Малян, словно выполняя команду на плацу, от неожиданности резко выхватил из переднего кармана пиджака визитку и протянул. Игнат взял, почему-то попрощался старорежимным «честь имею!» и бодрым шагом покинул кабинет.
   Роберт Гургенович выждал десяток секунд и стремительно набрал номер на мобильном.
   – Додик, слушай сюда! Выходит из салона, высокий, пузатый, серая куртка, кепка, лет шестьдесят, сумка синяя спортивная, большая. Отследи – кровь из носу. Упустишь, зарежу. Нужен адрес, понял? Все…
   Додик, бывший борец классического стиля в среднем весе, а ныне шестерка у Хозяина, приданная Маляну, завел свою вишневую «ауди», что была припаркована в двадцати метрах от салона «Наследие», и тотчас увидал Игната, уверенно отворяющего парадную дверь. Он медленно поехал следом, профессионально держа дистанцию.
   Объект бодро вывернул с Дронова переулка на проспект и прямиком направился к подземному спуску в метро, что был метрах в ста. Додик довольно ухмыльнулся, тормознул сразу за поворотом на проспект в неположенном месте, закрыл машину и вышел, предвосхищая легкую работу.
   Но тут случилось непредвиденное. Не дойдя пяти метров до спуска в метро, объект внезапно метнулся к проезжей части и, с лету, без церемоний распахнув дверцу, нырнул в стоявшее у перехода синее такси. Додик на секунду застыл от неожиданности, но тотчас среагировал и бросился назад, к «ауди». В этот момент такси тронулось. Додику хватило секунд двадцать, чтобы домчаться до машины и дернуть дверцу. Но закрыть ее он не успел. Он почувствовал легкое сопротивление и, резко подняв голову, почти уткнулся в умильно улыбающуюся ряху гаишника. Одной рукой тот чуть придерживал дверцу, а другой отдавал честь.
   Он только начал представляться, когда Додик с ловкостью фокусника выдернул из барсетки пятьдесят долларов и внедрил в карман блюстителя с громкой мольбой: «Очень тороплюсь, дорогой!» Но блюститель никуда не торопился.
   «Роберт меня убьет, – мелькнуло в сознании. И мгновенно ясной сделалась причина грядущей расправы: – Я даже не запомнил номер, мудак!..»
 
   Тем временем Игнат ехал домой, крепко держа на коленях реликвию семьи. Он не пытался объяснить себе, почему решительно покинул салон, почему вдруг сел в такси, хотя до метро «Тургеневская» всего четыре остановки с одной пересадкой. С какого-то момента он действовал то ли по наитию, то ли по велению свыше. Вроде бы вполне убедительное и логичное предложение этого Роберта почему-то разбудило в душе непонятную тревогу, вызвало обратный эффект.
   Дома Игнат извлек Аполлона и поставил его на письменный стол. Он принял решение. Скульптура останется при нем. Ее унаследует Гошик, когда урна с Игнотовым пеплом погрузится в могилу на Востряковском кладбище рядом с могилами предков. Если же Гошке раньше суждено – музей получит, или Костик Дашин, или даже Любаша, или кто угодно. Ему, Игнату, будет уже все равно. Но не при его жизни. Кощунства не совершит, своими руками он эту семейную связь времен не порвет, нет. Ни за какие деньги. Тем более что этот Роберт вряд ли ошибается: миллионов она не стоит.
   Перед тем как упаковать фигуру и отправить на привычное место на антресоль, Оболонский решил перекусить. Изъяв из морозилки скрюченные ледяные сосиски и замороженные овощи, он разогрел все это в микроволновке, отвинтил беленькую и хмуро выпил половину под нехитрую закуску. Переместился за письменный стол поближе к Аполлону, увлажнившимся хмельным взглядом обласкал фигурку, показавшуюся ему сейчас удивительно красивой.
   – Эх, Аполлоша, – вздохнул Игнат, малость ошалев от пришедшей мысли, и включил компьютер. – Давай с тобой, Аполлоша, напоследок, пока мы вдвоем и Гошка нас не видит, сыграем ва-банк – была не была. Просрем последние, и хер с ними. А вдруг выиграем? Ты мне, брат, помоги, ты же древний, мудрый, все знаешь. Давай, говори, чего берем?
   Язык заплетался, в башку проник и заполнил пустоты приятный туман, сквозь густеющую пелену глаза еще различали мельтешащие цветные полоски на дисплее – биржа буйствовала.
   Игнат выбрал известную компанию, ткнул несколько раз в калькулятор, будучи уже не в состоянии посчитать, сколько акций он может купить на весь их с Гошей остаток – пятьдесят три тысячи рублей, и произвел операцию. Последив минут пять за вялым колебанием котировок, Игнат уронил голову на руки и задремал. Он очнулся через двадцать минут, словно что-то властное и грубое вытолкнуло его из сонного морока. Глянул на экран компьютера. Его акции вместе с некоторыми другими взлетели аж на полтора процента и медленно карабкались еще выше. Игнат с изумлением, а потом и благодарно посмотрел на Аполлона и зафиксировал прибыль. Ровно через минуту акции поползли вниз.
   До конца сессии неуклонно трезвевший Игнат умудрился произвести еще семь торговых операций, и все до единой ставки, даже те, что делал просто наобум, принесли прибыль. Небольшую, но прибыль. Ничего подобного у них с Гошей не бывало. И не могло быть. Потому что не могло быть в принципе у таких невезучих дилетантов, как они.
   К закрытию торгового дня Игнат превратил пятьдесят три тысячи в семьдесят одну. Бутылку незаметно для себя прикончил, но сознание оставалось ясным. Он не пьянел, он ликовал. Аполлон глядел на него с благосклонной улыбкой мецената. Игрок обнял статуэтку и окропил ее благодарными слезами. Затем поставил на место, оделся, прихватил четыре тысячи, оставшиеся от последней пенсии и, заперев дверь, отправился в город, на воздух, в мир, к людям, с которыми не собирался, но очень бы хотел поделиться чудом слияния с загадочным произведением искусства.

Глава четырнадцатая. Золотой дождь

   Это был тот уникальный случай, когда Игнат решил скрыть от друга существенное. Он и сам не понимал почему, но ни слова не сказал про антикварку и Маляна.
   – Ну и где ты шатался все эти четверо суток?
   – Пил, Гошик. Где – не помню. Смутно помню Лужина Петьку, капитана, труба и литавры еще в гарнизонном, хороший мужик, в Бибирево живет с гражданской бабой. Леню Друнько помню, классный аккордеон, как его нашел, как попал к нему – убей бог… С ним, помню, куда-то поехали, к его корешам, тоже из наших, из музыкантов военных, но я их не знаю, позабыл, наверно…
   – Как же так! – с издевкой изумился Георгий Арнольдович. – Тебя дома юноша этот бронзовый ждет, томится, понимаешь ли, чуть не расплавился от желания поскорее тебя сделать счастливым и окончательно сумасшедшим миллионером, а ты сутками пропадаешь, водку хлещешь. Плохо ты блюдешь наши общие материальные интересы!
   – Не боись, Гошик, биржу не закрывают, Аполлоша в форме, вся жизнь впереди. Я ж тебе показал… Все еще не веришь? Ну и дурень! Хочешь, забирай свою долю и вали строчить дальше за двадцать копеек сценарии про героев труда. А мы с ним такие бабки срубим, такие…
   – Зачем?
   – Что – «зачем»?
   – Бабки тебе такие – зачем? Ты что, опять за старое, опять размечтался – Монте-Кристо хренов.
   Игнат опешил. С минуту он глядел на Гошу, выбирая между ответом искренним и нарочито грубым. Нашел, как ему показалось, остроумный.
   – Закажу комплект шахмат – огромную доску и фигуры из чистого золота. Найму тренера – гроссмейстера. Наблатыкаюсь и буду тебе вставлять каждый вечер по матешнику. По самые помидоры. Чтоб ты издох поскорее от досады. Устраивает?
   Игнат неестественно захохотал под аккомпанемент гробового молчания Гоши, потом скомандовал:
   – На сегодня все, пятница, торги кончаются, а в понедельник утром – у меня в десять тридцать. Будешь ассистировать. Проверим заодно: может, он и тебе подсказывать захочет, учитывая наши отношения? Тогда второй компьютер установим. Игра в четыре руки, дело быстрей пойдет. Все, Гошик, вали, я устал, спать хочу. Давай завтра погуляем, подышим, вечерком в шахматишки… Звони!
   – Ты кому-нибудь проболтался, скажи правду? – Гоша спросил в интонации, предполагающей, что он поверил, согласен и «концессия» сформирована.
   – Ты меня за идиота держишь? Да хоть пьяный, хоть под пыткой – никому. Знаем только ты и я. Железно…
   В субботу они погуляли по Москве, вернувшись домой излюбленным Игнатовым маршрутом.
   После отставки вот уже больше трех лет Оболонский либо дома торчал, один или в Гошиной компании, либо шатался по окрестным улицам, праздно разглядывая знакомые строения и витрины, покуда не встречал какого-нибудь приятеля, чтобы распить бутылочку, потолковать о том о сем да и разойтись в разные стороны. Любил посидеть на Чистых прудах, спуститься до Хохловки, дойти до Лубянки, попетлять по переулкам и через Мясницкую вернуться к себе на Бобров, где за столетними чугунными воротами ждал его маленький дворик, подъезд с тремя ступеньками и старая, дряхлеющая без ремонта квартира всей его жизни. За час-другой прогулки он вспоминал всю прошлую жизнь. А Чистые пруды, куда зимой частенько водил маленького Олежку на каток, наполняли таким нестерпимым чувством тоски, нежности и боли, что искал ближайшую скамейку, лицо руками закрывал да и плакал тихо, в себя.
   Изредка, по выходным, как сегодня, они бродили вместе, кормили уток и лебедей на Чистых до первого ноябрьского ледка.
   Гоша решил вообще не затрагивать тему биржи и статуэтки.
   Но Игната распирало, он строил золотые замки, окончательно впал в мистику и метафизику, но вдруг вернулся к прагматичному вопросу, заданному накануне другом.
   – Зачем деньги? Куплю дом в Сан-Франциско, на берегу океана. Будем гулять, виски пить, английский выучу малость. А на пару-тройку месяцев буду возвращаться сюда, на Чистые пруды, подышать воздухом юности, кошелек пополнить вместе с Аполлошей. К моим на могилку ходить буду.
   – Насчет могилки я тебе понимаю. А вот остальное… Играть ты и там можешь! – провокационно заявил Гоша. – Там тоже биржа есть, а бог твой греческий – ему по фене, где тебе ставки подсказывать. Кстати, в казино не пробовал? Там еще быстрей и круче. Или в карты. У меня знакомые есть, могут устроить подпольную игру в катране. Нет, вообще, в Америке биржа богатая, глядишь – и миллиард надыбаешь.
   – Издеваешься? Ну-ну! Поглядим… А в Америку, жаль, таможня Аполлошу не пропустит, – с тоской вздохнул Игнат. – Придется здесь его прятать. Я все продумал: арендую ячейку в банке.
   Гоша промолчал, мечтая о скорейшем пришествии понедельника. Он не мог не верить глазам, как зритель на выступлении фокусника, как наблюдатель НЛО, как свидетель телекинеза. Он верил глазам, но ни секунды не верил в закономерность, объективность, многократное повторение чуда с Игнатом. Он верил либо в подвох (не в этом случае), либо в прихоти и причуды теории вероятностей, допускавшей, как он читал, и не такие выпадения чисел.
   Но больше всего Колесов верил в понедельник. Все лопнет, встанет на свои места, этот несчастный мечтатель разорится вдрызг, проиграет свои и его, Гошины, деньги, испытает жуткий стресс, впадет в пьянство, потом прозреет, успокоится и будет жить. Просто жить, как прежде.
   Только бы не слег с инфарктом и окончательно не сошел с ума, когда все встанет на свои законные земные места.
   Он не мог предположить, что в понедельник сам окажется на грани безумия.
   С утра, с открытия биржи, Игнат покупал и выигрывал.
   Покупал и выигрывал.
   Покупал и выигрывал.
   Покупал и выигрывал.
   Раз за разом. Без промедлений и осечек. Без сомнений и терзаний. Только время от времени на статуэтку поглядывал, а потом на него, победительно, торжествующе.
   Он то брал на все и снимал небольшую прибыль сразу, то дробил возрастающую сумму на две-три части, брал разные акции и за двадцать-тридцать минут продавал их все с неизменным успехом. Почти каждый раз профит был скромный, но вот с одних акций отхватил вдруг три процента, можно сказать – куш. За четыре часа Игнат увеличил их капитал на треть. Он работал молча, сосредоточенно, ловко щелкая клавиатурой и кликая мышкой. Таким Гоша не видел его никогда. Но и с ним такого никогда не происходило: рассудок не мог смириться с реальностью, поскольку реальность была неотличима от сна.
   Окончательно Гошу добила сделка, которую Игнат совершил после булки с куском колбасы, наскоро проглоченными без отрыва от производственного процесса. Гоша от «обеда» отказался, молча качнув головой, и выпученными, покрасневшими от напряжения глазами наблюдал за тем, что вытворял игрок. А Игнат, как-то особо пристально всмотревшись в фигуру древнего бога, выудил из длиннющего раздела «Внесписочные акции» неведомое название «Адыгей ЭлС» и вгрохал в эти бумаги всю сумму, к тому моменту превышавшую сто пятьдесят тысяч рублей. Встал, потянулся, осклабясь. Прошелся по комнате, разминая затекшие слоновьи ноги, потрепал оцепеневшего Гошу по плечу и гаркнул: «Ну, что, писатель, проктолог человеческих душ! Все еще психом меня считаешь? Тогда гляди!»
   По прошествии десяти минут котировки акции этих адыгейских «ЭлС» стали – нет, не расти: они вздыбились, смерчем взвились под небеса, как будто все биржевые трейдеры страны вкупе с мировыми инвесторами ринулись скупать энергетические мощности далекой Адыгеи. Еще через пятнадцать минут акционеры этой микроскопической в масштабах мировой экономики фирмочки стали богаче на пять процентов, Игнат заработал почти семьдесят пять тысяч.
   За десять минут.
   И тут произошло событие историческое, поворотное в масштабах одной, отдельно взятой личности. 28 сентября 2007 года московский интеллигент Георгий Арнольдович Колесов на пятьдесят восьмом году жизни вынужден был порвать с материалистическими воззрениями, не придя ни к какой религии. Он в одночасье принял существование потусторонних сил и как-то легко с этим смирился.

Глава пятнадцатая. Охота на инкогнито

   Роберт Малян не стал убивать Додика. Он вообще никого никогда не убивал. Его – могли. Да, с Хозяина станется, шлепнет сгоряча и велит в асфальт закатать. Но Роберт не давал повода. Он служил верно и честно. И с этого имел.
   Он чувствовал добычу, всегда был осторожен, редко ошибался, постигая психологию клиента… Также редко изменяло ему чутье на вещь. На этот раз оно не подсказало, а завопило ему прямо в ухо! Игнатов неожиданный уход сильно изумил, но не выбил из колеи.
   Додик знал свое дело. Как он мог так проколоться! Слава богу, Хозяин пока ничего не ведает. Но узнает обязательно. Он оборудовал все помещения салона, как и вообще все свои фирмы, видеокамерами. Все было под контролем. И встреча с этим толстым зафиксирована, как и сама вещь. Можно наступить на горло собственным принципам и попытаться запудрить мозги, мол, явная дешевка. Но Роберт не таков: только горькая правда и рвение, чтобы исправить промашку.
   «А как? Пробивать всех Иванов Петровичей в Москве и Подмосковье – все равно что искать черную кошку в темной комнате, когда ее там нет. А вдруг вообще приезжий, хотя не похоже! Имя и отчество вымышленные – к бабке не ходи! Человек оказался осторожный, хотя и не производил такого впечатления. Остаются два пути: через отпечатки пальцев и по физиономии.
   Отпечатками наследил точно. На столе, стуле, журнал теребил… Есть кому снять и проверить по милицейской базе. Рожа красная у этого «Ивана Петровича» – вдруг в вытрезвителе побывал, побуянил, менты пальчики и сняли?. Или морду кому на улице набил? Или еще в какую-нибудь историю влип? Маловероятно, но шанс.
   Вторая зацепка – фото. Исходим из удобного предположения, что он коренной москвич, получил вещь в наследство, живет в старом московском дворе в пределах Садового. По нынешним временам вариант скорее литературный, романтический. Мало их осталось – коренных-то, потомственных, еще не вытуренных за пределы Бульваров и даже Садового кольца новыми русскими – хозяевами города. Жаль, конечно, что в розыск его не объявишь, но пусть Додик, козел сраный, пошатается по центру, тихонько потычет фотку в рожи киоскерам, продавцам шаурмы, пацанам и старушкам во дворах, таджикам-дворникам и прежде всего таксистам. Особенно тем, что здесь, у перехода, караулят. Шанс один из ста, но использовать надо. Вот, собственно, и все. Неделя поисков. Дальше – сдаваться Хозяину. Слушать мат. Не получить месячный бонус. Зато получить… кулаком под дых, как однажды уже было после упущенного этюда Левитана. А, делай что должно, и будь что будет!»
   Он позвонил Бореву, эксперту-криминалисту, «нашему человеку» в УВД Северного округа. Попросил срочно приехать «с кисточкой». Тот сказал: «Ближе к шести, не раньше».
   Даже лучше. Есть время. Он запер переговорную, забрал ключи с собой, стремительно направился в комнату охраны, куда с камер наблюдения поступала «картинка». Хорошо еще цветная – Хозяин не поскупился. Там на отдельный, специальный диск фиксировались изображение и звук из переговорной. Только этот хитрый блочок приемного оборудования не имел ни дисплея, ни микрофона. Соответственно охранник не мог видеть происходящего и слышать голоса в святая святых, где извлекались из сумок, освобождались от футляров, выуживались из внутренних карманов порою бесценные вещи, где завязывались тайные сделки ценою вопроса в десятки, а то и в сотни тысяч долларов.
   Техник-охранник Сережа был парнем понятливым, молчаливым, правильным. Лишних вопросов не задавал. По заведенному порядку Малян расписался в журнале изъятия, получил диск. Тотчас поехал домой на Ленинский, где с помощью компьютера и ксерокса получил пару копий с изображением ускользнувшего клиента и отдельно – античного бога. Перегнал на флэшку и рванул назад. Вызвал Додика в скверик неподалеку от салона (внутрь никогда не пускал, чтобы никто его не мог опознать в случае чего). Тихо и внушительно еще раз обрисовал ему близкую перспективу завершения его жалкой и никчемной жизни, в случае если не найдет клиента. Дал пять дней с утра и до вечера. Напутствуя, послал на х… и вернулся в салон дожидаться Борева «с кисточкой». Настроение было омерзительное. Он то и дело доставал из кармана вчетверо сложенную ксерокопию вещи, разглядывал ее со смешанным чувством восхищения и досады. Даже на листе плотной бумаги этот юноша в лучистой короне смотрелся здорово и словно источал жизнетворную, победительную молодую силу.
   «Из-под земли достану!» – дал себе клятву Роберт по-армянски.

Глава шестнадцатая. Тайное творчество Георгия Арнольдовича

   Полночи Гоша ворочался, заставляя себя не думать о случившемся. Не получалось. Неуправляемое воображение рисовало то потешную картину разоблачения магии, то горы банкнот, зарубежные туры в дорогие отели, путешествие на Тибет, о котором мечтал с юности, но отчетливее всего – виллу на берегу теплого моря, где на террасе, обращенной к солнечному горизонту, он сидит за компьютером в белых шортах, прихлебывает ледяное пиво и работает над Данте, работает над Данте…
   Тут настало время раскрыть интимную, духовную тайну Георгия Арнольдовича Колесова, о которой упоминали выше.
   Он переводил на русский язык «Божественную комедию».
   Даже не слишком просвещенные читатели догадываются, что до него это уже сделали. Более продвинутая часть публики знает, что не раз. Тонкий слой аудитории, в основном люди в годах знакомы с каноническим, прославленным переводом Михаила Лозинского, который осуществлен был во время Великой Отечественной войны и который сама Ахматова считала непревзойденным.
   Именно в этом переводе он и прочел Данте в 1968 году, готовясь поступать во ВГИК на сценарный факультет и уже тогда увлекшись поэтическим переводом с английского. Получил несколько похвал от друзей и, преисполнившись веры в свое дарование, возмечтал о совершенстве. Уже к тому времени у юноши было не только хорошее перо, но и литературное чутье. Гоша осознал величие этой поэмы, ее грандиозный замысел. Но язык перевода показался ему излишне архаичным, словно адресованным поколению конца прошлого века.
   Гоша выяснил, что первым переводчиком Дантова шедевра была Софья Голицына, дочь Натальи Голицыной, послужившей Пушкину прообразом пиковой дамы. Еще раскопал сведения о некоем Голованове, который первым, до Лозинского, перевел «Божественную» адекватным стихом – терцинами. Но Гоша даже не стал разыскивать эти тексты. Непостижимо для самого себя он вдруг зажегся идеей перевести гигантскую поэму тоже терцинами, но лучше и современнее Лозинского, оставив нетленную память о себе в истории мировой культуры. Он решил сделать сей труд потаенной и заветной целью на многие ближайшие годы, а может, и на всю жизнь. Для этого нужна была самая малость: выучить тот итальянский язык, в том числе и тот, на котором говорил и писал автор в тринадцатом-четырнадцатом веке. А также: постичь его эпоху, изучить Библию, прочесть массу других книг и развить в себе дар стихосложения.
   Гоша дал себе слово НИКОГДА НИКОМУ НИЧЕГО не говорить и не думать, сколько времени это займет. Пускай всю жизнь!
   Так и случилось. Три года ушло только на итальянский, на источники. А потом… То бросая этот изнуряющий труд на многие месяцы, то возвращаясь к нему снова, впадая в отчаяние и воодушевляясь, переделывая строфы и страницы по нескольку раз, он таки неплохо освоил итальянский, многое познал и за каких-то без малого двадцать пять лет довел, как ему представлялось, до совершенства две первые книги – «Ад» и «Чистилище». И, переступив порог «Рая», прошагал по райским кущам до песни тринадцатой, где философ Фома Аквинский рассуждает о мудрости Соломона, Адама и самого Иисуса Христа.
   Позади четыре тысячи пятьсот этих самых трехстиший – терцин. Оставалось каких-то двадцать песен, то есть примерно тысяча терцин, или, если хотите, три тысячи строк. Гоша прикинул, что, если будет творить такими же темпами, ему понадобится еще с десяток лет. А мозги работают все хуже. Глядишь – и пятнадцати не хватит. Он боялся, что хвори и маразм помешают «закончить труд, завещанный от Бога». В лучшем случае – не дадут насладиться триумфом прижизненным, и придется довольствоваться посмертным, что его категорически не устраивало.
   Все менял фантасмагорический пацан с Игнатовых антресолей. Безбедное существование, тем более в роскошных условиях приморского уединения позволило бы сосредоточиться на главном, резво продвинуться к финалу и вкусить плоды литературного подвижничества, затмив сомнительную славу Лозинского.

Глава семнадцатая. Большой бизнес

   Проснувшись в несусветную рань, Гоша долго лежал, пытаясь осмыслить сегодняшние сны и вчерашнюю явь.
   «Да, срабатывает какой-то потусторонний, неведомый науке эффект… Какие-то волны и сигналы из другого мира или измерения подаются в Игнатовы проспиртованные мозги с помощью ретранслятора в виде бронзовой статуэтки то ли Аполлона, то ли бога солнца Гелиоса, то ли вообще неизвестно кого. Да, я хочу быстро разбогатеть и вместе с Игнатом уехать в Сан-Франциско, в Майами или на Багамы и дожить там в комфорте, наслаждаясь творчеством, покоем, морем, свободой. Ведь здесь у меня даже отеческой могилы нет: она в неведомом болоте.
   Но что же получается? Для меня зарабатывает Игнат. Полная халява за счет друга. Отвратительно! На это идти нельзя. Это безнравственно. А если он врет? Если никакого Сан-Франциско ему не надо, ничего не надо, кроме крови этого государственного подонка Пущина? Если вернулась идея вендетты, но уже с конкретным расчетом на деньги от игры?».
   Звонок прервал тревожные думы Георгия Арнольдовича. Игнат велел спускаться.
   – Я должен ехать на переговоры по сценарию. Вечером зайду.
   – Какие переговоры! – взвыл Игнат на таких децибелах, что Колесов в ужасе отдернул от уха трубку. – Ты что, совсем охерел!
   – Слушай, Игнат, ты же спокойно можешь работать над этим один, зачем я тебе? Потом поделишься, как сочтешь нужным. По справедливости, мне может причитаться лишь скромный процент.
   – Ну ты и жлоб! – с жуткой укоризной в голосе набросился Оболонский. – Мы с Аполлошей должны тебе бабки делать, а ты, значит, в свое удовольствие продолжишь писанину копеечную в ожидании процентов?!
   – Я не понимаю, что ты предлагаешь? У меня с твоим Аполлошей связи нет – не провели! Может, ты знаешь хорошего электрика, вызови, пусть наладит.
   – Знаю, Гоша, знаю. И юмор твой в жопу себе засунь. Спускайся немедля, я тебе все объясню, и займемся делом. Понял?
   Гоша покорился. Выпил кофе и явился к другу. Застал Игната за трогательным занятием – тот мягкой влажной тряпочкой любовно протирал бронзовый торс бога и тронутую патиной подставку, тихо напевая что-то из военно-лирического репертуара.
   Гоша сел в позе покорного слушателя.
   – Ну?..
   – Что «ну?» Интеллигент, понимаешь ли, а думать не умеешь. Ты же должен был опыт приобрести, пока мы с тобой на бирже бабки просаживали? – Игната было не узнать: деловит, строг, деспотичен, вместо дежурного махрового халата – спортивные брюки и джинсовая рубашка.
   – Опыт я приобрел. Самый надежный метод игры – не играть.
   – Из тебя с утра юмор так и прет! Неуместно и не вовремя. Слушай сюда, биржевик! Нам нужно снять хотя бы сто миллионов рублей. По пятьдесят на брата. Я уже все прикинул, посчитал. Уедем к океану в Америку, купим по скромной вилле или одну нескромную на двоих – все равно мы друг от друга никуда не денемся, ты меня похоронишь или я тебя. Будем жить в свое удовольствие, в бассейне плавать, в шахматы играть, по миру поездим. Побываешь наконец на Тибете. Но есть проблема. – Игнат строго посмотрел на статуэтку и аккуратно сместил ее чуть ближе к краю стола. – Во-первых, он играет в пределах дня. Даже часа. Пока…