— Есть дурные сны, которые никогда не забываются.
   — Ну что вы, не нужно впадать в мрачность. Трагедия еще слишком свежа, она гнетет вас. Завтра вам уже немного полегчает, и с каждым днем будет все легче и легче.
   — Вы забываете, что я потеряла мужа.
   — Знаю. Однако… — Доктор улыбнулся и дотронулся до моей руки. — Если я могу чем-нибудь помочь…
   — Благодарю вас, доктор Смит. Я не забуду вашу доброту.
   Мы вернулись к дому и молча пошли по лужайке. Когда мы подошли к дверям, я взглянула вверх, на балкон, и постаралась представить, как все произошло. Ведь Габриэль сидел у меня на постели, строил планы насчет поездки в Грецию, настаивал, чтобы я выпила горячего молока, а когда я уснула, он, значит, вышел на балкон и бросился вниз? Я содрогнулась.
   Не верю, не может быть. И когда доктор мне ответил, поняла, что произнесла эти слов вслух.
   — Вы имеете в виду, что не хотите верить? Иногда это одно и то же. Не беспокойтесь, миссис Рокуэлл. Надеюсь, вы видите во мне не просто семейного врача. С Рокуэллами меня связывает тесная дружба, а вы теперь — член этой семьи. Так что, пожалуйста, помните: если вам понадобится мой совет, буду счастлив дать его вам в любое время.
   Я почти не слышала доктора. Я смотрела на резьбу, украшающую дом, и мне казалось, что черти злорадно ухмыляются, а ангелы горюют.
   Когда я вошла в холл, мной овладело такое чувство одиночества, что у меня невольно вырвалось:
   — А Пятница так и не вернулся!
   Доктор недоумевающе посмотрел на меня, и я догадалась, что, вероятно, он не знает об исчезновении собаки. Ведь из-за случившейся трагедии кто стал бы сообщать ему об этом?
   — Я должна найти его, — настаивала я.
   И, оставив доктора, поспешила на половину слуг узнать, не видел ли кто Пятницу. Но никто его не видел. Я обошла весь дом, выкрикивая его имя. Ответа не было. Так я потеряла и Габриэля, и Пятницу… обоих… вместе.
 
   Состоялось разбирательство, и было вынесено решение, что Габриэль покончил с собой в результате временного помешательства. Хотя я упорно твердила, что он прекрасно себя чувствовал и мечтал о нашей поездке в Грецию. Доктор Смит объяснил, что Габриэль страдал сердечным заболеванием и это его угнетало. По мнению доктора, женитьба открыла Габриэлю глаза на всю тяжесть его недуга, что привело к депрессии и толкнуло на самоубийство.
   По-видимому, объяснение сочли вполне убедительным, и вердикт вынесли без всяких колебаний. Я присутствовала на разбирательстве, хотя доктор Смит советовал мне не ходить.
   — Вы только еще больше расстроитесь, — сказал он.
   Руфь была с ним согласна. Но я уже оправилась от первого потрясения и чувствовала, что к моему горю примешивается негодование. Ну почему, задавала я себе вопрос, почему они так уверены, что Габриэль покончил с собой?
   И сама себе отвечала: «А как же он мог погибнуть? В результате несчастного случая?» Я старалась представить, что могло произойти. Слишком далеко перегнулся через парапет и упал? Упал? Но возможно ли это?
   Должно быть, так оно и было, другого правдоподобного объяснения мне найти не удавалось. Снова и снова я старалась вообразить, как это случилось. Допустим, Габриэль вышел на балкон, как часто бывало. И что-то внизу привлекло его внимание. Но что? Пятница! — вдруг осенило меня. Что, если он увидел внизу Пятницу, стал звать его, и забывшись, слишком низко нагнулся?
   Но вердикт уже вынесли, и мне никто не поверит. Решат, что новобрачная, став вдовой, обезумела от горя.
   Я сообщила о смерти Габриэля отцу, и он приехал на похороны. Узнав, что он едет, я обрадовалась, надеясь, что отец сможет меня утешить. Как ребенок, я ждала, что горе сблизит нас, но, едва увидев отца, убедилась в своей наивности. Он был так же далек от меня, как всегда.
   И хотя перед тем, как мы пошли в церковь, он постарался найти возможность поговорить со мной, я чувствовала, что этот разговор для него — тягостная необходимость.
   — Кэтрин, — спросил он, — каковы твои планы?
   — Планы? — недоумевающе повторила я, потому что не думала о будущем. Я потеряла тех единственных, кто любил меня, обоих сразу, ведь с каждым днем оставалось все меньше надежды найти Пятницу. И думать я могла только о своей потере.
   Отец, по-видимому, пришел в некоторое раздражение:
   — Ну да, планы. Тебе необходимо решить, что ты теперь собираешься делать: останешься здесь или вернешься…
   Никогда в жизни я не чувствовала себя такой одинокой. Мне тут же вспомнилось, как заботился обо мне Габриэль, как старался не расставаться со мной ни днем ни ночью. Мне казалось, что если бы вдруг вернулся Пятница и, прыгая вокруг меня, стал проситься на руки, тогда я еще, может, и могла подумать о будущем. И я сухо ответила:
   — Пока у меня нет никаких планов.
   — Может быть, сейчас еще рано говорить, — устало произнес отец, — но, если захочешь вернуться, разумеется, приезжай…
   Я отвернулась. Я боялась заговорить.
   Как тяжко было видеть похоронную процессию: катафалк, кареты, лошадей в плюмажах и бархатных покрывалах и сопровождающих, с ног до головы облаченных в черное. Габриэля похоронили в фамильном склепе, где уже покоилось множество его предков. Мне подумалось, что и те двое, погибшие так же, как и он, вероятно, похоронены здесь.
   Вместе со всеми я вернулась в дом, где нас ждала поминальная трапеза, и мы в торжественном молчании выпили вина и съели специально приготовленные блюда. Я не узнавала себя в своих траурных вдовьих одеждах. Мертвенно-бледная, я походила на выходца с того света. На бескровном лице живыми казались только зеленые глаза. Поистине, судьба у меня сложилась весьма необычно: меньше чем за две недели я — новобрачная — стала вдовой.
   Отец уехал сразу после похорон, объяснив, что ему предстоит долгий путь, и добавил, что будет ждать от меня сообщений о моих планах на будущее. Выкажи он хотя бы малейший намек на то, что ему будет приятно, если я вернусь домой, я, не раздумывая, уехала бы с ним.
   Немного легче мне становилось только с сэром Мэтью, который после случившейся трагедии совершенно сник. Он был очень добр ко мне, усадил возле себя, когда все, кто присутствовал на похоронах, ушли.
   — Как вы себя чувствуете, дорогая? — спросил он. — Наверное, вам тяжело в этом доме, среди чужих людей?
   — Сейчас я не чувствую ничего, кроме опустошенности. Я как-то окаменела, — призналась я. Он кивнул.
   — Если захотите остаться здесь, с нами, — продолжал он, — мы все будем рады. Это дом Габриэля, а вы его жена. Но если решите уехать, я вас пойму. Хотя мне будет очень грустно.
   — Вы так добры ко мне. — Из-за его участливых слов на мои глаза, до тех пор остававшиеся сухими, впервые навернулись слезы.
   Ко мне подошел Саймон.
   — Вы, конечно, уедете отсюда, — сказал он. — Что вас может тут удержать? В деревне ведь скучно, правда?
   — Я всегда жила в деревне, — ответила я.
   — Но после стольких лет во Франции…
   — Удивительно, как вы хорошо помните события моей жизни.
   — А у меня прекрасная память. Это единственное, что есть во мне хорошего. Да, конечно, вы уедете. И будете чувствовать себя свободной… гораздо более свободной, чем когда-либо. — И вдруг резко переменил тему: — А траур вам к лицу.
   Я чувствовала: за его словами что-то кроется, но слишком устала, слишком была поглощена мыслями о Габриэле и не обратила на это внимания. Тут, к моей радости, к нам подошел Люк и заговорил о другом:
   — Не годится сосредоточиваться на горе. Надо стараться забыть. Жизнь продолжается.
   Мне показалось, я заметила блеск в его глазах. Что ж, ведь теперь наследником становится он! Неужели его печаль о смерти Габриэля была напускной?
   Я старалась гнать от себя пугающие подозрения, но не верила, что с Габриэлем на балконе произошел несчастный случай. Не верила, что он покончил с собой. Но тогда… что же тогда случилось?
   Когда зачитали завещание Габриэля, я узнала, что он оставил меня вполне обеспеченной, хотя и не богатой. Мне полагался годовой доход, который делал меня независимой. Для меня это явилось сюрпризом, ибо, хотя я и знала, что «Кирклендские услады» перейдут к Габриэлю после смерти его отца вместе с деньгами, необходимыми для содержания поместья, я даже не подозревала, что он располагал такими солидными собственными средствами. Эта новость несколько меня приободрила. Ведь таким образом я приобретала свободу.
   Прошла неделя, а я все еще оставалась в «Усладах», каждый день надеясь на возвращение Пятницы. Хотя время шло, а его все не было.
   Я знала: семья ждет, когда я извещу их, как поступлю дальше. А я все не могла ни на что решиться. Меня по-прежнему занимал этот дом. Я чувствовала, что многого о нем не знаю и смогу узнать, только если останусь. Я имела право здесь жить, ведь я — вдова Габриэля. Его отец явно хотел, чтобы я осталась, и, по-моему, его желание разделяла тетя Сара. А вот Руфь, наверное, вздохнет с облегчением, если я уеду.
   Интересно, почему? Потому ли, что ей мешает присутствие другой женщины, или по каким-то другим причинам? Если же говорить о Люке, то он держался по-дружески небрежно, но мне казалось, мои планы его не волновали. Он был поглощен собственными делами и, как ни старался, не мог скрыть, что сознает всю важность своего нового положения. Он стал наследником «Кирклендских услад», а учитывая возраст и слабое здоровье сэра Мэтью, ему недолго придется ждать, когда он станет здесь полновластным хозяином.
   В эту пору доктор с дочерью бывали у нас почти ежедневно. И каждый раз, навещая сэра Мэтью, доктор неизменно заглядывал ко мне. Он был участлив и внимателен, я чувствовала себя его пациенткой, и встречи с ним в то печальное время приносили мне некоторое утешение, в чем я так нуждалась! Казалось, доктора беспокоило состояние моего здоровья.
   — Вы пережили большое потрясение, — говорил он. — Возможно, даже более сильное, чем сами думаете. Мы должны проследить, чтобы вы себя поберегли.
   Он обращался со мной с той чуткостью, которую я тщетно пыталась найти у отца, и я начала думать, что, может быть, одной из причин, почему я не уезжаю из «Услад», является доктор Смит. Ведь он, по-видимому, понимает мое горе и мое одиночество, как никто другой.
   Часто с доктором приезжала Дамарис, неизменно холодная, невозмутимая и прекрасная. Я не сомневалась, что Люк влюблен в нее, но догадаться о ее чувствах к нему было невозможно. Она поражала своей непроницаемостью. Если бы решение зависело от Люка, он бы женился на ней хоть сейчас. Но оба были слишком молоды, и я сомневалась, согласятся ли сэр Мэтью и Руфь на такой ранний брак. А дальше — кто знает?
   Я чувствовала, что просто тяну время. Я еще не избавилась от странного оцепенения, охватившего меня, когда я услышала, что стала вдовой. Я не могла ничего решать, пока не освобожусь от этого состояния. Если я уеду из «Кирклепдских услад», куда мне деваться? Вернуться к себе в Глен-Хаус? Я вспоминала наши темные комнаты, освещенные лишь случайно пробившимися сквозь жалюзи лучами. Вспоминала поджатые губы Фанни и странные «приступы» отца. Нет, мне совсем не хотелось возвращаться в Глен-Хаус. Но хочу ли я остаться в «Усладах»? Больше всего я желала расстаться с растерянностью, сбивающей меня с толку. Мне казалось, что, когда это удастся, я пойму… но пойму — что?
   Каждый день я выходила пройтись, и ноги каждый раз сами вели меня к развалинам. В библиотеке «Услад» я раскопала старый план аббатства, каким оно было до 1530 года, когда закрыли монастырь, и, чтобы отвлечься от мрачных раздумий, пыталась мысленно восстановить старую постройку. План был прекрасным подспорьем. Мне даже удалось найти кое-какие ориентиры. Моему восторгу не было границ, когда я набрела на развалины бывшей церкви с девятью алтарями, отыскала остатки монашеских спален, сторожки привратников, кухни и пекарни. Кроме того, я нашла пруды, где разводили рыбу. Прудов было три, разделявшие их берега поросли травой.
   Неужели, думала я, Пятница упал в один из этих прудов и утонул? Невозможно! Они не такие глубокие. Он вполне доплыл бы до берега. Тем не менее, приходя в аббатство, я все время звала его, хотя понимала, что это глупо. Но примириться с тем, что потеряла его навсегда, не могла.
   Я вспоминала день, когда впервые увидела доктора Смита и он сказал, что Пятницу нужно водить по руинам па поводке. Как только я немного оправилась от потрясения, вызванного смертью Габриэля, я отправилась искать Пятницу к старому колодцу, но и там не нашла никаких следов.
   Однажды, возвращаясь с прогулки, я воспользовалась другой дорогой и пришла не к крыльцу, а к заднему входу, так что вошла через дверь, которой раньше не знала. И оказалась в восточном крыле, где еще никогда не была. Как я убедилась, все части дома были совершенно одинаковы, только из южного крыла вниз в холл мимо галереи менестрелей вела главная лестница.
   Я поднялась на четвертый этаж, зная, что все части здания соединяются коридорами, и думала, что легко найду путь в свои комнаты. Но оказалось, это не так. Я очутилась в настоящем лабиринте коридоров и не могла понять, где переход в южное крыло.
   В нерешительности я остановилась, испугавшись, что вторгнусь в чьи-то личные владения.
   Постучалась в несколько дверей, потом стала открывать их по очереди и попадала то в спальню, то в гостиную, то в комнату для шитья, но только не в коридор, который искала.
   Можно было либо повернуть назад, выйти из дома, обойти его и войти в парадную дверь, либо продолжать поиски. Я выбрала последнее, так как не была уверена, что в этом лабиринте найду дорогу обратно.
   В отчаянии я снова стала пробовать разные двери, но все напрасно. Наконец, когда я постучалась еще в одну из двврей, чей-то голос ответил:
   — Войдите!
   Я вошла и столкнулась с тетей Сарой, стоявшей прямо на пороге. От неожиданности я испугалась и отпрянула назад.
   Тетя Сара засмеялась, протянула худенькую руку и схватила меня за рукав.
   — Входите, — повторила она. — Я ждала вас, дорогая.
   Я переступила порог, а она быстро забежала мне за спину — сейчас она была гораздо проворней, чем в присутствии других членов семьи, — и быстро захлопнула дверь, словно боялась, что я попытаюсь убежать.
   — Знаю, — пробормотала она, — вы пришли посмотреть мои вышивки, правда?
   — Посмотрю с удовольствием, — ответила я. — Но по правде говоря, я заблудилась. Я вошла в дом через восточную дверь. Раньше я через нее не входила.
   Она погрозила мне пальцем, словно перед ней был озорной ребенок.
   — Ах, здесь так легко заблудиться, когда не знаешь дорогу… Но присядьте.
   Я не стала возражать, потому что после своих странствий сильно устала.
   — Как печально, что пропала ваша собачка, — сочувственно произнесла тетя Сара. — Они ведь с Габриэлем исчезли вместе. Исчезли сразу вдвоем. Так грустно.
   Я изумилась, что она помнит Пятницу, и испытала некоторую неловкость, так как знала, что временами в голове у тети Сары мутится, мысли с легкостью перескакивают из настоящего в прошлое. Однако в иные минуты она удивляла редкостной ясностью рассудка.
   Я увидела, что стены ее большой комнаты увешаны яркими вышивками прекрасной работы. Я с восторгом рассматривала их, а она, заметив мое восхищение, засмеялась:
   — Все это я сделала своими руками. Видите, как их много… но надо сделать еще больше. Может быть, если я не умру, мне удастся закрыть все стены до последнего кусочка. Но я ведь очень стара. Грустно, если умру, не успев закончить все, что нужно. — Вдруг печальное выражение ее лица сменилось сияющей улыбкой. — Но все в руках Господних, правда? Кто знает, может, если я попрошу Его в своих молитвах, чтобы Он позволил мне пожить подольше, Он разрешит? А ты, Клэр, не забываешь молиться? Подойдите же, посмотрите на мои вышивки… подойдите поближе. А я вам все про них расскажу.
   Она взяла меня за руку. Ее тонкие пальцы непрерывно двигались. Казалось, она царапает меня коготками.
   — Изумительная работа, — похвалила я.
   — Вам нравится? А ты, Клэр, мало занимаешься вышиванием… Сколько раз я тебе говорила, что это совсем не трудно… совсем. Нужно только упорство. Я знаю, ты очень занята. Всегда говоришь, что Руфь такая своенравная девочка. А вот Марк, тот лучше… и теперь скоро появится еще один…
   — Вы забыли, тетя Сара, — сказала я мягко. — Я не Клэр. Я — Кэтрин, вдова Габриэля.
   — Ага, стало быть, вы пришли посмотреть мои вышивки, Кэтрин. Пора. Я знаю, вам они понравятся… больше, чем другим. — Она приблизилась ко мне и заглянула в лицо. — Я и вас вышью. Я узнаю, когда придет время.
   — Меня? — в замешательстве переспросила я.
   — Смотрите. Подойдите поближе. Приглядитесь. Узнаете?
   — Это ваш дом.
   Она радостно засмеялась, потянула меня от панно, которое я рассматривала, к шкафу и распахнула его. Оттуда вывалились куски полотна. Тетя Сара, смеясь, подхватила их. Она, казалось, помолодела — так проворны стали ее движения. Я увидела, что внутри шкафа есть еще один шкафчик. Когда она его открыла, там оказались сложенные друг на друга разноцветные мотки шелка.
   Тетя Сара нежно погладила их рукой:
   — Сижу в этой комнате и вышиваю, стежок за стежком. Вышиваю то, что вижу. Сначала рисую. Я покажу вам свои рисунки. Когда-то я думала, что стану художницей, но потом взялась за вышивку. Это же гораздо лучше, как по-вашему?
   — Вышивки прелестные, — ответила я. — Мне хочется разглядеть их получше.
   — Конечно, пожалуйста.
   — Можно еще раз взглянуть на ту, где вышит дом? Совсем как настоящий. И как точно подобран цвет камня!
   — Иногда трудно подобрать нужный оттенок. — Лицо у нее сморщилось.
   — А люди… представьте, я их узнаю!
   — Еще бы! — ответила она. — Это мой брат… и моя сестра Хейгар. Вот моя племянница Руфь и племянник Марк. Он умер, когда ему было четырнадцать. Вот Габриэль и Саймон, а вот и я сама.
   — И все смотрят на дом, — заметила я. Она возбужденно закивала:
   — Ну да. Мы все смотрим на дом. Наверное, тут должно быть больше смотрящих… Скажем, тут должны быть и вы. Но я не думаю, что вы смотрите на дом. Клэр тоже на пего не смотрела. Ни Клэр, ни Кэтрин.
   Я не поняла, что она имеет в виду, а она не стала объяснять и продолжала:
   — Я многое вижу. Наблюдаю. Я видела, как вы приехали. А вы меня не заметили.
   — Вы были на галерее менестрелей.
   — Значит, все-таки заметили.
   — Видела, что кто-то там был.
   Она кивнула:
   — Оттуда можно много чего увидеть. А сам остаешься незаметным. Посмотрите — вот венчание Мэтью и Клэр.
   Я сразу узнала церковь. Это была церковь в Киркленд-Мурсайд. Перед ней на вышивке были изображены невеста и жених. Сходство жениха с сэром Мэтью меня поразило. Удивительно, как ей удавалось передать сходство, вышивая такими мелкими стежками. Несомненно, у тети Сары был талант художника.
   — А вот свадьба Руфи. Ее муж погиб на охоте — несчастный случай. Люку тогда было десять. Посмотрите сюда.
   И тут я поняла, что на стенах комнаты изображена вся история Рокуэллов. Изображена так, как ее видела эта странная женщина. Наверное, она потратила многие годы своей жизни, запечатлевая все эти события на вышивках.
   — Вы наблюдаете жизнь как спектакль, правда, тетя Сара?
   Ее лицо снова сморщилось, и она сказала чуть ли не со слезами:
   — Вы имеете в виду, что сама я не жила… только наблюдала жизнь других? Ты это имеешь в виду, Клэр?
   — Я же Кэтрин, — напомнила я.
   — Ах да, Кэтрин, — спохватилась она. — Поверьте, я была счастлива! Вой какая у меня галерея! Галерея вышивок… И после моей смерти эта галерея расскажет людям больше, чем картинная. Я рада, что вышиваю свои панно, а не пишу портреты. В портретах мало что выразишь.
   Я обошла комнату, разглядывая сцены из жизни «Кирклендских услад»: вот с охоты несут на носилках погибшего мужа Руфи, вот скорбные родные у его постели, вот умирает Марк. А между всеми этими сценами висели вышивки с изображением дома и смотрящих на него знакомых мне людей.
   — По-моему, среди тех, кто смотрит на дом, стоит и Саймон Редверз, — заметила я. Она кивнула:
   — Саймон смотрит на дом, потому что надеется когда-нибудь унаследовать «Услады». Если Люк умрет, как умер Габриэль, поместье отойдет Саймону. Так что смотрит не зря.
   Пристально глядя на меня, она вынула из кармана маленькую записную книжку и, пока я рассматривала вышивки, несколькими штрихами карандаша сделала с меня набросок.
   — Да вы просто талант! — восхитилась я. Тетушка Сара заглянула мне прямо в глаза.
   — Как умер Габриэль? — спросила она. Я вздрогнула.
   — На расследовании сказали… — начала я.
   — Но вы же уверяли, что он не мог покончить с собой.
   — Я говорила, что не верю в это.
   — Тогда как же он умер?
   — Не знаю. Я только чувствую, что он не мог так поступить.
   — Я тоже многое чувствую. Обещайте мне рассказать. Мы с вами должны выяснить, как все было. Иначе я не могу вышивать дальше.
   Я взглянула на часы, приколотые булавкой к моей блузке. Этим я хотела намекнуть, что мне пора идти.
   — Я скоро закончу свою теперешнюю вышивку, и надо приниматься за следующую. Вы должны рассказать мне.
   — А что вы вышиваете сейчас?
   — Взгляните. — Она подвела меня к окну. Здесь на пяльцах я увидела знакомое изображение дома.
   — Но такая сцена у вас уже есть.
   — Не такая, — возразила тетя Сара. — Эта другая. Здесь же нет Габриэля. Он больше не смотрит на дом. Здесь только Мэтью, Руфь, Хейгар, я, Люк и Саймон…
   Внезапно я почувствовала, что задыхаюсь, задыхаюсь от усилий вникнуть в туманные намеки тети Сары. Вот уж поистине странная старушка — наивность, доходящая до глупости, уживается у нее с какой-то невероятной мудростью.
   Хватит с меня этих недоговоренностей! Скорей бы вернуться к себе и лечь.
   — Я заблудилась. Скажите, как мне добраться до южного крыла?
   — Я покажу.
   Словно ребенок, радующийся услужить, она открыла дверь и засеменила рядом со мной по коридору. Я следовала за ней, и, когда она открыла еще одну дверь, мы оказались на балконе, точно таком же, как тот, где произошла трагедия.
   — Восточный балкон, — объяснила тетушка Сара. — Я подумала, вам будет интересно взглянуть на него. Теперь это единственный, с которого еще никто не бросался.
   Ее губы странно искривились, словно в подобии усмешки.
   — Посмотрите вниз, — сказала она. — Посмотрите. Видите, как тут высоко. — Она поежилась, прижалась ко мне, и я почувствовала, как своим маленьким юрким телом она теснит меня к парапету.
   На какую-то секунду мне показалось, что она пытается сбросить меня вниз, и я замерла от ужаса. Но она вдруг проговорила:
   — Вы ведь не верите, будто он покончил с собой. Не верите!
   Я отпрянула от парапета и бросилась к двери. Только очутившись в коридоре, я вздохнула с облегчением. А тетя Сара снова засеменила впереди и вскоре вывела меня в южное крыло. Теперь она опять выглядела старушкой, и мне представилось, что эта перемена произошла, когда мы переходили из восточного крыла в южное.
   Тетя Сара настояла на том, что проводит меня до моих комнат, хотя я и заверяла, что теперь найду дорогу сама. Дойдя до моей спальни, я поблагодарила тетушку и сказала, что ее вышивки доставили мне громадное удовольствие.
   Она просияла и поднесла палец к губам.
   — Мы должны все выяснить, — проговорила она. — Не забудьте. Ведь пора браться за новую картину. — Она заговорщически улыбнулась мне и бесшумно удалилась.
 
   Через несколько дней я все-таки приняла решение.
   Я по-прежнему жила в наших с Габриэлем комнатах и чувствовала себя там неспокойно.
   Плохо спала, чего раньше со мной не бывало. Едва успев положить голову на подушку, погружалась в сон, но через несколько минут просыпалась, охваченная ужасом. Мне чудилось, будто меня кто-то зовет. Сначала я думала, что меня зовут на самом деле, и вставала посмотреть, кому я понадобилась. Но потом убедилась, что мне это снится. Стоило задремать, и я вновь просыпалась в испуге. Так продолжалось почти до самого утра. И я была настолько измучена, что действительно крепко засыпала.
   Кошмар был всегда один и тот же: кто-то звал меня по имени. Иногда мне казалось, что это — голос Габриэля, зовущий: «Кэтрин!» В другой раз голос принадлежал отцу. «Кэтти!» — кричал он. Я сознавала, что мне это только снится, понимала, что во всем виновато потрясение, которое я пережила.
   Внешне мне удавалось сохранять спокойствие, но душу мою терзали дурные предчувствия. Я не просто потеряла мужа. Ведь если согласиться с вердиктом, вынесенным при расследовании, что Габриэль действительно наложил на себя руки, то это могло означать только одно — по-настоящему я своего мужа не знала. Если бы Пятница был жив, я чувствовала бы себя лучше. Их единственных — его и Габриэля-я любила и, потеряв сразу обоих, переживала двойную трагедию.
   В доме не было никого, с кем бы я могла сойтись поближе. Каждый день я спрашивала себя: «Зачем ты здесь живешь?» И отвечала всегда одно и то же: «А куда мне уйти?»
   Как-то золотым солнечным днем я бродила среди развалин аббатства и по привычке звала Пятницу, как вдруг меня испугал явственный звук шагов. Даже днем это место внушало мне страх, а нервы мои были так напряжены, что я не слишком бы удивилась, увидев, как из развалин собора появляется фигура монаха в черной рясе. Но вместо монаха я увидела крепко сложенного мужчину, одетого вполне по-современному, — Саймона Редверза.
   — Вижу, вы все еще надеетесь найти свою собаку? — спросил он, подходя ко мне. — А вам не кажется, что, будь пес жив, он бы давно вернулся домой?