Зародыш, здоровый и крепкий, обещал благополучно родиться на свет. Ничего удивительного, если учесть происхождение его матери. Внешностью и нравом он, как и Андован, пойдет в Гвинофар. Рамирус сказал об этом королеве, и воспоминание об утраченном сыне прожгло ее пламенем любви и горя.
   Укрепив себя для дальнейших усилий, Рамирус заглянул в будущее мальчика. Потоки великих возможностей били навстречу, мешая видеть ясно. Что за странные образы! Ничего похожего ни на жизнь обычного человека, ни даже на извращенное существование магистра… можно подумать, этому ребенку суждено стать чем-то совершенно иным, столь могущественным, что обычные мерки будущего неприменимы к нему.
   Все это время Рамирус не переставал говорить – слова лились из его уст сами собой, без участия мысли.
   – Он не будет героем, но герой явится на свет с его помощью. Собственной его Силы никто не измерит, но он будет испытывать Силу других. Он будет служить Смерти, менять судьбы мира и вдохновлять людей на жертвы, ни о чем этом не ведая.
   Он открыл глаза. Гвинофар смотрела на него с неподдельным изумлением и немалым страхом. Он тоже был удивлен, хотя лучше скрывал свои чувства.
   – Я сам не знаю, что все это значит, моя королева… знаю только, что это правда.
   Прежде чем она успела что-то сказать, он увидел в небе что-то темное, стремительно летящее к ним. Сделав ей знак молчать и заострив все чувства с помощью магии, он сосредоточился на неизвестном явлении.
   – Что это, Рамирус?
   – Сон твой – стало быть, это видение порождает либо твой дух, либо его… Скажи мне сама.
   Тьма надвигалась, распадаясь на отдельные крылатые фигуры, летящие клином, как птицы – но это были не птицы. Крылья у них были не такие, летели они не так, и чувствовалось в них что-то… скверное. Рамирус ощущал это нутром, как будто глотнул яду, который надо без промедления извергнуть вон. Ужас накатил на него, и шел этот ужас от летучих тварей: никакие другие существа на свете не могли бы вызвать в нем подобного чувства. Ему захотелось бежать, но он даже шелохнуться не мог – хватило его лишь на то, чтобы обнять за плечи прижавшуюся к нему Гвинофар. Зловещие летуны приковали его к месту, и вся его магия не могла этому помешать.
   Что за дьявол!
   Огромные, неизмеримо длинные крылья закручивали тучи воронками. Льдисто сверкнув в случайном луче, летуны вновь уходили во тьму. Дождь из вспоротых туч шел за ними сплошной стеной – Рамирус слышал, как он стучит по земле. Оказаться в тени их крыльев значило умереть. Он знал это так же верно, как заяц знает опасность, несомую тенью ястреба, но не мог ни бежать, ни хотя бы защититься от них. Одно их присутствие обратило его в камень.
   Гвинофар закричала. Это был не просто крик, а исполненный муки вой – как у животного, которое хищники рвут на части. Рамирус еще крепче сжал ее плечи и невероятным усилием внушил ей и себе, что все это, каким бы ужасным оно ни казалось, происходит не наяву.
   – Это твой сон, – прошептал магистр. – Управляй же им.
   Она кивнула, закрыв глаза, и дрожь пронизала все ее тело – она пыталась прогнать чудовищ, отказать им в существовании. Но это не помогло. Тень крыльев надвинулась совсем близко, и Рамирус пришел ей на выручку. Он не желал знать, что может случиться дальше, пусть даже во сне.
   Быть может, это икеты из древних преданий? Неужто они и в жизни были такими же страшными и с той же легкостью могли побороть магистра? Мысль эта обдавала холодом… но и вполовину не так, как следующий вопрос: что делают эти существа, давно вымершие, во сне королевы Гвинофар?
   Вожак клина с воплем, от которого содрогнулся самый воздух, внезапно поворотил назад. Остальные последовали за ним, такими же криками изливая свою злобу против Силы, не пускавшей их дальше. Черный смерч, поднятый их крыльями, прошел по земле у самого круга камней и тут же пропал. Вскоре вся стая скрылась за тучами. Рамирус испустил вздох облегчения и разжал пальцы, мертвой хваткой вцепившиеся в плечо Гвинофар. Просвет в тучах окрасился кровью заката, как будто чудовища, пролетая, ранили само небо.
   Гвинофар с трепетом посмотрела на него. Выражают ли его глаза тот же страх, который он видит у нее на лице? Страх скрыть труднее всего.
   – Пожиратели душ, – прошептала она.
   – Да, по всей видимости. – Воздух странно посвежел, как будто после грозы. – Не могу сказать наверняка, потому что никогда их не видел.
   – Барды в наших краях поют, что в конце Темных Веков они заполоняли небо так, что солнца не было видно. Люди, попавшие в их тень, каменели и не могли спастись бегством.
   Рамирус заставил себя говорить привычным голосом, ровным и властным.
   – В песнях бардов должна быть какая-то доля правды, но и преувеличений у них немало. Если цель Заступников – защитить человека от этих тварей, зачем они тогда поощряют россказни, которые заставляют людей ужасаться при мысли, что те вернутся?
   – И это все, что ты можешь сказать? – пристально глядя, спросила Гвинофар.
   – Последних икетов перебили тысячу лет назад, королева. С тех пор небеса свободны от них. Останься в живых хоть один, разве мы бы не знали об этом? Всех, кто кормился душами, выследили и истребили сразу же после Великой войны. Будь по-иному, мы до сих пор оставались бы варварами, и Второй Век Королей никогда не настал бы.
   – Мой народ верит, что когда-нибудь они вернутся, – помолчав, сказала она. – Ты ведь знаешь.
   – Знаю, – подтвердил он.
   – Дантен нас презирает за это. Говорит, что Заступники выдумали такие басни, чтобы захватить власть, а потом позабыли и сами поверили в свою ложь.
   – Дантен просто глуп, – потемнел Рамирус.
   – Что, если этот сон вещий?
   – Не знаю, королева. Будем пока надеяться, что он самый обыкновенный. Тебе рассказывали об этих созданиях с младенческих лет, и они вполне могли воплотиться в твоих страшных снах. Их мог также вызвать разговор о судьбе твоего сына – он ведь тоже наполовину Заступник.
   – Вот таким же с год назад было небо на Севере, – глядя на кровавый горизонт, сказала она. – Рес писал мне об этом. Многие сочли это дурным предзнаменованием, но ничего не случилось, и небо опять стало прежним. Но несколько месяцев сряду оно будто истекало кровью, и ничего страшней и прекрасней тогдашних закатов мой брат не видел.
   – Да, помню, – кивнул Рамирус. – Небо действительно изменило цвет, хотя и не до такой степени. К полному восторгу ведьм и гадалок. Они разбогатели, предсказывая всякие ужасы богатым и легковерным.
   – А магистры? Что говорили они?
   – Они отнесли это явление к области естественных. Бывает, что море местами тоже краснеет – из-за разрастания особого вида водорослей. Нечто подобное могло случиться и в небе, но Север далек, и причину мы определить не смогли.
   – Иными словами, это пришло с той стороны Гнева. Рамирус молча кивнул.
   – Ты веришь, что там в самом деле есть что-то? И оно, по преданию, как-то связано с нами? – Гвинофар не смотрела ему в глаза, боясь увидеть в них подтверждение своего страха. – Что ты думаешь о моем роде, Рамирус? Я никогда не спрашивала тебя об этом прямо… но теперь, после этих знамений, я должна знать. Дантен презирает наши верования, Костас слушал меня так, словно я рассказывала ему детские сказочки, – но ты никогда надо мной не смеялся. Ты спрашивал меня о моих предках и серьезно выслушивал мои ответы.
   «Я для того и хлопотал о твоем приезде сюда, моя королева, чтобы все это узнать. Плохим я был бы учеником, если б смеялся над твоими уроками».
   – Вы наделены необычайными свойствами, но ни ведьм, ни магистров среди вас нет и никогда не было. Такое сочетание… интригует. Я не солгал Дантену, заверив его, что ты не ведьма: ты не управляешь своим душевным огнем, даже вовсе о нем не знаешь, как я догадываюсь. Но если икеты, как говорит предание, в самом деле вернутся, могут произойти перемены.
   – Значит, ты веришь, что боги в тот день наделили нас своими дарами.
   – Или просто из колдовского войска, вышедшего на последнюю битву, уцелело достаточно ведьм, чтобы основать совершенно особое племя. Потомки унаследовали их тайную силу, но не способность ею управлять. Не считая деторождения, которым ваши женщины, видимо, распоряжаются по собственной воле. Но ты сама говорила мне, что понятия не имеешь об этом.
   Она не хотела спрашивать, но теперь ей представился слишком удобный случай.
   – Ты имел хоть какое-то отношение к рождению моих детей? – Она старалась говорить твердо, но это ей не совсем удалось. – Дантен обвинил меня в том, что я прибегла к твоей помощи.
   – Заступнице не нужна ничья помощь, чтобы зачинать и рожать детей, – с полной искренностью ответил Рамирус. – Только дурак может думать иначе.
   Гвинофар залилась краской.
   – Ну что ж… тебя ждут дела, королева, а меня – некоторые вещи, требующие рассмотрения.
   – Пожиратели душ. Он кивнул:
   – Я разберусь, вещий это был сон или нет.
   – И расскажешь мне о том, что узнал?
   Он помедлил. Зачем непременно говорить правду? Можно просто ответить «да», как она хочет.
   – Скажу, что смогу, – пообещал он. Ровно столько, чем он как магистр сочтет нужным поделиться.
   Он протянул ей руку. Продетый в кольцо шелковый шарф, смятый Рамирусом в кулаке при появлении страшных созданий, теперь расправлялся, как крылья только что появившейся на свет бабочки.
   – Я не могу вернуть тебе это сейчас. Настоящий перстень находится за тысячу миль отсюда, там же, где мое тело.
   – Сохрани его, – попросила она. – Вдруг ты мне снова понадобишься. Или… – в ее светлых глазах сверкнул огонек, – или я тебе.
   – Надеюсь, этого никогда не случится, Заступница. Ради нас обоих надеюсь.
   Ему следовало предупредить ее еще кое о чем. Но она опять приложила руку к животу, и лицо ее осветилось – она думала о будущем сыне, таком же, как любимый ее Андован. Увидев это, Рамирус промолчал. Пусть насладится мгновением. Не станет он добавлять к ее страхам новые.
   Пока в этом нет нужды – будем надеяться, что такая нужда и впредь не настанет.

Глава 27

   В башне без дверей на простом дубовом столе лежало тело.
   – Где ее нашли?
   Женщина несколько дней пробыла в реке. Лицо съели рыбы, нескольких пальцев недоставало. Синее платье из плотного шелка уцелело, только золотой позумент у ворота был оторван, и в дырах копошились крохотные рачки.
   Колдовской саван сдерживал запах – без этого в комнате нельзя было бы оставаться.
   – На реке, в нескольких милях выше города. Один из моих людей услышал об этом и привез труп сюда. Платье – то самое, что было на ней в тот вечер, – сказал Тирстан.
   Синий шелк, испачканный грязью и кровью, все же сохранил свой первоначальный цвет.
   – Драгоценности, надо думать, похищены?
   – Можно не сомневаться. Хорошо, что воры не закопали ее, чтобы скрыть следы.
   – Точно ли это… как ее там звали… Сидера? – спросил магистр Канет.
   – Никаких живых следов в теле не осталось, – пожал плечами Тирстан. – Платье, похоже, ее – по крайней мере и оно, и труп откликаются одинаково. Видимо, это она.
   – Как она умерла? – осведомился Тамил.
   – Упала откуда-то, сломав несколько костей, и утонула. Очень похоже на самоубийство, хотя о подробностях пока трудно судить. Мне думается, она бросилась с утесов к северу от Тоннарда на камни внизу, и река унесла ее.
   – На теле имеются чары, – заметил Тамил.
   Двое других, прищурясь, насторожили свои колдовские чувства. Тирстан тихо выругался – осадок, о котором говорил Тамил, был так слаб, что его обнаружение потребовало недюжинного мастерства.
   – Ее убили не они, – сказал наконец он.
   – Да, но они могли побудить ее покончить с собой.
   – Ты хочешь сказать, что на самоубийство ее толкнул кто-то из нас? – вскричал пораженный Канет.
   – Может статься.
   – Уж не твой ли таинственный магистр? – посмотрел на Тамила Тирстан.
   Темные глаза Тамила, прикрытые пергаментными старческими веками, встретили его взгляд не мигая.
   – Теперь это представляется весьма вероятным, не так ли? Она избежала нашего правосудия, но дома ее ждал еще более суровый судья.
   – Упала с высоты и разбилась, – задумчиво произнес Канет. – В этом есть некая справедливость, верно?
   – Ее хозяин подчиняется тому же Закону, что и мы. То, что она сделала в башне Саврези, – оскорбление всему нашему братству, – указал Тамил.
   – Теперь она поплатилась за это, – вздохнул Тирстан. – А смертных мы позабавили казнью Рави. Будем считать дело закрытым?
   – Мы так и не узнали, кто был ее хозяин, – засомневался Тамил.
   – Думаю, это он отправил нам тело вниз по реке, – вставил Канет. – Принес свои извинения, так сказать.
   Старческие глаза уставились на него.
   – Значит, где-то есть магистр, использовавший смертную, чтобы проникнуть в наш город. Заславший к нам шпионку. Чего он хочет? Разорить наших покровителей, отнять то, что принадлежит нам по праву?
   – Это не противоречит Закону, – возразил Канет.
   – Верно, – поддержал его Тирстан. – И даже весьма хитроумно.
   – Однако, – добавил Канет, – если ты хочешь поискать его за пределами Гансунга – сделай милость, ищи. Мы с Тирстаном позаботимся о городе, пока тебя не будет.
   Тирстан, видя, как разозлился Тамил, старательно скрыл улыбку.
   Канет, бормоча заклинания, провел рукой над покойницей. Мертвое тело содрогнулось, и из него полилась вода – сперва струйками, потом бурным ручьем. Когда потоп прекратился, на столе осталась лишь пригоршня пепла.
   Тирстан убрал магическую оболочку, и ветерок из окна быстро рассеял смрад. Тамил жестом усилил ветер, и тот, подхватив пепел, унес его прочь.
   – Все как будто? – спросил он.
   Миг спустя от башни в разные стороны разлетелись три большие птицы. Если кто-то из смертных и обратил на это внимание, то промолчал.
 
   В лесу, на тщательно расчищенном месте, горел костер.
   Посмотрев на пламя, Камала достала из кожаного кошелька под плащом горсть драгоценностей: звездчатые сапфиры, кубические алмазы, золотую брошь с речным жемчугом.
   Какой-то миг она колебалась. Выросшие в бедности не привыкли разбрасываться добром. Может, оставить это себе? Хотя бы на память?
   Нет, слишком опасно. Она их надевала в тот вечер – пользовалась магией, пока они были на ней. На них ее с Рави отпечаток. Платье – другое дело. Она так пропитала его кровью и смертью принесенной в жертву крестьянки, что почти полностью стерла собственные следы. Драгоценности такой обработке не поддаются.
   Самоубийство, впрочем, было самое настоящее. Они должны были это увидеть, осмотрев тело. Но если она не избавится от драгоценностей, все ее усилия пропадут впустую.
   Шепча заклинания, Камала зажала их в руке. Когда она разжала горсть, там остался только песок. Она высыпала его в огонь и приняла меры, чтобы он сгорел без остатка. Пепел угасшего вскоре костра ничем не отличался от пепла любого другого кострища.
   Угли остыли, и лишь тогда Камала ушла, оставив позади город своего детства.

Глава 28

   – Добро пожаловать, учитель.
   Коливар откинул с глаз растрепавшиеся от ветра волосы и оглядел место, выбранное его бывшим учеником для встречи. С одной стороны холма, где они оба стояли, высился гранитный северный кряж: внизу густой сосняк, вверху сверкающие снежные шапки. С другой стороны, в речной долине, притулился небольшой городок. Маленькие окошки, изобилие печных труб и крутые скаты крыш говорили о том, что снег и холод здесь частые гости. Коливар знал, однако, что это еще не самый дальний север. За городом лежит местность, где, как говорят, способны выжить одни только магистры и ведьмы.
   Он с трудом отогнал от себя эту мысль. Слишком многое связано у него с этим краем, в том числе и то, о чем он дал зарок не вспоминать никогда. В долгой жизни магистра такие зароки нелегко исполнять. Через несколько веков перегородки памяти истончаются, и одни воспоминания просачиваются к другим.
   Порой это бывает опасно.
   Коливар вдохнул холодный, освежающий воздух и вернул себя из прошлого в настоящее.
   – Ты сказал, что дело важное, Сула. Не ко всякому я отправился бы на другой конец света, но ты никогда не тратил моего времени попусту, и я решил в твою пользу.
   – Вы оказываете мне великую честь, учитель. Коливар, махнув рукой, прервал его дифирамбы.
   – Я уже перестал им быть.
   Сула не стал возражать, но остался при своем мнении. Один из немногих учеников Коливара, он так до конца и не принял правила, согласно которому бывший наставник становится не союзником, а соперником нового магистра. Коливар старался держать его на расстоянии, чтобы помочь ему усвоить этот последний урок, но преданность Сулы, надо признаться, казалась ему интригующей. Чувства такого рода редко переживают Переход, а последующее погружение в магистерскую политику убивает их окончательно. Сула – редкостное явление.
   «Политика бессмертных… После нескольких веков жизни ты начинаешь причислять себя к богам древности, которые, согласно мифам, вечно ссорились, дрались и обманывали друг друга, как дурно воспитанные дети. Разве может обыкновенный человек быть выше их? Твои родные и все, кого ты любил, давно умерли, взлелеянные тобой замыслы сверкнули на миг и пропали во мгле времен… тебе остаются лишь равно бессмертные, равно могущественные и равно скучающие».
   Любой другой учитель, помимо Коливара, рассматривал бы верность Сулы как слабость и воспользовался бы ею в своих интересах, разгромив Сулу напрочь в первые же столетия. Но Коливар был не столь кровожаден, и его забавляло, что Сула со своим идеализмом столь долго остается нетронутым. Ставить ему палки в колеса, как это заведено у магистров, – плохая награда за столь редкий дар.
   – Ты хотел показать мне какого-то мальчика?
   Сула, белокурый и светлокожий, как северянин, кивнул. Сила его мускулов противоречила магистерской традиции. Он, конечно, волен выглядеть как угодно, но его былая внешность нравилась Коливару больше. Еще одна странность молодого магистра.
   – Он в городе, – кивнул Сула. – Привести вас к нему легче, чем тащить его сюда.
   – Хорошо, веди.
   Коливар отметил, что Сула не носит черное. Здесь в этом не было нужды. На таком холоде только чародей, владеющий жаром души, мог ходить без верхней одежды, что Сула и делал, – но отсутствие магической черноты как-то сбивало с толку.
   Сула привел его к одному из самых больших в долине домов и постучался. Случайный прохожий оглянулся на стук, увидел, кто стоит у дверей, и поклонился так поспешно, что едва не упал.
   «Как быстро они приучаются оказывать уважение тем, кто питается их жизнями!»
   Дверь открыла краснощекая женщина с поварешкой в руке, явно недовольная тем, что ее оторвали от стряпни.
   – Чего надо? Ох, простите, мой господин, – засуетилась она, увидев, кто перед ней, – сразу-то не признала. И с вами еще один мастер! Милости просим.
   Присыпанные пеплом угли очага поддерживали тепло в доме. С кухни пахло корицей, мускатным орехом, горячим хлебом.
   – Вы, надеюсь, не долго ждали у двери? Никогда бы не простила себе, что заставила ждать магистра. – Она старалась смотреть только на Сулу, пока он не представил ей Коливара – местный обычай, должно быть, – но любопытства скрыть не могла, и ярко-голубые глаза в сетке морщин, прочерченных годами и тяжелой работой, все время украдкой поглядывали на незнакомца.
   – Совсем недолго, мать. – В слове, которым назвал ее Сула, Коливар усмотрел нечто вроде официального обращения. – Надеюсь в свою очередь, что мы тебя не побеспокоили.
   – Какое там беспокойство, что вы. Я только что вынула хлеб из печи, если желаете…
   – Это Коливар, королевский магистр из Аншасы.
   – О… какая честь для меня! – широко распахнула глаза хозяйка. – Отведайте же моего хлеба-соли. Муж работает, а то бы я и его позвала, и дети тоже кто где… не знаю, как и принять-то таких почетных гостей. Домишко у нас убогий, и стол не накрыт. – Морщины на ее озабоченном лице стали еще заметнее. – Как же вы могли привести такую особу, не предупредив меня, магистр Сула?
   Тот улыбнулся с искренней теплотой, но видно было, что цель их прихода не располагает к любезности.
   – Дом твой всем хорош, тетушка Талли, но пришли мы не ради застолья. – Он посмотрел на закрытые двери, ведущие в глубину дома. – Я хочу показать магистру Коливару мальчика, если ты не против.
   Улыбку и румянец точно стерли с ее лица. Опомнившись, она принужденно заулыбалась снова, но бледность осталась.
   – Ну конечно, господа. Как прикажете. – Она вытерла испачканные мукой руки о передник и достала откуда-то ключ. – Может, вы ему чем поможете. Мы пытались, боги свидетели. И я, и муж, а он и в лучшие-то времена нетерпелив был…
   Понимая, что она говорит все это скорее для себя самой, чем для них, Коливар молча последовал за ней к узкой дверце.
   – Мы бы охотно держали его наверху, – продолжала она, вставляя ключ в замок, – но он так и норовит вырваться, поэтому либо здесь, либо в чулане. Или пристроить ему комнатку без окон, но тут уж муж ни в какую…
   Она открыла дверь. Внутри начиналась лестница в подпол. Снизу пахло сырой землей, но и только – погреб, что бы там ни находилось, содержался в чистоте. Землей – и чем-то еще, что Коливар распознал не сразу. Обычно этот запах не слышен за множеством других, но здесь он явственно поднимался из глубины им навстречу.
   Страх.
   Коливар посмотрел на Сулу. Тот, угрюмо кивнув, первым направился вниз. Коливар последовал за ним. Женщина пробормотала, что она тоже пошла бы, да вот тесто поднимается, и за печью присмотреть надо. Она тоже чего-то боялась, но это выдавал скорей ее голос, нежели запах.
   – Это опасно? – спросил Коливар на родном языке Сулы, непонятном для местных жителей.
   – Не для нас. По крайней мере – пока.
   Внизу хранились припасы, раньше, видимо, занимавшие весь подвал – на это указывала пыль и свободные от нее участки. Теперь ящики и мешки сдвинули, расчистив небольшой закуток. Там стояла койка с чистыми, но потертыми одеялами. Рядом ночной горшок и столик с едой, до которой так и не дотронулись. Все внимание Коливара, однако, притянуло к себе существо, которое, поскуливая от ужаса, забилось под одеяло.
   – Все хорошо, – заговорил Сула на северном диалекте, который знал когда-то и Коливар. – Мы твои друзья. Вылезай, не бойся.
   Ответа не последовало. Магистр поплоше сейчас мог бы прибегнуть к магии, но Сула, ученик Коливара, приберегал магию для крайнего случая. Груда одеял и в самом деле скоро зашевелилась. Наружу высунулась грязная, с обломанными ногтями ручонка, а следом показался и весь мальчик – бледный, дрожащий, обезумевший от ужаса.
   – Вот и умница. Видишь? Ничего страшного. – Сула присел на край койки.
   Коливар думал, что мальчик сейчас спрячется снова, но тот, видимо, не боялся людей. Его глаза бегали по комнате, отыскивая в сумраке что-то другое. Убедившись, что ничего такого здесь нет, он чуть-чуть успокоился и посмотрел на пришедших.
   Эти глаза, такие ясные и невинные, состарились на пару веков от того, что им довелось увидеть.
   – Нету их? – прошептал он.
   – Нету, – заверил Сула. – Они сюда не войдут, ты же знаешь. Матушка Талли об этом позаботилась.
   Медленный кивок, которым ответил мальчик, надрывал сердце.
   – Я привел к тебе моего друга. Его зовут Коливар. Недетские глаза оглядели черноволосого магистра.
   – Познакомьтесь, Коливар, это Кайден.
   – Очень приятно, – кивнул Коливар, а мальчик не сказал ничего.
   – Я ему говорил, какой ты храбрый, – продолжал Сула. Слеза скатилась по щеке мальчика поверх других полосок засохшей соли.
   – Нет, не храбрый. Я убежал.
   – Кайден… – Коливар хотел протянуть ему руку, но ребенок забился в угол, натягивая на себя одеяло. Магистр замер, не опуская руки, заглянул Кайдену в глаза и сказал тихо: – Спи.
   Измученные глаза закрылись, лицо со следами слез стало спокойнее. Судорожно сжатые пальцы ослабили хватку, но одеяла все же не отпустили.
   – Ничего полезного он не скажет, – задумчиво произнес Коливар, – это ясно.
   – Разум покинул его, – кивнул Сула. – Того, что он бормочет порой, хватило, чтобы к нему вызвали меня… но большей частью он ведет себя так, как теперь.
   Коливар задержал дыхание, собирая атру. Она отозвалась не сразу – консорт, видимо, был уже почти при смерти и силы его иссякали. «Надо будет это учесть, – подумал магистр, – чтобы смена консортов не застала меня в неудобное время».
   Пока, однако, атры было достаточно. Коливар окутал ею мальчика и велел показать, чего тот боится.
   Волшебное зеркало сгущалось медленно, как туман. Когда оно застыло перед глазами ребенка, в нем стали мелькать обрывки каких-то картин. Нечистоты, дохлые мухи, крысы, сидящие за столом мертвецы… Но вот изображение сделалось четким – казалось, его можно потрогать руками.
   Что-то черное, с пурпурно-голубыми бликами на туловище и крыльях, висело в воздухе. Оно походило на стрекозу, но не было ею.
   Сула, ахнув, шарахнулся прочь и начертал над грудью святое знамение.
   – Это… то, что я думаю? – Не слыша ответа, он взглянул на Коливара. Такого лица у своего учителя он не видел ни разу. Тот смотрел так, словно ему вспомнилось нечто ужасное.
   Вернувшись усилием воли к Суле и мальчику, Коливар помолчал еще и сказал: