Психогастрономические мысли Мануса лениво текли в такт ленивой игре. Начинался шестой час утра. На Каменноостровском проспекте затренькали первые трамваи. Азарт игры стихал, гостям для освежения подали снова турецкий кофе, чай и шампанское.
   Игнатий Порфирьевич решил, что настала пора откланяться. Общество уже разделилось на маленькие кружки в согласии с интересами дам и господ. Манус неуверенно приблизился к группе, где раздавался смех Кшесинской. Матильда по его виду поняла, что банкир пришел поцеловать ей руку на прощанье. Она оценила его ненавязчивость.
   - Милый Игнатий Порфирьевич! - прощебетала прима-балерина гостю. Заходите запросто, теперь вы знаете сюда дорогу!.. А в пятницу - прошу на обед!..
   52. Петроград, февраль 1915 года
   За несколько месяцев, что Настя работала в лазарете Финляндского полка, она стала опытной сестрой милосердия. Госпиталь до войны был сравнительно небольшой, всего на триста кроватей. Когда же с фронта стали прибывать не только переполненные санитарные поезда, но и теплушки с ранеными, лазарет увеличили. Кровати для раненых стали ставить даже в коридорах.
   Перевязки, обмывание, измерение температуры, кормление тяжелораненых, ночные дежурства - все Анастасия делала с искренним участием. Но ее никогда не покидала мысль о том, где сейчас ее Алексей, здоров ли, жив ли?
   Настя упорно ждала Соколова. Она ждала его каждый день. Если была дома, она все время прислушивалась - не раздадутся ли на лестничной площадке знакомые шаги, не звякнет ли колокольчик? Чтобы не пропустить первое мгновение возвращения Соколова домой, Настя не стала жить у родителей, а вместе с Марией Алексеевной, тетушкой Алексея, коротала свободные дни в большой и полупустой квартире на Знаменской улице.
   В госпиталь приходилось ездить через весь город. И всякий раз Настя видела, как война меняет облик Петрограда, как на челе столицы возникают морщины и серость, скрытая боль и усталость. Появилось на улицах и особенно на Невском множество людей в серых шинелях. Это солдаты запасных полков, расквартированных в Питере, выздоравливающие раненые... На их лицах, особенно солдатских, не всегда можно было заметить благостное изумление пред величием столицы. Иногда из глаз били в толпу заряды злости и ненависти к сытой, гладкой статской публике, с предупредительностью уступавшей дорогу серым героям.
   Небывало росли цены, и куда-то исчезли товары. Беднее день ото дня становились витрины магазинов на Невском и просто опустели на других проспектах. Извозчиков стало значительно меньше - лучшие лошади были реквизированы в кавалерию. Зато появились десятки фыркающих газолином четырехколесных металлических чудовищ. Кое-где в витринах и окнах были выставлены увитые трехцветными лентами портреты верховного главнокомандующего великого князя Николая Николаевича, гордо и бесстрастно взиравшего на мир.
   Женщины, даже богатые, оделись в темное, на улице стало меньше мехов и показной роскоши. Афиши синематографов призывали посмотреть ленты с театра военных действий.
   Гнетущая усталость от войны стала ощущаться повсюду. Она была особенно заметна на рабочих окраинах, куда Насте иногда приходилось ездить по поручениям Василия, впрочем, ставших довольно редкими. Военная дисциплина и заряд шовинизма, полученный солдатами с началом войны, еще делали свое дело, и открытых выступлений пока не отмечалось. Но в солдатских разговорах между собой стали проскальзывать ноты недовольства, обида за то, что у армии не оказалось достаточного количества боевых припасов и оружия, наивное недоумение глупостью царских генералов. Ощущалось болезненное беспокойство за жен и стариков, оставшихся в деревне, где голод и нищета доводили до крайности.
   По вечерам ходячие раненые собирались в вестибюле на первом этаже, играли в шашки, карты, вели долгие-предолгие разговоры о войне, о родине, о семьях. Столик дежурной сестры милосердия первого этажа стоял неподалеку от деревянных лавок подле печи, где велись особенно задушевные беседы.
   Долгими вечерами, когда госпиталь постепенно затихал, с лавок доносились до Насти трогательные и страшные истории, которые накрепко запечатлевались в ее памяти.
   - Чуть вернусь, долго дома не заживусь, - говорил своему соседу, чернявому мужику с забинтованными руками, одноногий калека, - на каторгу живо угожу... Женка пишет, что купец наш до того обижает, просто жить невмоготу. Я так теперича думаю: мы за себя не заступники были, с нами, бывало, что хошь, то и делай. А теперь нас германец да ротный повыучили... Я кажный день под смертью хожу, да чтобы моей бабе для детей крупы не дали, да на грех... Нет, я так решил, вернусь и нож Онуфрию в брюхо... Выучены, не страшно... Думаю, что и казнить не станут, а и станут - так всех устанут...
   - Воистину так, милок, - поддакнул тихий голос, - вот я давеча в жирнальчике усмотрел картинку с подписью: "Козьма Минин нашего времени". На ей чисто наш Прокоп-лабазник на мешках стоит и надрывается - грит, почему я должон цену сбавить, грит, а не вы заложить жен и детей!.. Хе-хе...
   - А то еще в тринадцатом на фоминой, - вступился третий собеседник, пришел к нам дед из Питера. По многим местам ходил хожалым, бывалый мужик. Тот за верное принес, что затевают наши министры войну с немцами али с японцем по новой и что нужно ту войну-де провоеваться - чтобы понял народ, какой он ни до чего не годный, и никаких себе глупостей не просил бы... И про дороговизну сказывал, что еще хужее будет...
   Настя сидела неподвижно и боялась пошевелиться, чтобы ненароком не спугнуть солдат. Она вспомнила слова Василия о том, что крестьяне в серых шинелях стали умнеть, они устали от войны и рабочим-пропагандистам теперь гораздо легче работать в запасных полках, расквартированных в Петрограде.
   Солдаты помолчали, повздыхали, потом второй голос снова начал:
   - А я, Сидор, и не знаю, чаво опосля войны делать буду, ежели господь подаст пожить... Так я от всего отпал, что и сказать не могу. Здеся ты ровно ребенок малый, что велят, то и делай. И думать ничего не приказано, думкой-то здеся ничего не сделаешь... Чистая машина: что я - то и Илья, что Евсей - то и все...
   - Ты, Никола, дурак, хоша и грамотный! - спокойно и веско произнес тот, кого назвали Сидором. - Задаром нас, что ли, палить из винтовки научили? Утомились мы на барских работах... Когда и по заповеди верили, что за труды много грехов простится... А теперя? У тебя на хозяйство разор, а Тит Титыч ваш второй али третий лабаз построил... Землица-то без мужика скудеет! А на хрен энтот Царьград - до него, чай, и в сапогах не дойдешь, истреплешь?! Вот и рассуди - куда нам прямее дорога: в окоп от германского "чемодана" прятаться али в деревне своей порядок навесть...
   - Ты говори, брат, да не заговаривайся! - отозвался второй. - Куды ты клонишь, мать твою... В дезертиры наводишь, что ли?..
   - Куды тебе с твоим Егорием! - поддразнил его Сидор. - Одно скажу: думаю я, что скоро дело сменится. Мы с покорностью идем, покуда греха боимся. А грехи разрешим - и другие нам пути найдутся...
   Снова помолчали, потом Николай зашелестел бумагой.
   - Я, братцы, душевную песню у антиллериста списал - так теперь выучить охота...
   - Давай, сказывай песню!.. - встрепенулся Сидор.
   Николай прокашлялся важно и, читая почти по слогам, начал:
   Ты, тоска моя, тоска,
   Гробовая ты доска.
   Куды глазом ни гляну,
   Только видно, что войну!
   Оглушилось мое ухо
   От военного от духа,
   Поустала и рука
   От железного штыка.
   Оттоптались мои ноги
   От военной от дороги.
   Насте надо было идти давать лекарство в палату тяжелораненым, она скрипнула стулом, и голос мгновенно замолк. Солдаты притихли. Когда она ушла, Сидор успокоил собеседников:
   - Не бойсь, братцы! Анастасия Петровна барынька не злая, у нее душа за солдата болит, самым тяжелым раненым завсегда помочь готова.
   Настя вернулась через четверть часа, раненые уже разошлись по палатам. В госпитале было тихо-тихо. Казалось, что из-за окна слышен шелест падающего снега. Настя раздумывала над тем, что говорили солдаты. Она слышала в госпитале и другие разговоры. Напрашивался единственный вывод: народ, "серые герои", как их называли, устали от войны, от кровопролития. "Массы крестьян, - говорил Василий, - одетые в солдатские шинели, получили теперь представление об организации, научились стрелять и колоть штыками, озлились на мучения своих родных в тылу и свои собственные на фронте больше, чем на неприятеля. О немцах и австрийцах солдаты говорят без всякой ненависти, понимая, что те, как и они, - тоже подневольные люди, обязанные выполнять команды своих офицеров".
   "Зерна революции и интернационализма всех трудящихся начинают прорастать", - припомнилась ей фраза Василия. Она сама это видела.
   Наутро, по свежевыпавшему снегу и под ярким по-весеннему небом, Настя спешила домой. Ее ждало новое известие о муже. Сухопаров сообщил, что Алексей бежал из тюрьмы и сейчас его укрывают в Богемии верные люди.
   53. Царское Село, март 1915 года
   По случаю войны пасхальный праздник в Петрограде был упрощен. Как и раньше, к слушанию пасхальной заутрени собрался к церквам весь Петроград. Как и раньше, особо торжественные службы имели быть в Исаакиевском и Казанском соборах. Но отменена была служба в Зимнем дворце.
   Царская семья благолепно отстояла особый молебен о даровании победы российскому воинству в златоглавой церкви Воскресения Христова, что при Екатерининском дворце Царского Села. Присутствовали только близкие семье люди: граф Фредерикс с супругой, генерал Мосолов и дворцовый комендант Воейков с женами. Из великих князей не пригласили никого - трещина в доме Романовых, возникшая из-за критического отношения к Аликс вдовствующей императрицы Марии Федоровны, тлеющего и всеми улавливаемого конфликта между царем и главнокомандующим и их женами, становилась все шире и глубже. Александра Федоровна даже отказалась делать на пасху подарки родственникам и приказала купить пасхальные яйца с сюрпризами у Фаберже только для мужа, сына, дочерей и тех, кто был приглашен на заутреню в царскосельский храм.
   Изрядно разговевшись, Николай увлек в дальний угол начальника канцелярии министерства двора и о чем-то милостиво беседовал с ним. Генерал был одним из самых доверенных лиц и не однажды доказывал, что достоин такой великой чести. Кроме других достоинств, он умел глухо молчать о делах монарха, но при этом собирать массу всяких полезных или интересных слухов, сплетен, разговоров в обществе и тактично докладывать их Николаю Александровичу.
   Мосолов никогда не позволял себе ни в чем осуждать государя или членов его семьи, хотя знал о самодержце много такого, о чем простые смертные и не догадывались. Именно Мосолову Николай решил доверить свою истинную точку зрения на возможность сепаратного мира. Усадив генерала рядом с собой на широкий диван, Николай предложил ему турецкую папироску. Оба с удовольствием закурили.
   - Александр Александрович! - обратился государь к генералу. - Я бы хотел вас просить совершенно конфиденциально об одной услуге...
   Мосолов изобразил на лице величайшее внимание.
   - Дело, видите ли... касается... э... - Царем овладела его всегдашняя робость, хотя он разговаривал на этот раз лишь с одним, к тому же близким по духу человеком. Однако важность темы сковала его уста и мысли, - предложений о сепаратном мире с Германией, которые сообщила в письме фрейлина Васильчикова... Как вы относитесь к этой идее?
   - Ваше величество, если цели России - проливы и Галиция - будут достигнуты без кровопролития, то имеет полный смысл начать переговоры! твердо высказался генерал. - Политике противопоказана рыцарственность и жертвенность, ваше величество! Интересы России для всех ваших подданных должны быть выше выгоды французов или англичан... Многие истинно русские люди не верят Англии, ваше величество! - с жаром закончил свою речь Мосолов.
   - Вы правы, генерал! Мы должны печься о выгоде и прославлении России, о приращении ее могущества и территории... - раздумчиво сказал Николай. - Меня тоже очень беспокоит позиция Англии в отношении к проливам... искренно ли они обещают нам их отдать или это только маневр британцев?.. По-видимому, нам все-таки следует поинтересоваться у Вильгельма, насколько серьезно он готов к замирению и компенсации России за выход из войны.
   Мне нужно доверенное лицо, которое можно было бы послать в Берлин прощупать намерения германцев! - неожиданно прямо в лоб заявил Мосолову царь. - Есть ли у вас на примете такой человек, которому можно было бы доверить эту великую тайну? Достаточно близкий к вам и заинтересованный в ее сохранении? Разумеется, это должен быть дворянин, могущий быть принятым в высоких германских кругах... Может быть, даже германским императором... И способный достойно представить Россию...
   Выражение лица Мосолова показало, что ему что-то пришло на ум, но царь решил высказать еще одно условие.
   - Искомое лицо не должно знать, что идея его поездки исходит от меня и, разумеется, не иметь ничего общего с господином Сазоновым и представителями союзников в Петрограде...
   - Да, ваше величество! - немедленно ответил генерал. - Осмелюсь предложить кандидатуру молодого князя Думбадзе...
   - Это не родственник ли градоначальника города Ялты, генерал-майора свиты князя Думбадзе? - перебил его государь.
   - Его родной племянник, ваше величество... - ответил Мосолов.
   - Характеризуйте мне его поподробнее, Александр Александрович! приготовился слушать Николай. Видно было, что к этому лицу он испытывал некоторое благорасположение.
   - Ваше величество, Василий Давидович Думбадзе учился в Германии и в 1906 году вернулся в Петербург с дипломом инженера.
   - Это хорошо! - произнес государь.
   - Занимаясь коммерцией, он одновременно служил главным управляющим вашего наместника на Кавказе графа Воронцова-Дашкова и весьма близок к его старшему сыну...
   - Да, да, да! - прервал опять Мосолова Николай. - Мне очень импонирует, что старый граф в отношении всех великих князей держится в высокой степени независимо, отстаивает всегда мои интересы... Впрочем, продолжайте!
   - Ваше величество! - не смутился остановками генерал. - Князь Василий Думбадзе весьма близок к его высокопревосходительству Владимиру Александровичу Сухомлинову, и военный министр настолько доверяет ему, что снабдил молодого князя материалами для издания своей биографии...
   - Так эта книжка действительно принадлежит его перу? - снова поинтересовался царь.
   - Именно он - автор... - Мосолов уверенно рисовал царю светского и делового молодого человека, располагавшего обширными связями в петербургских, берлинских и венских кругах, скромного, отзывчивого, находчивого и имевшего смелость брать на себя известный риск. Генерал умолчал лишь о том, что сам находится с ним в теснейших коммерческих отношениях и за комиссионные проводит через него многочисленные комбинации с передачей заказов на снаряды и автомобили, сукно и патроны дельцам, бессовестно вздувающим цены.
   Николай был весьма доволен, что судьба посылает ему как раз такого человека, на которого можно возложить деликатную миссию. Настроение царя заметно улучшилось еще и потому, что у начальника канцелярии оказался уже готовый вариант, под каким соусом направить в Берлин личного эмиссара.
   - Князя можно послать в Германию, поручив ему официально роль нашего разведчика, который должен выяснить через своих старых знакомых в Берлине участие немцев в разжигании сепаратистского движения на Кавказе, ваше величество! - предложил Мосолов.
   - Но это потребует участия Генерального штаба, Александр Александрович?! - высказал сомнение Николай.
   С жаром генерал начал разубеждать царя.
   - Ваше величество! Для выдачи заграничного паспорта все равно придется обратиться в министерство иностранных дел. Оно само не решит вопроса без вхождения в Генеральный штаб. Поэтому, дабы ограничить число лиц, сопричастных к тайне, следует сразу вступить в сношения с органом, который окончательно способен решить проблему. Нужно рекомендовать князю обратиться за выдачей паспорта для поездки хотя бы в Англию или Америку через Стокгольм...
   Николай вежливо улыбнулся. Блеск в его глазах потух, и он, слегка прикоснувшись к руке генерала, мягко сказал ему:
   - Александр Александрович! Это уже другая сторона дела... Извольте ее сами обсудить с князем и предпринять необходимые действия...
   Мосолов понял, что надоедать государю после того, как было высказано столько доверия, грешно.
   - Ваше величество, - поднялся он с дивана, - счастлив быть столь отличенным вами!
   - Вот и хорошо! - подвел итог беседы самодержец. - Докладывайте мне регулярно о продвижении идеи... Только помните главное - я не должен быть скомпрометирован контактами с Берлином!
   54. Вена, март 1915 года
   В отличие от петербургской в венскую оперу приходили к началу независимо от родовитости и положения. Не опоздал и полковник Гавличек. По случаю военного времени господа офицеры, в том числе и "ротмистр Дауэрлинг", были в полевой форме. Только дамы, блиставшие в партере и ложах, демонстративно игнорировали суровость времен и сверкали драгоценными каменьями, золотом, источали довоенные ароматы парижских духов.
   Когда из оркестровой ямы возникли и полились в зал чудесные звуки увертюры к моцартовскому "Дон-Жуану", а внимание всего зала переключилось от созерцания знакомых и незнакомых красавиц к сцене, где занавес обещал вот-вот открыть волшебный мир, рука Соколова словно невзначай легла на руку полковника Гавличека. Они обменялись рукопожатием. В антракте офицеры вели себя так, словно только что познакомились. Они не обсуждали ничего, кроме дивной музыки Моцарта.
   - Господин ротмистр! - сказал в финале спектакля, когда гремели аплодисменты, полковник своему соседу по креслам. - Не окажете ли честь отужинать у меня дома?
   "Очень хорошо, - решил Соколов, - в ресторане могут подслушать, а бродить по улицам полковнику императорской и королевской армии с уланским ротмистром несолидно, да и случайные встречи могут быть всякие..."
   Во время обильного ужина в присутствии моравачки - жены хозяина предметом обсуждения было резкое ухудшение довольствия войск, установка вокруг Вены в предвидении русского наступления проволочных заграждений и укреплений, рост цен в лавках и другие препоны к бурному развитию цивилизации двадцатого века, порожденные войной. Затем Гавличек и его гость удалились в кабинет. Собственноручно затворив двери, через которые не проходило ни единого звука, Гавличек обнял своего русского соратника и расцеловал его.
   Только здесь, в полковничьем кабинете, Алексей сбросил маску надменного австрийского кавалериста и снова стал добрым и внимательным человеком. Друзья расположились подле столика с моравским вином и подняли бокалы.
   - За Россию! - сказал Гавличек.
   - За независимую Чехию! - сказал Соколов.
   Затем приступили к делу.
   - Алекс, я подготовил для тебя документы на имя штабс-капитана Генерального штаба Фердинанда Шульца, имеющего поручение инспектировать железнодорожные сообщения и санитарное состояние маршевых батальонов в пути. Ты можешь вести наблюдение, но только в западных районах империи... Дело в том, что на галицийском фронте разъезжает настоящий Фердинанд Шульц и тебе надо остерегаться, чтобы с ним не встретиться...
   - А ты не можешь нас поменять местами?.. - невесело улыбнулся Соколов.
   - Я понимаю, что было бы крайне важно собрать данные по галицийскому фронту, но Шульц - в ведении другого отдела нашего штаба... - всерьез принялся оправдываться Гавличек.
   Алексей дружески прикоснулся к его плечу.
   - Не беспокойся, брат! Ты сделал великое дело...
   Затем Гавличек достал из внутреннего кармана массивный серебряный портсигар, щелкнув крышкой, вынул из него папиросу, лежавшую с краю, разломил ее. Внутри оказался микрофильм.
   - Здесь данные, которые я собрал за минувший месяц... - протянул он еле видимый клочок, завернутый в папиросную бумагу. - А сейчас я тебе все это расскажу для ориентировки.
   Алексей вынул перочинный ножик, сдвинул перламутр, украшавший его, и вложил в образовавшийся тайник микрофильм. После этого он уселся поудобнее и приготовился слушать. Гавличек собирался с мыслями.
   - Сначала об общем состоянии империи... - предложил полковник, Алексей согласно кивнул.
   - Война обнажила все язвы нашей монархии, началась вопиющая неразбериха, - начал офицер. - В нашей армии - впрочем, нам известно, что и в русской так же, - ощущается огромный недостаток оружия, боеприпасов, военного снаряжения... У нас к тому же резко усилилась склока между разными народами, населяющими империю. Дело доходит до ожесточенных потасовок между чешскими солдатами и мадьярами из гонведа. Богемские немцы презирают всех, пользуются в армии особыми правами и привилегиями... Полки, формируемые в Чехии, - самое слабое звено на галицийском фронте. Они активно вступают в сношения с вашими войсками, сдаются группами в плен. Несколько дней назад два батальона императорского и королевского 28-го полка, державшего оборону на Дукельском перевале, во главе со своими офицерами под звуки полкового оркестра перешли на сторону русских...
   Соколов оживился, известие его обрадовало.
   - И какие отклики это вызвало в армии?
   - Император приказал отобрать знамя у полка и расформировать его... Франц-Иосиф и эрцгерцог, как главнокомандующий, издали приказы по армии, но эти приказы, зачитываемые чешским полкам перед отправкой на фронт, производят обратное действие - они сообщают солдатам о примере, который им показали чехи из 28-го полка!.. Боеспособность императорской и королевской армии резко упала за последние месяцы. Русские захватили почти все важнейшие перевалы в Карпатах. Фон Гетцендорф считает, что возникла реальная угроза выхода русской армии на Венгерскую равнину, что будет катастрофой для Центральных империй. Он просил уже Фалькенгайна о переброске новых немецких дивизий с Западного фронта на помощь Австрии, - обстоятельно рассказывал Гавличек.
   - Как говорят в Генеральном штабе, Фалькенгайн ответил Конраду, что простое вливание немецких дивизий в состав австро-венгерской армии, как это было не раз в кампании 14-го года, - не спасет положения. Германский Генштаб предлагает найти такую форму оперативного маневра, которая, безусловно, принесет успех союзникам. Фалькенгайн планирует фронтальный удар с целью прорыва русского фронта на одном из решающих его участков...
   Соколов насторожился.
   - А что известно о направлении главного удара?
   - Все по порядку... - успокоил его Гавличек. - Фалькенгайн обсуждал с фон Гетцендорфом три варианта... - полковник достал из ящика письменного стола карту театра военных действий и склонился вместе с Алексеем над ней, раскрывая стратегические замыслы австро-германского командования.
   - Первый: удар из Восточной Пруссии по северному крылу русского фронта. Вариант отставлен, поскольку не окажет существенного влияния на положение в Карпатах, где русская армия глубоко вклинилась в пределы Дунайской монархии. Вы могли бы продолжить поход на Венгерскую равнину... Удар из района Карпат по вашему левому флангу из-за гористой местности и трудностей сосредоточения здесь крупных воинских масс также не сулит успеха. Следовательно, столь любимые германцами операции на флангах исключаются. Конрад и Фалькенгайн решили наносить стратегический удар в Галиции, между Вислой и Карпатами, с задачей не только отбросить русских от Карпат, но и потрясти всю русскую армию. Будет создана мощная группировка германских войск и в случае успеха давление на Италию и Румынию. Важно оттянуть срок вступления их в войну на стороне Антанты. О возможности такого кошмара сейчас усиленно предупреждают наши дипломаты и разведка. Наступление германцев поддержит Турцию, австро-венгерские войска в Карпатах, создаст угрозу окружения южного крыла Юго-Западного русского фронта...
   - Разумно придумано... разумно! - высказал свою оценку Алексей.
   - В полосе наступления Висла на севере и Бескиды на юге будут сильно стеснять русские войска, а реки Вислока и Сан немцы не считают серьезными для себя препятствиями... В мой оперативный отдел поступили данные германской и нашей разведки о том, что оборона русских организована на этом направлении весьма слабо. Вы сосредоточили в Карпатах большие силы и разрядили фронт в Западной Галиции. Там на дивизию приходится полоса в десять километров, а численный состав дивизии сейчас значительно сократился по сравнению с первыми месяцами войны.
   - Ты изложил все это? - озабоченно поинтересовался Соколов. Он сразу понял большую угрозу, которую таило планируемое германское наступление.
   - Конечно! Я тебе сейчас пересказываю основные черты для твоего сведения... - отозвался Гавличек. Он продолжал излагать диспозицию, сверяясь для точности с запиской, вынутой из бумажника.
   - Удар готовится в районе Горлице. Для проведения операции выделены отборные войска с французского фронта - Сводный, Гвардейский, 10-й армейский и 41-й резервный корпуса. Мы считаем их лучшими соединениями германской армии... К ним добавлены императорский и королевский 6-й корпус и императорская и королевская 11-я кавалерийская дивизия. Все эти войска объединены в 11-ю армию, командовать которой будет Макензен...