Боннет взглянул на них. В глазах осторожность. — Со мной ухе все в порядке, — сказал Рэмси. Он и сам удивился правдивости слов. Сила в нем так и била ключом. — Я потерпел полное поражение, отступление по всему фронту. Но теперь знаю почему. Спарроу сделал шаг к его лежанке, положил руку ему на лоб.
   — Тебе надо попытаться расслабиться.
   Рэмси подавил нарождающийся смех.
   — Капитан, Джо уже говорил мне, но я тогда не поверил.
   Голос Спарроу был немногим громче шепота:
   — О чем тебе говорил Джо?
   — Что вы продумали все возможные ситуации и держите все под контролем. — Он кивнул. — А этот подводный канал — и вправду родовой. Проходя через него, рождаешься как бы заново. Подлодка — это своеобразная матка, способная изрыгнуть нас во внешний мир.
   Спарроу заметил:
   — Было бы лучше, если бы ты еще помолчал.
   — Нет, я хочу сказать. И мы рождаемся уже совершенно в другой реальности. Здесь, внизу, существуют свои виды психических расстройств, там, наверху — совсем другие. Но только поглядите на старину «Рэм». Это замкнутый мир со своей собственной экологией. Сырой воздух, вечная угроза снаружи, постоянный ритм движения… — Это будто сердцебиение, — спокойно заметил Спарроу. Рэмси улыбнулся.
   — Мы плаваем в околоплодовых водах.
   — То есть как?
   — Морская вода. По химическому составу она практически идентична водам, окружающим зародыш. Это вспомнилось как-то подсознательно. И вот отсюда мы направляемся, стремимся к своему появлению на свет. — Ты сделал даже более подробное сравнение, чем было у меня, — сказал Спарроу. — А что же есть наша пуповина?
   — Наш жизненный опыт, наши переживания. То, что привязывает нас к лодке, делая составной ее частью. Вы находитесь с нею в идеальном симбиозе. Теперь и мы стали детьми одних родителей, братьями, со всеми их эмоциональными связями и даже соперничеством… — Первый контрольный пункт, — спокойно доложил Боннет. — Теперь уже идем прямо на мол Чарлстонской базы. Капитан, хотите заняться этим? — Нет, займись этим сам. Лес. Ты все сделаешь как следует. Боннет подобрался. Проверил показания датчиков расстояния. Его руки сейчас как бы обрели новые способности. Внезапно Рэмси понял, что в этом походе Боннету прибавилось лет, что он уже готов тоже обрезать свою собственную связь. Эта мысль заставила его почувствовать глубокую нежность к Лесу Боннету, он с грустью подумал, что им придется расстаться. «И вправду, будто братья», — подумал он.
   Спарроу поглядел на Рэмси.
   — Почему бы тебе не перевестись из ПсиБю на подводные буксировщики? — спросил он.
   — Правильно, — подтвердил Боннет. — Нам нужны хорошие мужики.
   Печаль стеснила грудь Рэмси.
   — Это самая лучшая похвала, которой я мог ожидать, — сказал он. — Но не могу. Меня прислали сюда, чтобы решить такую проблему: почему подводники сходят с катушек? Вы дали мне ответ. Теперь следует приложить руки, чтобы применить эти знания. Доктор Оберхаузен из ПсиБю пообещал дать мне целый отдел, занимающийся проблемами подводников.
   — Великолепно, Джонни. Долгая, серьезная работа, — сказал капитан. — Было бы неприятно терять тебя, — сказал Боннет. — Станешь ты разговаривать с такими как мы, если будешь шишкой? — Не беспокойся, — ответил ему Рэмси.
   — Так каково же это решение? — спросил Спарроу. — Нервные срывы — это результат отказа рождаться. Человек подсознательно стремится в мир, где был до своего рождения. Как ребенок воспринимал бы рождение, если бы знал, что на другой стороне его будут ждать боль, страх и постоянные угрозы?
   — Все опасности и угрозы находятся здесь, внизу, — сказал Спарроу.
   — Зато наш маленький мирок под водой обманывает все подсознательное. — Это понял даже я… мне так кажется, — высказался Боннет, с легким оттенком сарказма. Положив одну руку на штурвал, он отступил, чтобы проконтролировать на пульте ход баржи.
   — И нам следует сделать весь этот цикл перерождений желанным, — продолжил Рэмси. — Я буду рекомендовать совершенно неожиданные вещи: лучшие дома и квартиры для подводников, намного большую оплату за каждую операцию, за каждый рейс.
   — Это по мне! — сказал Боннет.
   — Все это должно привести к каким-то изменениям, — продолжал Рэмси.
   — Джонни, пообещай мне кое-что, — перебил его Спарроу.
   — Говорите.
   Спарроу отвел взгляд, сглотнул.
   — Похоже, что ты собираешься стать важной шишкой и… — Он помялся. — Ты можешь как-то устроить, чтобы затушевать всю историю, связанную с Джо? Это ради его жены.
   — Все, что смогу. Обещаю. — Он тяжело вздохнул. — А кто возьмет на себя неприятную обязанность сказать ей?
   — Я скажу, — ответил Спарроу. — Постараюсь сказать по возможности мягче.
   Внезапная судорога сковала Рэмси. «Сообщите помягче». Он прокашлялся. — Шкип, мне кое-что вспомнилось. Я слыхал, как Лес говорил нечто о сообщении мне неприятной новости. Какой?
   Спарроу смочил губы языком, оглянулся по сторонам, посмотрел на Боннета, занятого своими рычагами управления. — Сообщить помягче о чем? — повторил Рэмси.
   — О том, что Джо умер.
   — Но… — Каждый раз, когда мы пытались вывести тебя из шока, ты… — Каждый раз?
   — Мы пробовали раз пять. И все время ты звал Джо вернуться. Нам казалось, что это бред, но… Он замолчал.
   — Подсознательно ощущается различным образом, — сказал Рэмси. Он чувствовал внутри себя пустоту, вдруг вспомнился кошмар. Голос Гарсии:
   «Боюсь, что не смогу поблагодарить тебя лично».
   За что?
   — У нас было много общего, — сказал Рэмси. — Джо понимал меня. Он просматривал насквозь все мои действия… скажем так. Догадываюсь, что это меня обижало. Джо играл в мои игры лучше, чем я сам. — Он восхищался тобой, — сказал Спарроу.
   Глаза Рэмси блеснули и погасли.
   — Уже перед самым концом он пришел в себя, — сказал капитан. — Беспокоился о тебе. Говорил, что поступил с тобой нечестно, возбудив наши подозрения против тебя. Джо считал, что в тебе есть задатки незаурядного подводника.
   Рэмси отвернулся.
   — Так ты сделаешь все, что будет можно, для его жены?
   Тот лишь кивнул. Говорить он не мог.
   — Мы подходим к молу. Приближаемся к маркеру глубины номер два. — Голос Боннета звучал неестественно небрежно. Он указал на главный экран. Два прожектора, включенные их системой распознавания «свой-чужой», пробивали толщу зеленой воды.
   — Ты включил программу автоматического всплытия? — спросил Спарроу.
   — Все сделано, — ответил Боннет.
   — А мы-таки сделали это и добились успеха, — сказал Рэмси. В голосе Боннета была неосознанная попытка имитировать акцент добродушного подначивания Гарсии:
   — Мы-таки банда долбаных героев!
* * *
   В кабинете чарлстонского бюро доктора Оберхаузена было спокойно. Морщинистый глава ПсиБю сидел за столом, похожим на все другие столы в ПсиБю, откинувшись назад и пощипывая свою козлиную бородку. Коробка радара, заменявшая ему глаза, отсоединенная сейчас от держателя на плече, стояла перед ним на крышке стола. Неподвижные, выпуклые глаза доктора, казалось, глядели на Рэмси, сидящего по другую сторону стола. Рэмси почесал голову, чувствуя отрастающий ежик волос. — Это довольно долгая история, — сказал он. — Большая ее часть в моих заметках. Они у вас, хотя врачи и не хотели, чтобы мы встретились. Оберхаузен молча кивнул.
   Рэмси откинулся на спинку своего стула. Тот заскрипел, и Рэмси внезапно понял, что доктор, возможно, отождествляет его со скрипящим стулом — для слепого это был знакомый и понятный сигнал.
   — А теперь о тебе, Джонни. Лучевая болезнь — штука неприятная. — Он провел рукой по своим выжженным радиацией глазам. — По счастью, агенты ПсиБю практически неуничтожимы.
   — Это видно по моим заметкам и телеметрическим лентам?
   Доктор Оберхаузен кивнул.
   — Да, видно. Спарроу уже буквально стал частью своей подлодки, ощущая в ней все — в том числе и команду. Его случайные замечания и размышления относительно поисков правильной линии поведения сделали из него великолепного психолога. Я подумываю о том, чтобы забрать его в нашу контору.
   — А как насчет моих рекомендаций по предупреждению нервных срывов?
   Доктор Оберхаузен пожевал губу, пощипал свою козлиную бородку. — Старая как мир наполеоновская терапия пышного мундира: фанфары при каждом удобном случае. — Он кивнул. — Безопасность разорется, что это будет раскрытием тайны прибытий, но одну уступку они уже сделали. — Какую?
   — Они объявили официально, что мы воруем нефть у «восточных».
   — Это вообще было бессмысленно скрывать.
   — Сделали они это с большой неохотой, но их заставили. — Нам лучше не связываться с Безопасностью, — пробормотал Рэмси. — Нам лучше бы работать над тем, чтобы от нее вообще избавиться. Безопасность подавляет связи. А это приводит к социальной шизофрении. Доктор Оберхаузен отрицательно покачал головой. — Нет, Джонни. Мы не станем работать над тем, чтобы избавляться от Безопасности. Это старое заблуждение. Пользуясь аналогией капитана Спарроу: в ненормальном обществе безумец нормален. В Безопасности присутствует тот род ненормальности, который является естественным для военного времени. Естественным и необходимым. — Ну а после войны, Обе? Ты же знаешь, что они собираются править вечно.
   — Они будут пытаться. Но к этому времени Безопасность будет уже под контролем ПсиБю. Мы будем способны довольно эффективно контролировать их. Рэмси уставился на него, потом довольно хихикнул.
   — Так вот почему вы вмешиваетесь в дела Белланда?
   — Не только Белланда, Джонни.
   — Иногда вы пугаете меня, Обе.
   Козлиная бородка Оберхаузена задергалась от смеха. — Прекрасно. Это значит, что моя поза превосходства и всемогущества более эффективна, чем знания.
   Он усмехнулся.
   Рэмси тоже улыбнулся и поерзал на стуле, устраиваясь поудобней. — Если это все, Обе, то мне пора уматывать. Они не хотели пускать Дженнет с детьми ко мне, когда я был в госпитале, а теперь… — Я тоже ждал, Джонни. Диктат МедБю даже несколько превышает возможности великого ПсиБю. Здесь бал правят радиомедики. Он медленно покачал головой.
   — Так как?
   — Ах, нетерпение юности, — сказал доктор Оберхаузен. — Осталось несколько моментов, которые стоило бы выяснить. Почему ты думал, что мы никогда до сих пор не видели необходимости в этой пышномундирной терапии? — Отчасти из-за Безопасности, — ответил Рэмси. — Но, по-правде, это и не было очевидным. Ошибочные симптомы. Наполеон выстраивал службу вербовки, но удерживал своих пушкарей от того, чтобы лететь, сломя голову. У нас таких проблем никогда не было. Действительно, наши подводники, похоже, страстно желают вернуться на службу, под воду. Но тут парадокс: сложности у них встречаются в обеих сферах — и на берегу, и в море. Когда они на берегу, то, кажется, забывают про опасности моря, потому что подсознание маскирует их, затирает. Лодка означает для них полную безопасность, возвращение в материнское лоно. А когда они возвращаются на берег, они как бы переживают новое рождение, подвергаются риску и опасностям большого мира. Для желающего укрыться человека, самая страшная вещь — это небо.
   Доктор Оберхаузен откашлялся. В его голосе появились сухие, деловые нотки:
   — Давай ненадолго вернемся к твоим заметкам. Там ты говоришь, что особое значение ПсиБю должно придать религиозной подготовке. Объясни эту мысль.
   Рэмси подался вперед, и стул опять заскрипел.
   — Потому что это душевное здоровье, Обе. Это… — Хочешь сказать, Джонни, что это панацея? Патентованное средство? — Нет, Обе. Церковь связывает людей, тем самым устанавливая линию коммуникативной связи. Даже если ПсиБю и откроет телепатию или обнаружит абсолютное доказательство существования потустороннего мира, это не сможет заменить религию. Чем раньше мы осознаем это, тем раньше сможем дать свои предложения… Доктор Оберхаузен хлопнул ладонью по крышке стола:
   — Религия — не наука! Это вера! — «Вера» он сказал так, будто «грязь».
   «Он подкалывает меня или ловит на крючок», — подумал Рэмси и ответил:
   — Ладно, Обе. Я хочу сказать только вот что: нам не нужен суррогат религии. Но мы же сами предлагаем людям нашу так называемую науку в качестве замены. Это все, что я… — Так называемую?
   — Сколько вы можете назвать самостоятельных психологических школ и направлений?
   Доктор Оберхаузен усмехнулся.
   — Как минимум столько же, сколько и различных религий.
   — Мы даже тут следуем шаблону, — сказал Рэмси.
   Шеф ПсиБю захихикал.
   — Я не прервал ход твоих размышлений?
   Рэмси помолчал, потом продолжил:
   — Я никогда еще не встречал психоаналитика, который не предлагал бы свою систему — пусть и несознательно — в качестве замены религии. Включая и наш случай. Мы поставили себя наверху, над всеми, в качестве маленьких божков — всезнающих, всеизлечивающих. Люди возмущаются этим, и правильно. У нас имеются вежливые таблички для всех наших неудач. И меж собою мы согласились, что все, отмеченное подобной этикеткой, неизлечимо.
   В голосе доктора Оберхаузена появилась нотка отстраненности:
   — Да это же прямо обвинительный акт, Джонни. Следует понимать, что это добрый капитан Спарроу обратил тебя в свою веру?
   Рэмси откинулся назад на стуле, засмеялся:
   — Черт подери, нет. Просто лично я уже не собираюсь строить из себя мессию.
   Оберхаузен облегченно вздохнул:
   — Это не может не радовать.
   — Полагаю, что я все же буду копаться в человеческих мозгах. Тогда можно будет получше объяснить все, что мы делаем. — Он улыбнулся. — Я останусь в психологии.
   — И что ты ожидаешь открыть?
   Рэмси чуть помолчал, потом ответил:
   — Хороший ученый не ожидает что-то открыть, Обе. Он сообщает о том, что видит.
   Доктор Оберхаузен захлопал в ладоши.
   — Если найдешь Господа Бога, дай мне знать, пожалуйста. — Обязательно. — Теперь Рэмси заговорил живей. — Раз уж мы подвязали все торчащие концы, может поговорим обо мне? Когда я смогу снять этот чертов мундир и заняться своими милым новеньким отделом в ПсиБю? Доктор Оберхаузен отодвинулся вместе с креслом, положил руки на край стола и склонил голову, как бы глядя на коробку радара. — Сначала тебе придется поиграться в героя. Президент собирается всем вам приколоть по медали. Этим занимается Белланд. Кстати, адмирал предоставил миссис Гарсии работу в своей канцелярии. Это вежливый жест, но для нее большое подспорье.
   — Но когда я сам выйду из его подчинения?
   — Джонни, я не могу сейчас забрать тебя оттуда.
   Рэмси почувствовал, как вскипает изнутри.
   — Почему?
   — Ну ладно. Ты герой. Они хотят этим воспользоваться. — Глава ПсиБю откашлялся. — Кое-какие вещи сложны даже для ПсиБю. Видишь, я даже не мог пробиться через МедБю, чтобы увидеться с тобой… — Вы обещали мне… — И я сдержу слово, Джонни. Только в свое время. — Он откинулся в своем кресле. — Кстати, здесь имеется один коммодор, отвечающий за продвижения по службе и классификацию. Он президентский мальчик на посылках, и ему нужен… э… адъютант.
   — О, нет! — Рэмси изумленно уставился на Оберхаузена.
   Маленький доктор пожал плечами.
   — Джонни, он вычислил, что ты и есть тот самый ловкий Долговязый Джон Рэмси, который на месте сымпровизировал «вампиры» из пары шприцов и бутылок и спас «Дельфин» от катастрофы во время учебной операции. Он хочет… Рэмси застонал.
   — Ты прыгнешь прямо в лейтенанты, — сказал Оберхаузен. — Спасибо, — едко поблагодарил его Рэмси. Он скривил губы, пародируя голос своего шефа.
   — А как же, Джонни, у тебя будет свой отдел… — Ты молод, — сказал Оберхаузен. — Время еще есть. — Он будет заставлять чистить ему ботинки.
   — Нет-нет. Он и вправду восхищен твоим талантами. Говорит, что ты слишком хорош для ПсиБю. А уж то, что ты приволок эту нефть, никак не снизило его восторгов по поводу тебя. — Шеф ПсиБю снова прочистил горло. — Так вот, когда ты будешь с коммодором, есть кое-какие вещи, связанные с этим отделом, которые я поручил бы тебе… — Так вот оно что! — рявкнул Рэмси. — Еще одно долбаное шпионское поручение! Вы хотите, чтобы я вынюхивал секреты коммодора, чтобы вы могли на него воздействовать. Занимайтесь этими делишками сами! — А я уверен, что ты поймешь необходимость этого, — сказал Оберхаузен.
   — В этом и заключается здравомыслие.
   — Я так не считаю.
   — Мне нравится аналогия твоего капитана Спарроу про здравомыслие и плавание. Но я должен добавить, что пловец все время должен быть готов схватиться и за весло.
   Рэмси улыбнулся, хоть понимал, что Оберхаузен рассмешил его только лишь ради того, чтобы снять напряжение, возникшее меж ними. — Ладно, Обе. Еще разик. Но предупреждаю сразу: это уже все. — Честное слово, Джонни, в последний раз. А теперь, если ты… Дверь в прихожую за спиной Рэмси приоткрылась. Он услыхал шум голосов. Какая-то женщина кричала: «Вы не можете не разрешить мне пройти!»
   Дженнет!
   Сердце забилось сильнее.
   Женский голос поднялся уже до визга:
   — Я знаю, он здесь, с этим ужасным доктором Оберхаузеном. И, клянусь Богом, я туда пройду!
   Дверь раскрылась настежь. Рэмси повернулся, встал, но это была секретарша.
   — Извините, но здесь… — Пусть пройдет, — сказал доктор.
   Внезапно Рэмси почувствовал, что у него кружится голова. Дженнет из двери ворвалась прямо в его объятия. Знакомые духи. Знакомое лицо прижалось к его щеке, знакомое тело рядом с его собственным. — Джонни! О, Джонни!
   Он услыхал, как Оберхаузен встает, и увидел, что тот уходит, взяв радарные «глаза» в руки.
   — Джонни, мне так тебя не хватало!
   — И мне тоже.
   — Я и не знала, что это будет так опасно. Почему же, они говорили… — Все было не так уж плохо, Дженнет. Честное слово. — Но ты так долго лежал в госпитале!
   Доктор Оберхаузен остановился в двери и, показав себя в новой перспективе, стал внезапно маленьким. От него исходило чувство одиночества, так что Рэмси захотелось крикнуть ему что-нибудь, только не знал что. Он сказал:
   — Обе!
   Шеф ПсиБю обернулся.
   — Ладно, скоро увидимся, — сказал ему Рэмси.
   Доктор улыбнулся, кивнул, вышел и закрыл за собой дверь. А потом Рэмси пришлось объяснить Дженнет, почему он захотел включить «этого ужасного старого Обе» в программу торжеств по их воссоединению.