Ганн Джеймс. Поворот винта

сказок, не замечталась ли над ней? Нет, это был только больший старинный
дом, некрасивый, но удобный, воплощавший некоторые черты более древнего
здания, наполовину перестроенного и наполовину использованного, где, как я
воображала, мы чуть не затерялись, словно горстка пассажиров на большом
дрейфующем корабле. И, самое странное, - у руля была я!

II

Это стало мне ясно, когда двумя днями позже я ехала вместе с Флорой
встречать "нашего маленького джентльмена", как назвала его миссис Гроуз; и
тем яснее, что меня глубоко взволновал случай, произошедший на второй вечер
после моего приезда. Первый день, как я уже говорила, в общем скорее
успокоил меня, но мне пришлось еще увидеть, как он закончился мрачным
предзнаменованием. Вечером в почтовой сумке, - а почта пришла поздно, -
оказалось письмо для меня, написанное рукой моего патрона; оно состояло
всего из нескольких слов и включало другое, адресованное ему самому, с еще
не сломанной печатью. "Это, кажется, письмо от начальника школы, а он ужасно
скучный тип. Прочтите, пожалуйста, и договоритесь с ним; но смотрите, не
пишите мне ни слова, я уезжаю!" Я сломала печать с усилием, тем большим, что
очень долго не могла на это решиться, наконец взяла невскрытое послание к
себе в комнату и принялась за него только перед сном. А лучше было бы не
трогать его до утра - оно принесло мне вторую бессонную ночь. На следующий
день я была в полном отчаянии, не зная, с кем посоветоваться, и под конец
оно одолело меня настолько, что я решила открыться хоть миссис Гроуз.
- Что это значит? Мальчика исключили из школы.
Она бросила на меня взгляд, который мне запомнился сразу, потом, словно
спохватившись, сделала попытку отвести глаза в сторону.
- Но ведь их всех?..
- Распускают но домам - да. Но только на каникулы. А Майлса просят не
возвращаться совсем.
Она заметно покраснела под моим пристальным взглядом.
- Не хотят брать его обратно?
- Решительно отказываются.
Она стояла отвернувшись, но тут подняла глаза, и я увидела, что они
полны слез.
- Что же такое он сделал?
Я сначала колебалась, потом решила, что лучше всего просто отдать ей
письмо в руки, однако это только заставило ее, не взяв письма, убрать руки
за спину. Она грустно покачала головой.
- Не про меня писано, мисс.
Моя советчица не умела читать! Я поморщилась, смягчила, как могла, свой
промах и развернула письмо, чтобы прочитать его миссис Гроуз, но, не
решившись, снова сложила его и сунула в карман.
- Он и правда плохо себя ведет? - Слезы все стояли в ее глазах. - Эти
господа так говорят?
- В подробности они не вдаются. Они только выразили сожаление, что не
имеют возможности держать его в школе. Это может значить лишь одно...
Миссис Гроуз слушала в немом волнении; она не осмелилась спросить меня,
что именно это может значить, и потому, немного помолчав, я продолжала, хотя
бы для того, чтобы уяснить дело самой себе с помощью присутствия миссис
Гроуз.
- Что он портит других детей.
Тут она вся вспыхнула, с той быстротой перехода, какая свойственна
простым людям:
- Майлс! Это он-то портит?!
На меня хлынуло такое море доверия, что, хотя я еще не видела ребенка,
самые мои страхи показались мне сущей нелепостью. Чтобы моя приятельница
поняла меня лучше, чтобы ближе подойти к ней, я откликнулась на ее слова
саркастическим тоном:
- Своих сверстников, бедных невинных крошек!
- Ужасы какие! - воскликнула миссис Гроуз. - Ну можно ли говорить такие
бессердечные слова! Ведь ему и десяти лет еще нет!
- Да, да. Это просто немыслимо.
Она явно обрадовалась такому суждению.
- Вы сначала поглядите на него, мисс. А потом уж - поверите!
Мне нетерпеливо захотелось сию минуту его увидеть: так зарождалось
любопытство, которое в ближайшие часы должно было углубиться до страдания.
Насколько я могла судить, миссис Гроуз понимала, какое впечатление она
произвела, и твердо направляла меня к своей цели.
- Еще бы вы и про маленькую леди тому же поверили! Вы только взгляните
на нее, господь с ней!
Я обернулась и увидела, что Флора, которую за десять минут до того я
оставила в детской перед чистым листом бумаги, карандашом и прописью с
хорошенькими круглыми О, теперь появилась перед нами в открытых дверях. Она
по-своему, по-детски, выражала крайнюю отрешенность от надоедливых уроков,
однако глядела на меня с тем светлым детским выражением, которое говорило,
что одна только зарождающаяся привязанность к моей особе заставляет ее
неотступно ходить за мной по пятам. Мне же не нужно было ничего другого,
чтобы почувствовать всю силу сравнения миссис Гроуз, и, заключив в объятия
мою воспитанницу, я покрыла ее личико поцелуями, в которых слышался отзвук
рыданий, искупающих мою вину.
Тем не менее весь остальной день я искала случая подойти к моей
подруге, особенно потому, что к вечеру мне начало казаться, будто она меня
избегает. Помню, что я перехватила ее на лестнице, мы вместе сошли вниз и у
подножия лестницы я остановила ее, положив руку ей на плечо.
- То, что вы сказали мне нынче в полдень, я сочту заявлением, что вы
никогда не знали за мальчиком ничего худого.
Миссис Гроуз откинула голову назад; на сей раз она явно и очень
старательно играла какую-то роль:
- Чтоб я никогда ничего такого не знала, нет, за это не поручусь!
Я снова заволновалась:
- Так, значит, вы знали?..
- Да, да, мисс, слава богу!
Подумав, я согласилась с чей:
- Вы хотите сказать, что если мальчик никогда?..
- Тогда это не мальчик, по-моему!
Я обняла ее крепче.
- Вам больше правится, когда мальчики склонны проказничать? - И чтобы
не отстать от нее, я живо подхватила: - И мне тоже! Но не до такой же
степени, чтобы развращать других...
- Развращать? - Мое громкое слово не дошло до нее.
Я объяснила:
- Портить.
Она глядела на меня пристально, стараясь понять смысл моих слов, но они
вызвали у нее неуместный и непонятный смех.
- Вы боитесь, как бы он и вас не испортил?
Она задала этот вопрос с таким чудесным, таким откровенным юмором, что
и я тоже рассмеялась, не желая отставать от нее, смехом, звучавшим не
слишком умно, и на время отступилась с расспросами из страха показаться
смешной.
Но на следующий день, перед тем как нам подали коляску, я попыталась
разведать о другом.
- А какая была та особа, что жила здесь до меня?
- Бывшая гувернантка? Она тоже была молодая и хорошенькая... почти
такая же молоденькая и почти такая же хорошенькая, как вы, мисс.
- Ах, в таком случае надеюсь, что ее молодость и красота помогли ей! -
помню, нечаянно вырвалось у меня. - Кажется, он любит нас молодыми и
красивыми!
- Ох, так оно и было, - подтвердила миссис Гроуз. - Вот за это он всех
и любил! - Но, едва договорив, она тут же спохватилась: - Я хочу сказать,
мисс, что это у него, у милорда, такая привычка.
Я поразилась.
- А о ком же вы говорили сначала?
Ее взгляд не выразил ничего, но она покраснела.
- Да о нем же.
- О милорде?
- А о ком же еще?
Ничего другого тут не могло быть, и в следующую минуту впечатление,
будто она нечаянно проговорилась и сказала больше, чем хотела, прошло; я
только спросила о том, что мне хотелось узнать:
- А она замечала за мальчиком что-нибудь?..
- Что-нибудь дурное? Она мне никогда ничего не говорила.
Я почувствовала угрызения совести, но преодолела их.
- Была она заботлива... внимательна?
Миссис Гроуз задумалась, словно ей хотелось ответить добросовестно.
- В некоторых отношениях - да.
- Но не во всем?
Она опять задумалась.
- Что же вам сказать, мисс, - ее больше нет. Сплетничать я не буду.
- Я очень хорошо понимаю вас, - поспешила я ответить, но через минуту
решила продолжать вопреки этой оговорке:
- Она здесь и умерла?
- Нет... она уехала.
Не знаю, что именно в краткости ответов миссис Гроуз показалось мне
двусмысленным.
- Уехала умирать?
Миссис Гроуз глядела в окно, но мне казалось, что я все же вправе
узнать, какого поведения ожидают от молодой особы, служащей в усадьбе Блай.
- Вы хотите сказать, что она захворала и уехала домой?
- У нас в доме она не хворала, ничего такого не было заметно. Она
уехала в конце года домой отдохнуть ненадолго, и сама так говорила, и уж,
конечно, имела право отдохнуть, прослужив столько времени. У нас была тогда
одна молодая женщина - бывшая нянька, которая осталась жить здесь, -
хорошая, ловкая девушка, - и на это время мы ее приставили к детям. А наша
мисс больше не вернулась, и, как раз когда мы ее поджидали, я узнала от
милорда, что она умерла.
Я задумалась над ее словами.
- Но от чего же?
- Он мне не сказал! Извините, мисс, мне надо идти работать.

III

То, что она вдруг повернулась ко мне спиной, к счастью для меня,
озабоченной всеми этими мыслями, оказалось не настолько обидным, чтобы
препятствовать все возраставшему между нами чувству взаимного уважения.
После того как я привезла домой маленького Майлса, мы с ней встретились еще
дружелюбнее, несмотря на мою полную растерянность и взволнованность: чтобы
такого ребенка, какой сейчас предстал передо мною, можно было подвергнуть
отлучению - нет, я готова была назвать это чудовищным. Я немного опоздала на
место свидания, и, когда он стоял перед дверями гостиницы, где высадил его
почтовый дилижанс, в задумчивости поджидая меня, я почувствовала, что вижу
его всего, извне и изнутри, в полном блеске и свежести, в том
жизнеутверждающем благоухании чистоты, в каком я с первой же минуты увидела
и его сестру. Он был невероятно хорош собой, а миссис Гроуз еще подчеркнула
это: его появлением было сметено все, кроме бурной нежности к нему. Я раз
навсегда привязалась к мальчику всем сердцем. За то божественное, чего я
потом не могла найти в равной степени ни в одном ребенке; за то не
передаваемое ничем выражение, что в этом мире он не знает ничего, кроме
любви. Невозможно было бы носить свою дурную славу с большей кротостью и
невинностью, и когда я вернулась вместе с ним в Блай, то чувствовала себя
озадаченной, если не оскорбленной, при мысли о том, что ужасное письмо лежит
у меня в комнате под замком, в комоде. Как только я смогла перемолвиться
словом с миссис Гроуз, я прямо сказала ей, что это возмутительно и нелепо.
Она сразу поняла меня.
- Вы про это жестокое обвинение?
- Да... ему ни минуты не веришь. Милая моя, вы только взгляните на
мальчика!
Она улыбнулась на такую претензию - будто бы я первая открыла его
обаяние.
- Я только и делаю, что гляжу на него. Ну, что же вы теперь ответите,
мисс? - тут же прибавила она.
- На это письмо? - Я уже решилась. - Ничего не отвечу.
- А его дяде?
Я упорствовала:
- И дяде ничего.
- А самому мальчику?
Я ее удивила:
- И мальчику ничего не скажу.
Она решительно утерла губы фартуком.
- Тогда я буду стоять за вас. Вдвоем с вами мы выдержим.
- Вдвоем мы с вами выдержим! - горячо откликнулась я, подавая руку
миссис Гроуз, как бы для того, чтобы скрепить нашу клятву.
С минуту она держала мою руку в своей, потом еще раз утерлась фартуком.
- Вы не обидитесь, мисс, если я себе позволю...
- Поцеловать меня? Нет, не обижусь.
Я поцеловала эту добрую женщину, и, когда мы обнялись как сестры, я
почувствовала себя еще более разгневанной и еще более твердой в своем
решении,
Так, во всяком случае, было в то время - время до того полное событий,
что теперь, когда я вспоминаю, как стремительно оно уходило, мне становится
понятно, сколько надобно искусства, чтобы отчетливо изложить нарастающий ход
событий. На что я оглядываюсь с изумлением, так это на ту ситуацию, с
которой я мирилась. Я приняла решение довести дело до конца совместно с моей
компаньонкой и, по-видимому, оказалась во власти каких-то чар, воображая,
что преодолеть все, даже очень отдаленно связанное с этим непосильным
подвигом, будет не слишком трудно. Высокая волна жалости и любви подняла
меня на гребень. В моей неискушенности, в моем смятении и, быть может, в
моей самонадеянности мне казалось очень простой задачей поладить с
мальчиком, воспитание которого для общества только-только началось. Не могу
даже припомнить сейчас, какие планы я строила, чтобы закончить каникулы и
возобновить с ним занятия. В самом деле, нам всем казалось, что этим
прелестным летом ему полагалось брать у меня уроки, но теперь я понимаю, что
несколько недель эти уроки брала я. Я узнала кое-что такое вначале, во
всяком случае, чему не обучали в моей мелкой и душной жизни: научилась
развлекаться и даже развлекать и не думать о завтрашнем дне. Впервые я
поняла, что такое простор, воздух и свобода, вся музыка лета и вся тайна
природы. А кроме того, была и награда, и награда эта была сладка. О, это
была ловушка - непредумышленная, но хитрая, - ловушка для моей фантазии, для
моей деликатности, быть может, для моего тщеславия; для всего, что было во
мне самым экспансивным, самым возбудимым. Всего нагляднее будет сказать, что
я забыла об осторожности. С детьми было так мало хлопот, - они были так
необычайно кротки. Бывало, я пускалась воображать - но даже и это смутно и
бессвязно, - как грубая будущность (ибо всякая будущность груба!) изомнет их
и может им повредить. Они цвели здоровьем и счастьем; и все же у меня на
руках были как будто два маленьких гранда, два принца крови, которых все,
как полагается, должно было защищать и ограждать, и единственное подходящее
место для них, как мне казалось, было нечто вроде королевского, поистине
романтического парка или обширного сада. Возможно, разумеется, что главным
тут было очарование тишины - молчания, в котором что-то назревает или
подкрадывается. Внезапная перемена была действительно похожа на прыжок
зверя.
Первые недели дни тянулись долго; нередко, в самую лучшую погоду, они
давали мне то, что я называла своим собственным часом; когда для моих
воспитанников уже приходило время чая и дневного сна, я позволяла себе
маленькую передышку в одиночестве, перед тем как ретироваться окончательно.
Как ни нравились мне мои товарищи, этот час в распорядке дня я любила больше
всего. Я любила его больше всего тогда, когда дневной свет уже угасал или,
лучше сказать, день медлил и в румяном небе последние зовы последних птичек
звучали со старых деревьев, - тогда я могла обойти весь парк, наслаждаясь
красотой и благородством поместья, с каким-то чувством собственности, что
меня забавляло. В эти минуты было радостью чувствовать себя спокойной и
правой; а также, конечно, думать, что благодаря моей скромности, моему
здравому смыслу и вообще высокому чувству такта и приличия я доставляю
удовольствие - если б он хоть когда-нибудь подумал об этом! - человеку,
настояниям которого я подчинилась. Я делала как раз то, на что он горячо
надеялся и чего прямо просил у меня, а то, что я могла это сделать, в конце
концов принесло мне даже больше радости, чем я ожидала. Словом, я воображала
себя весьма замечательной молодой особой и утешалась мыслью, что
когда-нибудь это станет более широко известно. Что ж, мне и впрямь нужно
было быть исключительной женщиной, чтобы оказать сопротивление тому
исключительному, что вскоре впервые дало знать о себе.
Это случилось после полудня, как раз посредине моего часа; детей
уложили, я вышла на прогулку. Во время этих скитаний одна из моих мыслей
была, что поскольку я теперь ничего не боюсь, то было бы очаровательно
встретить кого-то, словно в каком-нибудь увлекательном романе. Этот кто-то
появился бы на повороте дорожки, остановился бы передо мною и благосклонно
улыбнулся. Большего я и не просила: только чтоб он знал; а единственным
путем увериться, что он знает, было увидеть его улыбку и мягкий свет,
озаряющий его красивое лицо. Оно так и стояло передо мною - я хочу сказать,
его лицо, - когда, в первом из этих случаев, в конце долгого июньского дня,
я остановилась как вкопанная на опушке рощи, откуда виден был дом.
Остановило меня на месте - и с потрясением большим, чем допустимо для какого
угодно видения, - чувство, что моя фантазия мгновенно обратилась в
реальность. Там стоял он! Но высоко, за лужайкой, на самом верху той башни,
куда меня водила маленькая Флора в первое утро после моего приезда. Эта
башня была одной из двух башен - квадратных, неуклюжих, зубчатых сооружений,
которые почему-то различались друг от друга как новая и старая, хотя, на мой
взгляд, разницы не было почти никакой. Они стояли на противоположных концах
дома и в архитектурном отношении были просто нелепы; правда, в известной
мере это искупалось тем, что они совсем отделялись от здания и были не
слишком высоки, относясь в своей пряничной древности ко времени,
возрождавшему романтику, которая стала уже почтенным прошлым. Я любовалась
ими, фантазировала о них, ибо все мы могли до некоторой степени проникнуться
их величием, особенно в сумерки, когда их зубцы казались такими
внушительными; однако же не на таком возвышении подобало явиться фигуре,
которую я так часто вызывала в своих мыслях.
Эта фигура, сколько помню, в ясных сумерках произвела на меня сильное
впечатление, и у меня дважды перехватило дыхание. Меня потрясло то, что я
поняла, как обмануло меня это первое впечатление: человек, с которым
встретился мой взгляд, был не тот, кого мне хотелось бы встретить. Так
пришло ко мне виденье, мираж, о котором, спустя столько лет, я даже не
надеюсь дать сколько-нибудь живое представление. Всякого незнакомого
мужчину, встреченного в уединенном месте, молодой женщине, получившей
домашнее воспитание, положено пугаться, а фигура, представшая передо мною
(через несколько секунд я убедилась в этом), была непохожа ни на кого из
знакомых мне людей, тем менее на образ, всегда витавший передо мною. Я не
видела этого человека на Гарлей-стрит, - я нигде его не видела. Более того,
самое место невероятнейшим образом вмиг, и именно в силу его появления,
превратилось в пустыню. Сейчас, когда я это пишу, чувство той минуты
возвращается ко мне с полной силой. Для меня, когда я поняла в чем дело, да
и поняла ли, все вокруг было как будто поражено смертью. Сейчас, когда я это
пишу, я снова слышу то напряженное молчание, к котором потонули вес вечерние
звуки. Грачи перестали кричать в вечернем небе, и этот благосклонный час
утратил в ту минуту все свои голоса. Но другой перемены в природе не было,
кроме разве того, что я видела все вокруг с обостренной зоркостью. Золото
все еще разливалось в небе, воздух был прозрачен, и мужчина, который глядел
на меня поверх башенных зубцов, был виден четко, словно картина в раме. Вот
что с необычайной быстротой подумала я о том человеке, которым он мог бы
быть и которым все же не был. Мы довольно долго стояли друг против друга на
расстоянии - достаточно долго для того, чтобы я могла задать себе вопрос,
кто же он такой, и, не будучи в состоянии на него ответить, прийти в
изумление, которое через несколько секунд еще усилилось.
Важный вопрос, или один из многих вопросов, возникших впоследствии,
сколько все это длилось. Думайте, что хотите, но мое видение длилось, пока я
ломала голову над десятком возможностей, как мне встретиться с этим
человеком, который живет в том же доме и, главное, может быть, давно живет,
а я о нем ничего не знаю. Все это длилось, пока я переживала обиду: мне
казалось, будто моя должность требует, чтобы не было ни этого моего
незнания, ни этого человека. Так продолжалось все время, пока незнакомец -
и, сколько помнится, была какая-то странная вольность, что-то фамильярное в
том, что он был без шляпы, - пронизывал меня взглядом со своей башни при
меркнущем свете дня, именно с тем же вопросительным и испытующим выражением,
какое внушал мне его вид. Мы были слишком далеко друг от друга, чтобы подать
голос, но, если б расстояние было короче, какой-нибудь окрик, нарушающий
молчание, был бы верным следствием нашего прямого и пристального взгляда. Он
стоял на одном из углов башни, самом отдаленном от дома, стоял очень прямо,
что поразило меня, положив на перила обе руки. Таким я видела его, как вижу
сейчас буквы, наносимые мной на эту страницу; потом, ровно через минуту, он
переменил место и медленно прошел в противоположный угол площадки, не
отрывая от меня взгляда. Да, я остро ощущала, что в продолжении этого
перехода он все время не сводит с меня глаз, и даже сейчас я вижу, как он
переносит руку с одного зубца на другой. Он постоял на другом углу, но не
так долго, и даже когда он повернулся, он все также упорно смотрел на меня.
Он повернулся - и это все, что я помню.

IV

Нельзя сказать, что я не стала ждать дальнейшего, ибо я была
пригвождена к месту глубоким потрясением. Неужели в усадьбе Блай имеется
своя тайна - какое-нибудь "Удольфское таинство" или полоумный родственник,
которого держат в заточении, не вызывая, однако, ничьих подозрений? Не могу
сказать, долго ли я обдумывала это, долго ли со смешанным чувством
любопытства и страха оставалась на месте встречи; помню только, что, когда я
вернулась в дом, было уже совсем темно. Волнение в этот промежуток времени,
конечно, владело мной и подгоняло меня, и я прошла не меньше трех миль,
кружа вокруг того места. Но впоследствии мне предстоял еще более сильный
удар, так что эта заря тревоги вызвала еще сравнительно человеческую дрожь.
Действительно, самое странное в этой дрожи - странное, сколь и все
остальное, - было то, что стало мне ясно при встрече в холле с миссис Гроуз.
Эта картина возвращается ко мне постоянно: впечатление, которое произвел на
меня белый, обшитый панелями просторный холл, с портретами и красным ковром,
ярко освещенный лампами, и добродушно-изумленный взгляд моей подруги,