— Торк! — крикнул он, и горячая волна страха накрыла его с головой. — Ливон! — Разумеется, никакого ответа не последовало. И он темной ночью остался в Пендаранском лесу совершенно один.

Глава 14

   В любую другую ночь они были бы непременно убиты.
   Но умерли бы не самой страшной смертью, ибо лес готов был проявить некоторое снисхождение, уважая скрепленную кровью клятву братства. Однако смерть их была абсолютно неизбежна с той самой минуты, когда они въехали на своих конях в чащу, даже не взглянув на заколдованное озеро Ллиуинмир. Только одному человеку удалось войти в лес и выйти оттуда живым с тех пор, как Могрим, которого все древние силы природы знают под именем Сатаин, был закован в цепи. Все остальные умирали, и умирали страшно, и пронзительно кричали перед смертью. Жалость не входила в число тех чувств, которые лес способен был испытывать.
   В любую другую ночь они непременно погибли бы. Но то была третья ночь, которую Пол Шафер провел на Древе Жизни — далеко отсюда, на юге.
   И хотя лес уже успел разделить своих непрошеных гостей и незаметно развести их в разные стороны, все же основное его внимание было приковано не к ним, а к тому невероятному, что творилось вокруг, несколько смиряя гнев древних безымянных сил и божеств, обитавших в Пендаране.
   Красная луна взошла в небесах!
   И сейчас лес выглядел так, словно там начался пожар. Все древние силы, все лесные духи, все подчиненные им деревья, цветы и звери, даже самые темные порождения дикой магии, которые пробуждаются довольно редко и которых боятся все остальные обитатели леса, даже загадочные, таинственные силы ночи и зари, даже те, что обладают собственными мелодичными голосами или, напротив, всегда передвигаются в мертвой тишине, — все, все вдруг сорвались со своих привычных мест и бросились прочь, устремившись в Священную рощу у северной оконечности леса, ибо им всем необходимо было быть там, прежде чем свет этой странной луны в небесах упадет на поляну посреди этой рощи.
 
   Дейв, заметив, что шепот листвы прекратился, даже вздрогнул. Сейчас его все пугало. Но потом он вдруг почувствовал огромное облегчение, словно за ним неожиданно прекратили всякую слежку и теперь он наконец свободен. А еще через мгновение нечто вроде сильного вихря промчалось мимо него, но он понимал, что это не ветер, а нечто совсем иное, и этой силе или субстанции нет сейчас до него никакого дела, она стремится лишь поскорее попасть куда-то на север.
   Ничего не понимая в происходящем, кроме того, что лес теперь, похоже, стал просто лесом, и деревья — просто деревьями, Дейв повернул на восток и прямо перед собой увидел полную луну, спокойно висевшую в небесах. Это была поистине удивительная луна — совершенно красная.
   И таково было могущество Богини-матери, что даже Дейв Мартынюк, одинокий, растерянный, заблудившийся в этом лесу, так ужасно далеко от родного дома и от того мира, который хоть в какой-то степени был ему понятен, способен был сейчас, глядя на эту луну, черпать в этом силы и мужество. Даже Дейв понимал, что луна эта служит ответом Богини на вызов, брошенный горой.
   Но облегчения душам людей эта красная луна не приносила, ибо она более чем что бы то ни было другое, означала: начинается великая война. Да, она означала кровь и войну, но не безнадежную, нет, раз уж в войну эту вмешалась сама Дана, явив свой сияющий знак выше, чем способны были взлететь языки пламени, зажженного Могримом.
   Все это, конечно, требовалось обдумать, и Дейв, хотя и не до конца еще понимая, что же это может значить, уже чувствовал интуитивно, был почти уверен, что этот повелитель Тьмы, этот страшный то ли волшебник, то ли Бог, вырвался на свободу. Однако был он уверен и в том, что непременно найдутся силы, способные противостоять Злу. Примерно то же чувствовали и все те, кому довелось увидеть этот светлый знак в небесах, и они понимали: Богиня-мать не бездействует, она всегда на страже, хотя порой и оставляет в нашей жизни кровавые следы, желая, чтобы мы узнали о ней нечто особенное, такое, что, даже и не подозревая об этом, оказывается, знали всегда. С необычайным душевным трепетом и робкой надеждой смотрел Дейв на озаренный красной луной восточный край неба, и в голову ему пришла вдруг совершенно неуместная мысль: а ведь отцу его, должно быть, это зрелище доставило бы огромное удовольствие.
 
   Трое суток Табор даже глаз не открывал. Когда гора исторгла из себя тот огненный ужас, он лишь шевельнулся в постели да что-то прошептал, но мать его, неустанно сидевшая с ним рядом, слов этих разобрать не смогла. Она лишь поправила холодную повязку у сына на лбу и подоткнула одеяло.
   А потом Лит все же пришлось ненадолго его оставить и выйти к мужу во двор. Айвор быстро успокоил перепуганных людей, приказал не поддаваться панике, которая успела уже подняться, когда ветер принес с севера тот адский хохот, и велел готовиться к отъезду: завтра на рассвете все третье племя отправлялось в Селидон. И действительно, здесь они были слишком одиноки и беззащитны. В какой-то момент людям даже показалось, что страшные огненные пальцы, высунувшиеся из недр Рангат, тянутся прямо к ним, желая схватить их и уничтожить.
   Но даже под невероятный шум и гвалт, вызванные поспешными сборами, Табор продолжал спать.
   Не разбудило его и неожиданное появление красной луны — полной луны в ночь перед новолунием! — хотя все остальные члены племени тут же прекратили всякие дела и уставились в небеса, где сияло это чудесное светило, поднимавшееся все выше над Равниной.
   — Ну что ж, она дала нам некоторую отсрочку, — сказал Гиринт, когда Айвор выбрал минутку, чтобы переговорить с ним. Сборы продолжались и ночью, при свете этой странной луны. — И он у себя под горой, я полагаю, тоже спешить не будет.
   — Зато нам нужно поспешить, — заметил Айвор. — Нам понадобится немало времени, чтобы добраться до Селидона Я хочу, чтобы все были готовы выйти в путь на рассвете.
   — Хорошо, — сказал старый шаман. — Только помогите мне сесть на лошадь и направьте ее куда требуется.
   Айвор посмотрел на старика, и у него потеплело на сердце. Гиринт уже так давно состарился, став седым и морщинистым, что казался вечным. Но, к сожалению, это было совсем не так, и долгий путь верхом, который им предстояло преодолеть в ближайшие дни, будет для него, конечно, суровым испытанием.
   И, разумеется, Гиринт тут же прочел его мысли, как это бывало и прежде.
   — Я никогда не думал, — сказал он очень тихо, — что проживу так долго. Возможно, повезло тем, кто не дожил до этого дня.
   — Возможно, — мрачным эхом откликнулся Айвор. — Грядет большая война.
   — А найдутся ли среди нас Реворы, Коланы, Ра-термаины или Сейтры? Или, может быть, у нас есть другие Амаргин и Лизен? — В голосе Гиринта слышалась боль.
   — Нам придется найти их, — просто ответил Айвор. И положил руку шаману на плечо. — А теперь я должен идти, Гиринт. До завтра.
   — До завтра. Но сперва позаботься о Таборе.
   Вообще-то сперва Айвор намеревался проследить за тем, как грузят имущество, но после слов шамана передумал, поручил все Кектору, пошел к себе домой и тихо сел рядом с сыном.
   Через два часа Табор открыл глаза, хотя, похоже, проснулся еще не совсем. Он встал с постели, и Айвор с трудом сдержал крик радости, ибо увидел, что сын его двигается, как лунатик, а как известно, опасно тревожить человека, когда он в таком состоянии.
   Затем Табор быстро оделся и, не говоря ни слова, вышел из дома. Лагерь спал, забывшись тревожным сном в ожидании рассвета и долгого пути. Луна светила очень ярко и была почти в зените.
   Да, теперь луна поднялась уже достаточно высоко, чтобы к западу от лагеря, в Священной роще, на поляне силы Света начали свой танец, а собравшиеся там силы леса могли за этим танцем наблюдать.
   Табор уверенно направился к коновязи, отыскал своего коня и сел на него. А потом, неслышно подняв засов, открыл ворота и галопом погнал коня на запад.
   Айвор тоже поспешно вскочил на коня, даже не вспомнив о седле, и бросился догонять сына. Одни на всей огромной Равнине мчались отец и сын к лесу, и Айвор, видя прямую спину и легкую посадку Табора, чувствовал, как сжимается у него сердце от гордости и печали.
   Да, Табор действительно ушел слишком далеко! И похоже, ему предстояло уйти еще дальше. «Да хранит тебя Ткач!» — молился про себя Айвор, глядя на север, на застывшую в своем великолепии вершину Рангат.
   Они скакали так более часа, призраки ночных просторов, и наконец впереди показалась темная громада Пендаранского леса. И Айвор снова взмолился: «Все, что угодно, только пусть он не заходит туда! Пусть это будет не там — ведь я так люблю его!»
   «Да какое значение имеет сейчас твоя любовь?» — думал он, пытаясь подавить тот нутряной страх, который всегда пробуждал в нем лес.
   Но, похоже, и его любовь все-таки имела значение: Табор остановил коня в полусотне шагов от опушки и безмолвно застыл в седле, глядя на темную стену деревьев. Айвор остановился чуть раньше, испытывая непреодолимое желание окликнуть сына по имени, позвать его назад из тех мест, куда он сейчас от него уходил…
   Но все же сдержался. А когда Табор, пробормотав что-то невнятное, соскользнул с коня и вошел в лес, Айвор совершил свой самый смелый поступок в жизни: пошел туда следом за сыном. Ни одно божество на свете не смогло бы сейчас заставить Айвора дан Банора отпустить Табора, который по-прежнему шел, точно во сне, в Пендаранский лес одного!
   Вот так и случилось, что и отец, и оба его сына оказались той ночью в лесу.
   Далеко Табор не пошел. Деревья на опушке росли довольно редко, и при свете красной луны, странном, но довольно приятном, тропа перед ними была хорошо видна. И все-таки, думал Айвор, ничто здесь не имеет отношения к миру дневного света. Было очень тихо. Слишком тихо, СТРАННО тихо, догадался Айвор, ибо чувствовал дыхание ветерка, но листья на деревьях точно застыли, не издавая даже малейшего шелеста. У Айвора волосы зашевелились на затылке от ужаса, внезапно охватившего его в этой зачарованной тишине. Пытаясь обрести душевное равновесие, он решил смотреть только на Табора и увидел, как тот, остановившись шагах в десяти от него, вдруг застыл, а еще через мгновение Айвор увидел, как сама Великолепная вышла из-за деревьев и тоже остановилась — прямо перед его сыном.
   На западе было море, это она знала точно, хотя родилась совсем недавно. Так что шла она на восток из родной своей рощи — там же родилась и Лизен, хотя Великолепная об этом не знала, — и когда она проходила меж собравшимися силами природы и лесными духами, видимыми и невидимыми, среди них поднялся шепот, точно лес отвечал морю. Шепот поднялся и тут же стих — словно нахлынувшая и отступившая морская волна.
   Ступала она очень легко, не зная, что на землю можно ступать иначе, и лесные божества и духи почтительно склонялись пред нею, ибо она была помощницей Даны, ее дочерью, драгоценным даром в это смутное время грядущей войны, и была она более чем прекрасна.
   И пока она шла, перед ее мысленным взором предстал вдруг некий лик — как, этого она не понимала да и не стремилась понять, но он был из тех времен, когда она еще не появилась на свет. И на этом лице, покрытом ореховым загаром, очень юном под шапкой темных спутанных волос, жили такие глаза, в которые ей почему-то необходимо было заглянуть. Мало того — и это было особенно важно! — обладатель этого лица знал ее имя. Так что она, сворачивая то вправо, то влево, стала его искать, ничего не понимая в том, что с ней происходит, изящная, легкая, точно облаком окутанная собственным величием.
   И она нашла то место, где он стоял, и он оказался перед нею, и ждал ее, приветствуя ее одними глазами, и она прочитала в этих глазах абсолютное восхищение тем, кто она и какова она, полное согласие с тем даром, который она несла ему, сколь бы обоюдоострым этот дар ни был.
   И она, прочитав его мысли, как свои собственные, подтолкнула их обратно к нему, точно поддев своим единственным рогом. «Мы с тобой останемся в конце концов только вдвоем», — подумала она вдруг. Интересно, откуда явилась ей эта мысль?
   «Я знаю, — мысленно ответил он ей. — Будет война».
   «Потому я и появилась на свет». И эта мысль вдруг отчетливо высветила для нее то, что, как в ножнах, заключено было внутри ее светящегося тела. И она испугалась.
   Он заметил это и подошел ближе. Она была того же цвета, что и взошедшая луна в небесах, но рог ее, коснувшийся травы, когда она опустила голову, чтобы быть ближе к нему, был совершенно серебряный.
   «Как мое имя?» — спросила она мысленно.
   «Нимфа Имрат», — ответил он, и она почувствовала, как внутри ее звездой вспыхнула неведомая сила.
   И она радостно предложила ему: «Хочешь полетать?»
   Она чувствовала, что он колеблется, и чуть обиженно прибавила: «Я же не дам тебе упасть!»
   И услышала, как смеется его душа.
   «Я это знаю, о светлая! — поспешил он заверить ее, — но ведь, если мы полетим, тебя могут увидеть, а наше время еще не пришло, верно?»
   Она нетерпеливо тряхнула головой; ветерок играл ее гривой. Здесь, на опушке, деревья росли не так густо, и ей были видны луна и звезды, что было очень приятно. «Но здесь нас никто не увидит, — сказала она ему. — Здесь же никого нет. Кроме одного человека». Небо звало ее.
   «Да, кроме моего отца, — сказал он — Я люблю его».
   «Ну тогда и я буду его любить, — откликнулась она. — А теперь мне хотелось бы полететь. Иди сюда!»
   И он мысленно ответил ей: «Хорошо», — и вскочил ей на спину. Он оказался таким легким, совсем ничего не весил, а она была уже очень сильна и должна была непременно стать еще сильнее. И когда они проходили мимо того, второго, человека, она почтительно поклонилась ему, нагнув к земле свой рог, потому что этот человек был значительно старше Табора и потому что Табор любил его.
   А потом они выбрались из леса, и там… там был такой простор, и травы, и небо, ах какое бескрайнее небо было у нее над головой! И она впервые в жизни расправила свои крылья, и они взлетели, радуясь от всей души, чтобы поздороваться со звездами и луной, чьей дочерью она себя считала. Она по-прежнему могла читать его мысли как свои собственные, и чувствовала, каким невероятным возбуждением он сейчас охвачен, ибо отныне они были связаны навечно. И она отлично понимала к тому же, как они великолепны, проплывая в ночном небе, нимфа Имрат и этот юный Всадник, который знает ее имя.
 
   Айвор не сумел сдержать слез, когда золотисто-серебряный единорог, на котором ехал верхом его сын, поклонился ему до земли. У него действительно слезы были слишком близко, как любила поддразнивать его Лит, но такое чудо…
   Повернувшись и глядя им вслед, он увидел еще большее чудо: единорог взлетел. Айвор полностью утратил чувство времени, забыл обо всем на свете, любуясь Табором, который верхом на этом волшебном существе летал по небу. Он и сам испытывал почти такую же радость, какую испытывали они, упиваясь этим полетом, и чувствовал, что на душу его снизошло благословение. Еще бы! Ведь он вошел в Пендаранский лес и вышел оттуда живым! Мало того, ему было дано увидеть, как дитя великой Богини-матери несет на спине его сына, мчась в небесах над Равниной подобно дивной комете!
   И все же он был настоящим вождем племени и слишком мудрым и опытным человеком, чтобы забыть о наступлении Тьмы. Даже это дивное существо, этот дар Богини не могло появиться на свет без особой на то причины. Тем более оно было того же тревожного цвета, что и эта кровавая луна в небесах. А еще Айвор знал, что Табор никогда уже больше не будет прежним. Но он отогнал эти печальные и тревожные мысли — пусть подождут светлого времени; сейчас, ночью, он больше всего хотел в душе воспарить над землей вместе с этими двоими, юными и прекрасными, что играют с ветром там, в вышине, среди звезд. И, глядя на них, Айвор смеялся счастливо, как ребенок, — так он не смеялся уже невесть сколько лет!
   Он не знал, сколько прошло времени, когда они наконец спустились на землю недалеко от того места, где он стоял. Он видел, как его сын прильнул щекой к морде единорога, поцеловав его прямо в светящийся серебряный рог, и отступил, а дивное существо грациозно повернулось и удалилось во тьму Пендаранского леса.
   И тогда Табор повернулся к отцу. Глаза его опять смотрели как прежде, но он молчал, ибо слов просто не было. Айвор протянул к сыну руки, и тот бросился в отцовские объятия.
   — Ты видел? — спросил через некоторое время Табор, прильнув к груди отца.
   — Видел. Вы были просто великолепны!
   Табор выпрямился, в юных глазах его снова плеснулось счастье, радость, которую доставил ему этот танец в поднебесье.
   — И она поклонилась тебе! Сама! Я не просил! Я просто сказал, что ты мой отец и я люблю тебя, и она сказала тогда, что тоже тебя полюбит. И поклонилась.
   Душа Айвора была полна света.
   — Пойдем, — сдавленным голосом сказал он, — нам пора домой. Мать, должно быть, все глаза выплакала от тревоги за тебя.
   — Мама? — переспросил Табор так смешно, по-детски, что Айвор не выдержал и расхохотался. Они сели на коней и поехали назад, теперь уже медленно, держась рядом, со всех сторон окруженные землями Равнины. И на пороге войны странный мир и покой воцарились вдруг в душе Айвора. Это была его земля, она принадлежала его народу с таких давних времен, что точная дата уже не имела значения. От Андарьен до Бреннина, от восточных гор до Пендаранского леса все это покрытое травой пространство принадлежало дальри. Они были сплавлены с Равниной в единое целое! И Айвор с наслаждением внимал этим торжественным мыслям, точно звукам прекрасной музыки, точно звучащим чисто и слаженно аккордам великого оркестра — Знания.
   Что ж, пусть и в будущем эта музыка все время звучит и не умолкает в его душе, несмотря на неумолимо надвигающуюся Тьму! Хотя Айвор прекрасно понимал, что под натиском Тьмы музыка эта вполне может и перестать звучать в душе его народа. «Завтра, — думал Айвор, — беспокоиться об этом я начну завтра». А пока что он скакал по бескрайним просторам Равнины рядом со своим младшим сыном и скоро увидел Лит, ждавшую их у западных ворот лагеря.
   Табор на ходу спрыгнул с седла и бросился к матери. Глядя на них, Айвор с трудом сдерживал слезы. Старый глупец! Нет, его жена совершенно права: для мужчины он чересчур чувствителен! Наконец Лит, не выпуская сына из объятий, вопросительно глянула на него, и он смог лишь коротко кивнуть ей в ответ.
   — Ну что ж, молодой человек, а теперь немедленно в постель! — решительно приказала она Табору. — Через несколько часов мы выезжаем. Тебе необходимо поспать.
   — Ой, мама, — заныл Табор, — я же только и делал, что спал…
   — В постель! — Когда Лит говорила таким тоном, дети старались с ней не спорить.
   — Хорошо, мама, — покорно согласился мальчик и поплелся в лагерь с таким счастливым выражением лица, что даже Лит не выдержала и улыбнулась. Всего четырнадцать, думал Айвор. Что бы там ни выпало ему на долю, пока что ему всего четырнадцать!
   Он посмотрел на стоявшую рядом жену, и она тоже посмотрела ему прямо в глаза. Он вдруг понял, что это первые мгновения, когда они наконец остались наедине — с тех пор как из горы вырвался тот столб пламени.
   — Все прошло хорошо? — спросила Лит.
   — Да. Это так прекрасно…
   — Не думаю, что мне стоит об этом знать, — остановила она его. — Во всяком случае, пока не стоит.
   Он кивнул и увидел вдруг, словно открывая для себя эту истину заново, как она хороша.
   — Почему ты вышла за меня, Лит? — вырвалось у него.
   — Ты же сам попросил, — пожала она плечами.
   Он засмеялся, спрыгнул с коня на землю, взял его под уздцы, а Лит взяла под уздцы коня Табора, и они рядом двинулись к дому, по дороге остановившись лишь у коновязи.
   На пороге Айвор в последний раз оглянулся; луна теперь висела совсем низко над западным краем неба, прямо над Пендаранским лесом.
   — Я сказала неправду, — вдруг тихо промолвила Лит. — Я вышла за тебя потому, что ни один из моих женихов, известных или воображаемых, не способен был сделать так, чтобы сердце мое выпрыгивало из груди при звуках его голоса. Это удалось только тебе — когда ты попросил моей руки.
   Он тут же перестал смотреть на луну и повернулся к ней.
   — В твоих глазах восходит солнце! — сказал он. Так, согласно традиции, полагалось говорить, предлагая девушке свою руку и сердце. — И солнце всегда, всегда всходило в твоих глазах, любовь моя! — И для него это была чистая правда.
   И он поцеловал ее. Она была такая милая, и так трепетала в его объятиях, и всегда зажигала в нем такую страсть…
   — Через три часа солнце взойдет на небе, — смущенно предупредила она его и высвободилась. — Пойдем-ка лучше спать.
   — Пойдем! — с энтузиазмом воскликнул Айвор.
   — Спать! — твердо уточнила она.
   — Но мне же не четырнадцать лет! — возмутился Айвор. — И я совсем не устал!
   Она строго глянула на него, но не выдержала и улыбнулась. Улыбка всегда удивительным образом освещала ее лицо как бы изнутри.
   — Это хорошо, — сказала Айвору его жена Лит. — И я тоже совсем не устала. — И она, взяв его за руку, повела в дом.
 
   Дейв не имел ни малейшего понятия, где находится и куда идти дальше. Он смутно помнил, что идти нужно на юг. Вот только вряд ли в Пендаранском лесу имеются указатели, на которых написано, сколько миль отсюда до Парас-Дерваля.
   С другой стороны, он был совершенно уверен, что если Торк и Ливон живы, то они его уже ищут, поэтому лучше всего было бы остаться на месте и время от времени окликать их. В связи с чем возникала, правда, вероятность того, что отвечать ему будут несколько иные существа, но другого выхода он для себя не видел.
   Вспомнив презрительные замечания Торка относительно поведения «младенцев» в роще Фалинн, Дейв уселся спиной к дереву с наветренной стороны от поляны так, чтобы видеть и поляну, и тех, кто может по ней пройти, и при этом быть защищенным на тот случай, если кто-то вздумает напасть на него сзади. Он подождал несколько минут, а потом громко окликнул Ливона по имени.
   Но вокруг все было тихо и недвижимо. Даже эхо сразу замерло. Эта странная тишина насторожила его. Тот бешеный порыв то ли ветра, то ли чего-то еще, казалось, унес из леса все живое. Похоже, он остался в полном одиночестве.
   Впрочем, не совсем.
   — Ну что ты так шумишь? Всех перебудил! — произнес чей-то густой бас буквально у него под ногами.
   Дейв весьма резво вскочил и схватился за топор, а потом уже, вытаращив от изумления глаза, увидел, как толстый ствол упавшего дерева сам собой откатывается в сторону, и открывается лестница, ведущая куда-то под землю, и по этой лестнице ему навстречу поднимается некто весьма небольшого роста, и этот некто смотрит на Дейва внимательно и сердито.
   Поднимался незнакомец довольно долго. Больше всего он был похож на дородного бородатого гнома. Длиннющая седая борода как бы искупала полное отсутствие волос на голове и мягко спускалась на прямо-таки сдобный животик. Толстячок этот, ростом никак не более четырех футов, был одет в некое подобие свободной блузы с капюшоном.
   — Будь так любезен, — продолжал он густым басом, — зови своего Ливона откуда-нибудь еще, а? И не так громко.
   Первым желанием Дейва было немедленно извиниться. Затем возникло отчетливое желание схватить этого типа за шкирку, немного подержать в воздухе, а уж потом задавать ему вопросы. На всякий случай Дейв слегка замахнулся топором и прорычал:
   — А ты кто такой?
   И тут же смутился: бородатый толстячок в ответ рассмеялся:
   — Так уж тебе сразу и имя назови? Целых шесть дней ты проторчал у дальри, а так и не понял, что с подобными вопросами надо поосторожнее. Если хочешь, можешь звать меня Флидис. Довольно с тебя?
   Топор вдруг ожил у Дейва в руках, вырвался и упал на траву, хотя Флидис и пальцем вроде бы не пошевелил. Дейв, открыв рот, так и уставился на него.
   — Если меня разбудить не вовремя, я бываю весьма раздражительным, — примирительным тоном пояснил Флидис. — Кстати, тебе следовало бы знать, что приносить сюда топор ни в коем случае нельзя было. Лучше бы ты его на опушке оставил.
   Дейв наконец обрел дар речи:
   — Топор я не отдам! Пока у меня его силой не отнимут! Его мне подарил Айвор дан Банор, вождь третьего племени, и я очень дорожу этим подарком:
   — Ага! — воскликнул Флидис. — Значит, Айвор! — Словно это имя все ему объясняло! И Дейву снова показалось — о, как он ненавидел это ощущение! — что над ним подшучивают. А с другой стороны, как он, собственно, мог этому противостоять?
   Он сдержался и сказал:
   — Ну, раз ты знаешь Айвора, то знаешь и Ливона. Он тоже где-то в этом лесу. Мы с ним попали в засаду — ее нам цверги устроили — и спаслись только потому, что в лес успели нырнуть. Не поможешь ли ты мне отыскать моих друзей?
   — Могу и помочь. А могу и выдать вас всех! — с загадочным видом ответил Флидис. — Откуда тебе знать, может, я с цвергами заодно?
   И снова Дейв сдержался, хотя и с трудом.
   — Этого я, конечно, не знаю, — сказал он, — но мне очень нужна помощь, а кроме тебя, тут никого нет.
   — А вот это действительно правда, — с важным видом подтвердил Флидис. — Все ушли на север. Или на юг, — добавил он не менее важно и рассудительно, — если, конечно, находились севернее Священной рощи.
   «Ку-ку! — подумал Дейв. — Что за попугайская казуистика! Похоже, он полный идиот. Ну и везет мне!»
   — Когда-то я был острием меча, — заявил вдруг Флидис, точно подтверждая мрачные мысли Дейва. — И я был звездою в ночи, и орлом, и оленем в лесу, в совсем ином лесу, чем этот. И я побывал в твоем родном мире и даже умирал там — дважды. И я был арфой и арфистом — одновременно…