- Ты все боялась родить негритят, - напомнила Ира.
   - Да, боялась, - не стала отрицать Лиза. - И еще жалела маму.
   - А помнишь, как глазели на него на вокзале? - набирала очки Ира. Надо же было успокаивать Лизу! - А тот дурак в купе? Ну тот, который полковник?
   - Так ведь он дурак.
   - Дураков везде много, - назидательно заметила Ира. - И в Париже тоже. Ты бы там страдала.
   - Я и здесь страдаю.
   - Значит, надо перебороть себя и забыть.
   - Может, научишь как?
   Замолчали. Слезы, крики, вспышки отчаяния - все перенесла верная подруга Ира. Уговаривала и утешала Лизу часами. А потом подоспела сессия. Хочешь не хочешь, надо сдавать. Пришлось приналечь: на арабский - Лизе и на китайский - Ире. Занимались у Иры - в основном из-за сытной кормежки: времени на очереди в столовку, конечно, не было. А отдыхали у Лизы.
   - Ну так, - распорядилась их жизнью Ира, - два часа занимаемся, пятнадцать минут говорим о Жане. Идет?
   - Идет, - согласилась Лиза, и стоило ей нарушить регламент, как беспощадная Ира сурово напоминала о соглашении.
   - Что это Лизонька так похудела? - в первый же вечер, лишь только остались они одни, спросила у дочери Вера Ивановна. - И какие-то у нее такие глаза...
   - Дай слово, что никому не скажешь!
   - Даю.
   Ира все рассказала.
   - Да что ты говоришь? Негр? Настоящий негр? - всполошилась Вера Ивановна. - Вот и хорошо, что уехал. Негр... Еще чего не хватало!
   - Да какое это имеет значение? - рассердилась Ира. - А если бы мой Борис был негром?
   - Скажешь тоже! - Вера Ивановна аж руками всплеснула. - Ну уж нет, никаких нам негров не надо!
   - Так ты расистка? - ехидно поинтересовалась Ира.
   - Не обзывайся, пожалуйста, - призвала ее к порядку Вера Ивановна. Никакая я не расистка, но негр... Вы б еще папуаса мне привели!
   - Во-первых, никого мы к тебе не приводили, - возмутилась Ира. Во-вторых, сравнивать Жана с папуасом... Он такая умница, так воспитан... Нашим мальчишкам рядом с ним не стоять! Ох, мама, все-таки ты расистка.
   В этот вечер они впервые поссорились всерьез, по-настоящему, но потом, естественно, помирились. Вера Ивановна снова дала честное благородное слово никому ничего не рассказывать, ночью обо всем поведала мужу, и тот с солдат-ской прямотой высказал все, о чем она думала и сама.
   - Вот они, ваши новые времена! Напустили в Москву иностранцев: всяких негров, арабов, китайцев... Ну китайцы - куда ни шло. - Он вспомнил вовремя, какой страной занимается его дочка. - Да, китайцы, корейцы ладно, но негры... И эти их Ленгоры - танцы, шманцы... А ты поощряешь!
   - Ну, теперь я виновата!
   И Вера Ивановна поссорилась уже с мужем. Но он не умел на нее сердиться и всегда, неизменно мирился первым.
   - Помнишь Кима? - неожиданно спросил он. - И Васю Ли? Как они нам помогали устроиться и учили делать их капусту кимчхи и лапшу куксу?
   - А Карамат подарила мне узбекское сюзане, помнишь? - подхватила Вера Ивановна и благодарно сжала большую теплую руку мужа. - Я похвалила, а она тут же сняла его со стены - "так у нас принято", - и я не смогла отказаться. А ведь как пострадали они в тридцатых... Могли бы нас и возненавидеть.
   - Да при чем здесь мы? Но вообще ты права: раз мы русские, так за все в ответе. Могли, еще как! Ты уж будь с ней поласковей, хорошо? Они ж у нас еще маленькие.
   И Вера Ивановна подсовывала Лизе лучшие кусочки, поила чаем, пекла пироги, выдала, когда грянули морозы, теплую, толстую, связанную собственноручно в Норильске кофту, и эти простые мелочи потихоньку отогревали осиротевшую Лизину душу.
   И еще - Артем. То ли Ира что-то шепнула своему Борису, а тот - другу, то ли такое случилось уж совпадение, только Артем снова возник в Лизиной жизни: явился однажды в дом вместе с Борькой, а там как раз Лиза.
   - Ой, привет!
   Серые умные глаза вспыхнули радостью, и незримыми токами эта радость передалась Лизе. Она не знала еще, что когда человек одинок - так, как была одинока сейчас она, - то спасает сама мысль, что кому-то ты нужен.
   - А мы занимаемся, - зачем-то объяснила она и торопливо добавила: - Но у нас как раз перерыв.
   - Знаю, - спокойно сказал Борис, он был уже своим в этом доме. - Ваше расписание мне известно. Пошли погуляем! Сегодня чуть потеплело.
   И они вчетвером вышли на улицу.
   Мороз под тридцать покинул Москву, переместился к себе, на Север, и только особая, чуткая тишина да жесткий хруст сухого ломкого снега, какие всегда сопутствуют сильным морозам, напоминали о том, как люто было еще вчера в городе.
   Темное небо над головой... Тяжелые ветки согнулись под тяжестью снега. И никого вокруг, только они - впереди Ира с Борькой, сзади Лиза с Артемом. Свежий воздух питает легкие, врачует уставший мозг. Артем осторожно берет Лизу под руку.
   - У вас когда экзамен?
   - Послезавтра.
   - Пойдем после экзамена на выставку?
   - На какую выставку?
   - Одного художника. Он вообще-то не выставляется...
   Лиза смеется.
   - Значит, он не художник.
   Но Артем серьезен.
   - Это ничего не значит. А не выставляют, потому что авангардист. Или модернист. Я в этом не разбираюсь. Короче - не в русле... Друзья пробили выставку в одном клубе, на самой окраине, в фойе. Еле уломали директора: ужасно боялся, а чего - сам не знает. Пошли, а? Жаль парня. Никакой о выставке информации, никаких афиш! Только у дверей клуба болтается какая-то бумажка. А тут еще этот мороз: люди нос боятся из дому высунуть. Поддержим искусство? Борька с Ирой идут тоже.
   - Ну раз идет Ира...
   Лизе было все равно. Она потеряла Жана - это главное, что с ней случилось. Остальное не имело значения. И еще надо как-то оторваться от Сашки, забыть ту безумную ночь. Ведь это о нем писал Жан: "Лиза, не надо!" Почему он вспомнил в письме про Большой театр и как предал друга Онегин? Почему писал о том, как невозможно было бы ему бегать за Ирой? Словно чувствовал что-то, предупреждал... Теперь кто угодно, только не Сашка!
   Артем покосился на Лизу. Какая она хорошенькая! И эти короткие сапожки, и пушистая шапка с помпончиками, а из-под шапки выбиваются пепельные волосы, как туман... О чем она думает?
   - О чем ты думаешь? - прижал он к себе ее локоть.
   - Об этом художнике. Ему, наверное, трудно. И почему он должен писать, как все? Почему его работы не выставляют? В чем, скажи, здесь опасность?
   - Опасность? - не понял Артем.
   - Ну да, - подтвердила Лиза. - Власти ведут себя так, словно эти несчастные авангардисты делают бомбы. Помнишь постановление - когда-то давно - "Сумбур вместо музыки"? И как травили Зощенко и Ахматову? Потом всю эту травлю назвали неправильной, осудили. Почему же теперь все начинается снова?
   Она раскраснелась, пошла быстрее, голос ее звенел в чистом морозном воздухе. Артем слушал Лизу с нарастающим изумлением: хорошенькие девушки не должны быть такими умными! И политика - не их дело. Знал бы он, кто заставил Лизу обо всем этом задуматься! Жан помог ей понять. Она и сама что-то такое чувствовала: смутное разочарование, неясную тревогу казалось, старое возвращалось в общество. Но Жан знал много больше.
   - Сила государства в том, какую степень свободы может оно контролировать, - говорил он. - А какая степень свободы у вас? Никакой! Значит, и государство слабое.
   - Что такое ты говоришь? - не из убеждения, а от обиды возразила как-то раз Лиза.
   - А вот увидишь. Проедите свою нефть...
   - Как это - проедим?
   - Ну, вы продаете нефть и покупаете мясо...
   Лиза так ясно услышала голос Жана, что испуганно оглянулась. Улица белым-бела, светят желтые фонари, и по-прежнему, кроме них, никого. Где ты, Жан? Темное, родное лицо, высокая фигура в беспечно расстегнутой куртке и ботинках на толстой подошве. Почему его к ней не пускают? А картины художника не выставляются - почему? Постой, при чем тут художник? Какая тут, между этими двумя событиями, связь? Какая-то есть... Чтобы все - как один, и один - как все. С детства помнила Лиза какой-то такой лозунг.
   - А на выставку пойдем обязательно, - с непонятной Артему горячностью сказала она. - Сдадим экзамен и сразу пойдем.
   6
   Сдали историю партии - самый трудный, противный экзамен. Никакой арабский с ним не сравнится! Столько пустых слов, обещаний, нарочитой уверенности, столько дат, лиц и событий - мелких, ничтожных! И съезды, и пленумы, и еще какие-то сборища, и все их нужно запомнить, а они так друг на друга похожи, особенно пленумы: на одном решают что-то там ликвидировать и тогда - только тогда! - расцветет пышным цветом сельское хозяйство, на втором - это, ликвидированное, но уже под другим столь же длинным названием решают восстановить... О Господи, как это все упомнить? Впрочем, Лиза и не собиралась запоминать. Понаделала шпаргалок - и все дела. А Ира честно учила, изо всех сил стараясь понять, разобраться - в этом ей помогал отец: когда-то вел семинары. Соответственно Лиза получила "отлично", Ира же "хорошо". Вконец обнаглев, Лиза даже не удосужилась шпаргалку переписать, так по ней и шпарила, то заглядывая в листок, то глядя на преподавателя честным, преданным взглядом.
   - В другой раз слушайся старших, - сказала она огорченной Ире. - Из-за этих поганых пленумов сорвалась повышенная стипуха. А ведь она летняя, длинная...
   - Да ладно, - постаралась взять себя в руки самолюбивая Ира. - Предки подбросят. Я же не в общежитии!
   - Трудно понять, зачем нам их пленумы? - продолжала меж тем Лиза. Все их решения, постановления... Помнишь, как взбунтовались наши иностранцы?
   Еще бы Ире не помнить! Жан все уши им тогда своим возмущением прожужжал.
   - Почему мы должны учить историю вашей партии? - кричал он на Иру. Русский - да, литература - конечно, история - тоже... Но это...
   Он не смог подобрать подходящего слова, да и Лиза остановила его. Подошла, обняла за плечи.
   - Тихо, тихо, при чем тут она?
   Жан мгновенно умолк, виновато взглянул на Иру, улыбнулся смущенно жемчугом блеснули ровные белые зубы, - низко склонив курчавую голову, чуть коснулся поцелуем ее руки, а Лизу дружески чмокнул в щеку.
   - Извините, конечно, при чем здесь вы?
   А через неделю ворвался сияющий, гордый.
   - Отменили! Разрешили! И на лекции не нужно ходить! Только китайцы будут учить и сдавать. Их землячество с самого начала было против, они и в ректорат не пошли. Ну так им и надо - пусть зубрят, если хочется. Мало им своих, что ли, пленумов?..
   Итак, Ира с Лизой сдали историю КПСС и с сознанием выполненного долга, с легкой душой и веселым сердцем пошли на выставку со своими мальчиками.
   Это только так говорится - "пошли". На самом же деле долго ехали в метро - с двумя пересадками, - потом на автобусе: клуб и в самом деле находился черт-те где. Большой, белый, с массивными, как слоновьи ноги, колоннами, он гордо возвышался в районе серых пятиэтажек, но погоды здесь явно не делал. Вечером там шел приключенческий фильм, а сейчас, днем, было ошеломляюще пусто, хотя афиша у входа приглашала на выставку.
   - Проходите, проходите, - приветливо сказала старенькая вахтерша с усталым от долгого бездельного сидения лицом и блеклыми, словно выцветшими глазами. - Вон гардероб, можете раздеться, я пригляжу. Все одно никого нет.
   Чуть помедлив, пришедшие повесили свои пальто, и эти четыре одежки, скромно притулившиеся в громадном пустом гардеробе, как-то особенно зримо подчеркнули полный провал выставки, на которую только они и пришли.
   Зал, где висели картины, был, разумеется, пуст. В углу стоял покрытый красным сукном столик с красной же книгой отзывов. И даже ручка предусмотрительно лежала рядом. И эта книга, и эта ручка прямо-таки вопили о милосердии. "Обязательно напишу!" - решила Лиза, взглянула строго на Иру, и та кивнула.
   - А как же, - тихо ответила она на немой Лизин призыв.
   Их беспечные спутники не обратили внимания ни на книгу, ни на сиротливую ручку, не заметили быстрый обмен взглядами Иры с Лизой, не поняли, о чем сказала Ира. Нечувствительные к мелочам, как все мужчины, они искали глазами художника.
   - А где же Лёня? - спросил в пространство Борис.
   - Да здесь я, здесь.
   С того конца зала к ним шел, сунув руки в карманы стареньких брюк, высокий, с прямыми, костлявыми даже плечами, невероятно худой парень. Ярко-синие глаза васильками цвели на бледном лице. Серый поношенный свитер свободно болтался на тощем теле. Светлая бородка была аккуратно подстрижена. Неопределенного цвета кеды неслышно ступали по ковровой дорожке.
   - Дорогим гостям - нижайший поклон, - ернически поклонился он, не вынув, впрочем, рук из карманов. - Вы у меня сегодня первые. И последние, добавил он после паузы почти шепотом.
   Что-то похожее на изумление было в этом сдавленном шепоте, что-то испуганное и пугающее. Лиза не могла бы определить точно, что.
   - Почему? - энергично возразил Борис. - Придет народ в кино и заглянет!
   Он-то хотел утешить, приободрить, а получилось плохо. Лицо художника странно перекосилось, задергался левый глаз, он привычно прижал руку к виску.
   - Заглянет? - уязвленно переспросил он. - Искусство как приложение к шпионским страстям?
   И тут, оторвавшись от Артема, к нему подошла Лиза.
   - Покажите нам вашу выставку, - мягко сказала она.
   Но художник участия ее не принял. Напротив, оно его рассердило.
   - А что показывать? - грубовато спросил он. - Смотрите... - И сделал широкий приглашающий жест. - Смотрите, - повторил он. - А мне, извините, некогда: призвал директор - нежданно-негаданно. Что ему, черт его не видал, интересно, нужно?
   И, распрямив свои и без того прямые плечи, быстрыми шагами покинул зал.
   - Не обращайте внимания, девочки, - негромко сказал Борис. - Он просто нервничает, но очень добрый. Я сам вам сейчас все покажу. Это, например, "Мир грез"...
   И Борис подвел их к первому полотну.
   Картины были такими же странными, как их создатель. Переливались, переходя без полутонов одна в другую, яркие, раздражающие глаз краски, скрещивались линии, эллипсы и округлости, в которых мелькали какие-то тени. Иногда можно было угадать заштрихованную тонкими линиями человеческую фигуру, или плавающий в океане глаз. Горели звезды, и летели кометы, на белом пространстве выплывал, как из тумана, крест. Лиза плохо разбиралась в живописи, редко ходила в музеи и не смела судить. "Крест - это он зря, рассеянно подумала она. - С крестом никуда не пустят, ни на одну выставку..." Но почему бы не быть и такому искусству - декоративному, с ее точки зрения? Почему его прячут в каком-то клубе на окраине города?
   Она стояла, задумавшись, у белого пространства с тенями: чем-то картина ее задела. Артем, потоптавшись немного рядом, примкнул к Ире с Борисом - те уже были на середине зала.
   - Понравилось?
   Художник в своих мягких, пропыленных, а теперь она заметила, что и рваных, кедах стоял совсем рядом - она даже вздрогнула от неожиданности.
   - Да, - честно ответила Лиза.
   - Чем? - строго спросил художник.
   - Не знаю...
   Он засмеялся глухо, негромко и хрипло.
   - Хороший ответ. Главное - откровенный.
   Лиза мельком взглянула на Леонида. В синих глазах застыла глухая боль. Не колеблясь, не сознавая, что делает, она коснулась его руки.
   - Не обижайтесь, - ласково сказала она. - Я и вправду не знаю. Просто мне нравится стоять и смотреть на ваш "Мир грез", на эту картину.
   - Хотите, расскажу, как она написалась?
   Он так и сказал - "написалась", словно картину писал не он сам.
   - Хочу, - тут же согласилась Лиза.
   Но к ним уже шла вся честная компания.
   - Ладно, потом, в другой раз, - хмуро бросил художник - настроение у него менялось ежеминутно - и пошел навстречу друзьям.
   Собственно, дружил он с Борисом, но Борис познакомил его недавно с Ирой, а сегодня Леонид увидел Артема и его девушку с зелеными русалочьими глазами. "У всех кто-то есть, - с привычной тоской подумал он, - только я один со своими картинами, которые никому не нужны". Только что ему снова дали это понять.
   - Понимаете, - мямлил директор, переставляя на столе календарь, перекладывая слева направо и справа налево книги, ручки, карандаши, - в райкоме мне намекнули... - Он старательно смотрел мимо. - Да вы садитесь, садитесь.
   - Спасибо, я постою, - дерзко усмехнулся художник.
   - Черт, куда я подевал план мероприятий? Ах вот он! Да... Надо, знаете, освободить фойе: тут у нас конкурс бальных танцев.
   Зачем он про танцы-то так глупо придумал?
   - А картины чем помешают? - хмыкнул художник и сел наконец.
   Но директор считал, что разговор окончен.
   - Короче, - он заставил себя посмотреть в глаза этому славному беззащитному парню, - до пятнадцатого пусть повисят, а пятнадцатого снимите.
   Вообще-то он хотел бы избавиться от них завтра, ну послезавтра, но обычная его бесхарактерность заставила дать художнику фору.
   Лёня, привыкший к гонениям, не стал спорить. Кому нужны - здесь, на рабочей окраине, - его мысли и чувства, запечатленные в красках и образах? Здесь и в кино ходят только подростки; усталая, нищая интеллигенция, которая могла бы понять, сидит дома: проверяет тетрадки, если учитель, отдыхает от пациентов или бегает по этажам еще на полставки, если врач. Спасибо Борьке, что привел хоть кого-то. А директор... Что он может сделать?
   - Снимем, не беспокойтесь, - сказал Леонид и встал. - Завтра у нас какое? Восьмое? Девятого снимем.
   Директор не ожидал столь легкой победы, и стало ему вдруг стыдно и тяжело.
   - Зачем же? - мучительно покраснел он. - Пусть висят до пятнадцатого.
   - Девятого, - повторил Леонид. - Спасибо, что дали им пристанище.
   - Не за что, - виновато пробормотал директор.
   Он долго сидел задумавшись, бессмысленно глядя на свой огромный, заваленный всякой ерундой стол. Кому он нужен, его Дом культуры - все эти кружки, вечера, лекции? Все так убого, провинциально, хоть и в Москве... Нет, он не прав - кому-то все-таки нужен: ребятишкам, чтоб не болтались по улицам, ветеранам, с воодушевлением распевавшим слабенькими голосами революционные песни... Но разве об этом мечтал Виталий Петрович, прорываясь когда-то в ГИТИС? Не прорвался, срезался, окончил библиотечный. А все равно верил, что будет полезен и чего-то добьется. Директор усмехнулся: он и добился - вот этого кресла.
   Директор встал, заходил по кабинету. "Бедный парень, - подумал о Лёне. - Как ему трудно!" И поймал себя на том, что завидует. Он, благополучный, устроенный, завидует бедолаге художнику - худому, голодному, в старом свитере, стоптанных кедах, который живет, говорят, где-то под крышей, на чердаке, и там же пишет непонятные, но не лишенные очарования и какой-то ускользающей красоты полотна. Он все хотел с этим Лёней поговорить, порасспрашивать его о картинах, но тот от бесед и расспросов явственно уклонялся. А уж теперь-то... Чем бы ему помочь?
   Виталий Петрович остановился, хлопнул себя по лбу - как он раньше не догадался? - вернулся к столу и, заглядывая в записную книжку, набрал номер нового клуба - на другой окраине города.
   - Сергей? Это я. Узнал? Ну и славно. Как дела? Открываетесь? Набираешь штаты? А тебе художник не нужен?.. Отличный парень! А как же: с дипломом! Тут у меня как раз его выставка. Купил бы, кстати, картину! У тебя ж небось есть наличка.
   Сергей был ему обязан: это он порекомендовал своего худрука в директора нового клуба.
   - Надо подумать, - осторожно, после паузы, сказал Сергей. Поговорить... Посмотреть...
   - Так приезжай и поговорим, - напирал Виталий Петрович. - Можешь и выставку у себя устроить: она у меня как раз закрывается. Сразу себя и покажешь.
   Последнее убедило.
   - А что, это мысль...
   - Давай, - ковал железо, пока горячо, Виталий Петрович, - а то девятого у меня тут последний день. Завтра с утра дуй ко мне, идет?
   - Ладно. Спасибо.
   Но опытный Виталий Петрович вешать трубку не торопился. Успех положено застолбить. И он предвидел некоторые вопросы. Пусть Сергей их задаст, ответы уже готовы.
   И вопросы последовали.
   - Нет, не очень реализм, - живо ответил Виталий Петрович. - Но есть тут одна картина - "Букет роз". Вот она - реализм, точно! А? Что? Какой совет? Ты - директор, тебе и решать, так и знай. И другие пусть знают... Да много он не возьмет. Давай поможем искусству!
   Он выслушал еще несколько фраз и вдруг разозлился.
   - А просто так - взять и помочь, а? Слабо?.. Он мне не кум и не сват...
   - Ну что же вы сердитесь? - пошел на попятный Сергей. - Приеду, приеду...
   - Ну вот и все, - закончил короткий рассказ художник. - Увезти подсобите?
   - А как же! - вскричали в два голоса Артем с Борисом.
   - Нужен бы грузовичок, - безнадежно подумал вслух Леонид, - да где уж там...
   - Я поговорю с папой, - заволновалась Ира. - У них в части все есть.
   - Так ведь нечем платить, - растерялся Лёня.
   - Что вы, какая плата! - замахала руками Ира. - Это ж солдаты... Они и дачи начальству строят, и все такое... Конечно, - она нерешительно взглянула на Леонида, - хорошо бы их накормить: они вечно голодные...
   - Леонид Михайлович, а у меня для вас новость!
   Через весь зал к ним спешил директор.
   - Как, еще одна? - саркастически усмехнулся художник.
   - Да нет, хорошая новость! - все так же издалека крикнул директор. Вы ушли, а я позвонил...
   Он был так доволен, так горд собой! В общем-то все мы любим делать добро, особенно если это нам ничего не стоит.
   Виталий Петрович приблизился, в двух словах все рассказал, чуть-чуть приукрашивая детали, но правды придерживаясь.
   - Приходите завтра, с утра, - закончил он свой похожий на рождественскую сказку рассказ. - И не забудьте придумать, сколько возьмете за "Розы". - Он уже опекал Леонида. - И выставку целиком забирают - я имею в виду экспозицию.
   - "Розы" я не продам, - заволновался в ответ художник, и все застыли от изумления. А он этого изумления даже не замечал. - Ну как я продам "Розы"? - бормотал как во сне. - Разве что сделать копию?
   - Ну сделайте копию, - сказал ошеломленный столь чудовищной неблагодарностью директор. - Ему-то какая разница?
   - Никакой? - поднял на него глаза художник и нехорошо усмехнулся.
   Нет, что ни говори, а все-таки невозможно с этими творческими натурами! Им жаждешь помочь, а они...
   - Может, и выставки вам не нужно? - въедливо поинтересовался Виталий Петрович и побагровел, теперь уже от обиды.
   Художник, покачиваясь с носка на пятку, задумчиво смотрел на директора. Хорошее воспитание, данное когда-то матерью, неожиданно всплыло откуда-то изнутри, строго призвало к ответу.
   - За выставку большое спасибо, - с трудом выдавил из себя этот чертов Лёня, - а преподавать не буду.
   - Почему? - заорал Виталий Петрович.
   - Не умею, - коротко бросил художник и нахмурился. - И времени нет.
   - Да что ж это такое? - вскричал директор. - Ему предлагают работу, деньги, а он отказывается! Всего два раза в неделю - занятия-то! А в свободное время рисуйте себе на здоровье!
   Художник болезненно сморщился, снова задергалось его худое лицо, тонкие пальцы нервно защипали хиленькую, подстриженную к выставке бородку.
   - "Свободное время", - хамски передразнил он директора. - Нет его у меня!
   - А жить на что? - пытался образумить Лёню директор. - На что покупать краски? Может, стоит подумать?
   - Может, и стоит.
   Художник вдруг как-то сник, призадумался, приблизился к "Розам" и погладил картину.
   - Не бойтесь, я вас никому не отдам, - сказал он розам, и все озадаченно переглянулись.
   Все, кроме директора: уж если Виталий Петрович брался за дело, то, будьте уверены, доводил его до конца. Пока этот странный Лёня беседовал с розами и смотрел на них, Виталий Петрович придумал новый поворот сюжета.
   - К завтрашнему утру сделаете копию? - спросил он, да так спросил, что сказать "нет" было бы невозможно. - Утром заменим. Вы свои драгоценные "Розы" унесете домой, в мастер-скую, а мы на их место повесим копию.
   - Зачем? - наивно удивился художник.
   - Пусть думает - с выставки: больше заплатит, - разъяснил этому дурачку директор. - Сняли прямо со стены - знаете, как впечатляет?
   - Но это обман, - захлопал ресницами Лёня.
   - Не обман, а тактика, - стоял на своем директор.
   - Не тактика, а обман...
   Поспорили. Помолчали, друг на друга не глядя.
   - Ладно, - промямлил наконец художник. - Напишу за ночь.
   7
   - Ну что ты... Что ты... - От возмущения Ира не могла подобрать слов. - Что ты ведешь себя как молодая вдова?
   - Но я не хожу в черном, - пыталась отшутиться Лиза.
   Ира шутки не приняла.
   - Даже на танцы тебя не вытащишь, - гневно продолжала она, и Лиза сдалась, согнав с лица вымученную улыбку.
   - Не хочется, - призналась она.
   - А почему с Сережей не встретилась? - наступала Ира.
   - Да я даже физиономии его не запомнила...
   - Увидишь - вспомнишь!
   - Зачем?
   Лиза этого странного разговора просто не понимала.
   Ира села с ней рядом, обняла подругу за плечи.
   - Ну нет больше Жана, понимаешь, нет, - вразумительно, как старшая младшей, сказала она. - Уже скоро год, как уехал, и не пишет, и не пытается больше звонить: все равно ничего не слышно. Смирись, Лиза!
   - А я смирилась, - тихо сказала Лиза. - Зачем ты ко мне пристаешь?
   - Затем, что ты как неживая и ничего не хочешь! - рассердилась Ира.
   - А это что такое? - Лиза кивком головы показала на стол. Там, в словарях и арабских книгах, лежала ее почти готовая курсовая. Нехотя встав, Лиза подошла к столу, взяла толстую пачку исписанных изящной арабской вязью листков. - Знаешь, сколько в арабском языке диалектов?
   - Не знаю и знать не хочу, - проворчала Ира.