первой ночной поездке на ранчо у реки, когда Клем был далеко отсюда. Со смертью Клема Фрум может ездить туда открыто; более того, ему не надо теперь терпеть наглость Грейди Джоунза. Джоунз достаточно сообразительный, чтобы понять это, так что не станет по-глупому швырять свой козырь. В этом Фрум был уверен.
   Но на следующий день он посмотрел на смерть Джека Айвза и тогда понял, что сделать дальше. Он велел Грейди Джоунзу и Чарли Фуллеру ехать вместе с ним, они направились к ранчо Латчера и встретили его по дороге.
   Самое противное, что со смертью Латчера он вовсе не освободился от Джоунза. Теперь он оказался в его власти больше, чем когда-либо раньше. Он не приказывал Джоунзу стрелять в Джесса Лаудона, но когда Джоунз потом описывал подробности стычки, он уже понимал, что смерть Лаудона была необходима для спасения его собственной шкуры — и, конечно, шкуры Джоунза. Теперь связь между ним и Джоунзом становилась все крепче и крепче. Как Джоунз ухитрялся быть таким дьявольски хитрым? Откуда он знал, когда оговаривал Клема, что, сбросив один козырь, получит другой, еще сильнее?
   Фрум перевернулся на другой бок. Ничего, Джоунз еще узнает, кто тут умный. С борта парохода Питер Фрум отправит письмо федеральному маршалу 22, в город Хелен. Он сообщит ему, что Клем Латчер был убит вовсе не по его приказу, и что есть человек по имени Чарли Фуллер, который может это все подтвердить. И попросит маршала поискать в списке разыскиваемых преступников человека, который соответствует описанию Грейди Джоунза…
   Он закрыл глаза. Он устал от этих мыслей. Он устал от «Длинной Девятки» и этих мест, от угроз надвигающейся зимы. Завтра он уже будет в пути; он даст себе время забыть — себе и другим, а потом, весной, он возвратится…
   Он проснулся с ощущением усталости и подавленности; возле кровати все еще горел бледный огонек. Он выкрутил фитиль, потому что было время предрассветной тьмы, серой и холодной. Он оделся и на ощупь добрел до кухни; пришел Сэм и приготовил ему завтрак. Когда он вышел во двор, рассвет едва окрасил небо на востоке, над бедлендами. Текс Корбин уже погрузил его сундук в двуколку и впряг лошадь. Сам он стоял рядом в ожидании.
   — Мне с вами поехать, а потом пригнать тележку? — спросил Корбин.
   — Нет нужды, — ответил Фрум. — Я оставлю ее в платной конюшне, а после кого-нибудь заберет при случае.
   — Ладно, — сказал Корбин.
   Фрум взобрался на сиденье, отмотал вожжи, закрученные вокруг кнутовища. Корбин уже шел в сторону спального барака. Не попрощался, не пожелал счастливого пути — ничего.
   Фрум выехал со двора.
   Он проехал мимо школы с первыми лучами солнца. Над трубой не было дымка, не было видно детишек. Придется поискать другого учителя; может, удастся нанять кого-нибудь в Сент-Луисе. Теперь, когда со скотокрадами покончено, на передний план могут выйти другие заботы. Он вспомнил свою давнюю мечту о школах, церквах и городах; попытался вызвать в себе былое воодушевление… Наверное, он все еще слишком усталый…
   На развилке дороги, откуда можно было направиться прямо в Крэгги-Пойнт, он свернул налево и к середине первой половины дня уже спускался по склону к ранчо Латчера.
   Он не думал об этом, пока не доехал до развилки. Он редко вспоминал об Адди в последнюю неделю, да и теперь не мог с уверенностью сказать, что чувствует к ней. Одна половина души вопила, что он не желает видеть ее больше, что, полностью овладев ею, он в ней больше не нуждается. Но другая половина все равно влекла его сюда. Ей тоже надо будет уехать из этих мест — искать новые лица и новые возможности. Он может оплатить ей каюту на пароходе, приняв все меры, чтобы какая-либо связь между ними не бросалась в глаза. Они будут осмотрительны, могут даже изобразить полное безразличие на всем пути до Сент-Луиса, если потребуется; а после этого их поглотит большой город. Представив это, он почувствовал дрожь в руках.
   Когда он въехал во двор, ранчо казалось таким же безлюдным, как и школа, но из трубы поднималась струйка дыма. Он спустился с двуколки и постучал в дверь, но никто не ответил. Он постоял, хмурясь. Позвал ее по имени. Его охватила тревога, он свернул за угол дома и подобрался к окну. Сложив руки щитком вокруг глаз, заглянул внутрь. Она лежала на кровати, полностью одетая. Она слышала, как он возится под окном, но и не взглянула в ту сторону. Лишь покачала головой. В лице ее не было никаких чувств, оно было пустым. Можно было бы подумать, что она мертвая, если бы не глаза; они смотрели на него, сквозь него, за него.
   — Адди! — позвал он.
   Она снова покачала головой. И перевернулась на другой бок, спиной к нему.
   Его охватил гнев; хватит уже с него людей, которые поворачиваются к нему спиной — в той или иной форме! Он вернулся к двери и рванул за ручку, но дверь была заперта изнутри на засов. Оглянулся на двуколку. Он потерял время, сделал такой крюк, чтобы заехать сюда…
   Он вскочил в двуколку, хлестнул лошадь и понесся вдоль берега к поселку. Скоро он добрался до того места, где они с Грейди Джоунзом и Чарли Фуллером повстречали Клема Латчера. И подумал: интересно, из-за чего Адди отказалась от него — из-за того, что случилось с Клемом, или из-за того, что случилось с Джеком Айвзом? Знать он, конечно, этого не мог, и все же не сомневался: это — из-за Клема.
   Он ехал дальше. Когда показался городок, пароход уже стоял у пристани. Он въехал на причал, велел матросу забрать его сундук, а потом поехал к платной конюшне. Там он не задержался, лишь объяснил старому Никобару, что надо сделать. Матрос предупредил его, что они скоро отчалят. Он поторопился обратно на пристань и взбежал по сходням. Поднялся по трапу наверх. Палубный матрос указал ему его каюту. Он вошел внутрь, закрыл за собой дверь и рухнул в кресло. Он чувствовал себя так, будто долго бежал.
   Наконец донесся свисток, и пароход задрожал. Его охватило чувство облегчения. Вот он и в пути! Он в пути! В голове промелькнула изумленная мысль: «Так вот что испытывает беглец!» Господи, но от кого же он бежит? От Бака Лэйтропа и Эйба Коттрелла? От Текса Корбина и все угрюмой команды? От Адди? Да кто они такие, что они значат на самом деле в его жизненных планах? Пешки, никчемные люди, приземленные и достойные лишь сожаления!
   К нему вернулась былая уверенность; он ведь сделал В только первый шаг! Он подумал о своем детстве в Огайо, о лагерях золотоискателей, о долгих поисках места для ранчо, которое пришлось бы ему по вкусу. Он думал о том, что ему удалось к этому времени создать в голой прерии. Господи Боже, да ведь все его достижения были лишь самыми первыми шагами на долгом, долгом пути, а все остальное пока лежит впереди — и полное осознание его силы, и все плоды его достижений…
   И тут дверь распахнулась и в каюту ввалился человек.
   Фрум вскочил на ноги, еще не узнав его, потому что Джесс Лаудон, ободранный, изможденный, заросший густой щетиной, был не тем человеком, которого он знал. Лаудон скорее походил на мертвеца, чем на живого человека; он был вынужден вытянуть руку и опереться на стену, но голос его был ясным и четким: