Мы расхохотались. Пес, очевидно, был брошен хозяевами. Он обезумел от радости, что видит, наконец, в своем даме живых людей.
Я проснулся от холода. Небо над нами было чистым, и, как всегда на рассвете, сильно посвежело. Костер давно погас. Обильная роса вымочила одежду. Я поднялся с травяной постели, и меня бросило в дрожь. Откуда-то выскочила собака и села против, глядя преданным собачьим взглядом. Первое, что хотелось сделать, – разжечь костер. Но безопасно ли это? Не выдадим ли мы дымом свое местонахождение?
Я вскарабкался на стену и стал оглядывать горизонт проснулся Димка.
– Что ты увидел, Молокоед? – спросил он.
– Ничего.
Покряхтывая от холода, Димка быстро собирал щепочки, чтобы запалить огонь. Он растолкал Белку, попросил у нее спички, и та, не отрывая головы от согревшейся травы, полезла в карман и протянула ему коробок.
– Сейчас нечего бояться, Молокоед, – говорил Димка, разжигая костер. – Не ночевали же они здесь! Опасность придет не раньше восьми часов.
Скоро мы согрелись и тормошили Белку, скрючившуюся в три погибели, предлагая воспользоваться огоньком.
– И что вы так рано поднялись! – возмущалась Нюра, зевая и подставляя огню то один бок, то другой.
А я подсел к Левке. У него все еще был жар. Я завернул ему рубашку и хотел отодрать от живота бинт, но он сморщился, хлестнул меня по руке и прошипел:
– Не надо трогать… А то еще больнее будет…
– Тебе что, больно?
Левка молча кивнул, я в его глазах сверкнули слезы. Я позвал Белку.
– Ты сдавала нормы ГСО?
Она кивнула.
– Тогда ты должна знать, как отдирать бинт от раны при перевязке!
– Надо смочить бинт теплой водой. Я сейчас согрею. Левка отчаянно сопротивлялся, но я все-таки уговорил его сделать перевязку. Белка очень осторожно поднимала бинт, но он до того крепко присох к телу, что бедный Левка шипел, вскрикивал, ругался, пока Белка не оторвала бинт от одной раны. Я невольно зажмурился. На рану было страшно смотреть. Но Белка не обращала внимания на корчившегося раненого и продолжала снимать бинт.
– Найдите мне листья подорожника, – деловито бросила наша скво.
Этого добра росло вокруг столько, что мы с Димкой быстро нарвали по охапке зеленых листьев. Белка накрыла ими все раны, потом вытащила откуда-то новый бинт и, пока мы поддерживали Левку, забинтовала его.
Как настоящая хозяйка. Белка стала беспокоиться о завтраке:
– Принесите воды!
– Я прихвачу и рыбы, – проговорил Димка. – Настраивайтесь на уху.
Он собрал свою снасть, взял кусочек хлеба, котелок и убежал. Как и вчера, вернулся с двумя большими карпами, бросил их на землю.
– В каком магазине покупал? Почем килограмм? – смеялась Белка, принимаясь чистить карпов.
Я снова взобрался на стену. Уже вышло солнце. Оно поднимало с полей пар, играло в ручейках, скатывавшихся по склону, и если б не развалины, можно было подумать, что мир и благодать царят над Германией.
Мое внимание привлекли движущиеся точки на горизонте. Вглядевшись внимательно, я понял, что идут два человека.
– Гасите огонь! – крикнул я и соскользнул со стены. Сомнений не было. Наши преследователи снова вернулись к тому месту, где нас потеряли.
– А где Димка? – спросил я у Белки.
– Да здесь где-то был, – проговорила она, торопливо разбрасывая костер и поливая на него из котелка.
Димка вылез откуда-то из камней и обломков шифера, радостно улыбаясь, сообщил:
– Ребята, здесь чудесный подвал!
Ни слова не говоря, я втолкнул Белку в отверстие, из которого только что вылез Димка, бросил туда наши рюкзаки:
– Они идут сюда! Давайте все прятать.
Мы растормошили ничего не понимавшего Левку и осторожно опустили его в подвал.
Пока Димка уничтожал следы нашего пребывания, я снова забрался на стену. Враги были от нас уже настолько близко, что я не мог не узнать Рудольфа Фогеля и Думмкопфа. Немцы остановились, оглядывая местность. Наконец, Фогель протянул руку к развалинам. Преследователи свернули к нам. Я сполз со стены и увидел, что Димка уже подтащил к отверстию кусок шифера, которым собирался прикрыть вход.
– Найдут, – опасливо покосился я на его затею.
– Ничего не найдут. Тут его вон сколько, – обвел он рукой развалины, усеянные кусками шифера.
Мы нырнули в темную дыру и, опустив над головой шифер, стали слушать. Собака терлась у моих ног. Я нагнулся и зажал ей рукой пасть, чтобы не вздумала гавкать. Преследователи были уже над нами. Мы отчетливо слышали их шаги и голоса.
– Ночевали здесь, но ушли. Недавно. Если поспешим, схватим.
– Подожди, не сидят ли они в камнях? – ответил голос Рудольфа.
Над головой у нас послышались толчки, посыпалась пыль и каменная крошка. Потом резко грохнуло, и я едва успел отскочить: куски шифера с шумом полетели к нам в подвал. Голоса стали тише, пока не затихли совсем.
– Ушли, – прошептал Димка, переводя дыхание.
– А может, хитрят, – возразил я. – Притаились и ждут, когда мы вылезем…
Димка осветил спичкой подвал и улыбнулся. Несмотря ни на что, на огромном сундуке, прижавшись друг к другу, спали Левка и Белка.
– Хоть живьем бери, – произнес Димка.
– А что ты хочешь? Еще хорошо, что Белка выдержала такой путь. Все-таки она – молодец!
Наконец мы решили выглянуть наружу. Димка уперся руками в камень, который, разбив шифер, вошел в отверстие, и удивился:
– Что за черт?
Камень не отодвигался. Мы пробовали приподнять его вдвоем, но скоро убедились, что нам это не под силу. Только тут я понял, что значил грохот снаружи, который мы слышали, – нас придавило камнем.
Димка снова чиркнул спичкой, чтобы осмотреть каменный свод, и я увидел его побелевшее лицо. Но спокойно, как всегда, Дубленая Кожа проговорил:
– Ничего, Молокоед, как-нибудь выкрутимся.
– Я вовсе и не боюсь. Это даже хорошо получилось: теперь они нас ни за что не найдут.
– Теперь нас, пожалуй вообще никто не найдет…
Только сейчас я осознал наше положение: мы погребены заживо! Я промолчал. Стоило ли говорить страшные слова, когда, может быть, еще есть надежда выбраться…
Мы принялись шарить руками в темноте, чтобы найти хоть какое-нибудь подобие выхода из этой могилы. Безуспешно!
– Знаешь что, Димка? Давай условимся: Левке пока ничего не говорить.
– А Белке?
– Белке можно. Она – не робкого десятка. А Левке мы скажем, что спрятались сюда от Фогеля и выжидаем, пока он снимет осаду.
Мы принялись обшаривать наш склеп. Нашли большой бидон с маслом.
– Ничего, – воскликнул Димка, потирая руки, – жить можно!
Он попросил у проснувшейся Белки какую-нибудь тряпочку и, когда она дала ему носовой платок, оторвал от него полоску, потом оборвал у своего пиджака пуговицу, просверлил в ней дырочку и пропустил через нее тряпочку. Получился фитиль, который Димка тут же обмакнул в масло и поджег. Фитиль затрещал, но уже через несколько минут спокойно плавал в бидоне с маслом и мирно освещал наше жилище.
Стало веселее. Но мы совсем ожили, когда, приподняв крышку сундука, обнаружили в нем ветчину, большой круг сыра и даже целую батарею бутылок с вином. Ветчина, правда, позеленела, но я достал складной нож и стал счищать верхнюю корочку. Под ней оказалось вкусное солоноватое мясо.
– Ну и хороший хозяин был этот Штейнбах! – весело воскликнул ничего не подозревавший Левка.
Мы присели на крышку сундука и стали есть.
– Хлеба только у нас маловато, – произнесла Белка. – Каждому дам по кусочку, наваливайтесь на ветчину!
– Эх, напиться бы!
Воды у нас не было. Я достал из сундука бутылку.
Кисловатое вино хорошо утоляло жажду, но после него почему-то хотелось спать.
– Сейчас день или ночь? – спросил, насытившись, Левка.
– Ночь, – ответил я. – Ложись и спи!
Белка подстелила ему какое-то свое платьишко, и он улегся на сундуке.
Когда Левка уснул, мы принялись совещаться о том, как нам выйти из подвала. Снова осмотрели все стены и потолок и убедились, что выхода нет.
«Никогда не надо предаваться отчаянию, – думал я. – Пока мы живы, есть все шансы на спасение» – и предложил всем улечься спать рядом с Левкой: утро вечера мудренее.
Не то от усталости, не то от выпитого вина, не то от всех переживаний, мы быстро уснули, не погасив даже фитиля в бидоне.
ОТТО
Долго ли мы спали – не знаю. Но мысль о том, что я опростоволосился и попал в мышеловку, не давала мне покоя. Я встал и принялся ходить по нашей могиле, ощупывая каждый камешек. Откуда же мне было знать, что один из ребят следил за каждым моим движением!
– Васька! – послышался слабый шепот.
Я подошел к Левке. Он лежал бледный, и только глаза на его похудевшем лице сверкали неестественным блеском.
– Васька, как думаешь, выйдете вы отсюда?
– Откуда?
– Из подземелья…
– Да мы здесь прячемся от Фогеля, – самым небрежным тоном ответил я. – Как только можно будет, немедленно вылезем и пойдем дальше.
– Ты напрасно скрываешь все от меня, – чуть улыбнулся Левка. – Я знаю… Каким путем вы выйдете отсюда?
Я неопределенно махнул рукой.
– Нет, ты скажи, как? – послышался настойчивый вопрос.
Левка взял меня за локоть обеими руками:
– Собери свою волю, Молокоед! Не надо киснуть! Ищи выход! Если хочешь – сможешь. Помнишь Золотую Долину?
Я кивнул.
– Все-таки хорошее было время, правда? Мы тоже много глупостей наделали… Эта история с переодеванием. И все-таки хорошо. А как ты думаешь, сейчас уже разрабатывают Золотую Долину? Разрабатывают?
– Разрабатывают, – ответил я.
Левка легонько захихикал:
– Паппенгейму – нос! Ты подумай, Молокоед, нос – Паппенгейму, который все еще носится здесь и собирает документы. Но вы не давайте ему никакой бумаги. В случае чего ссылайтесь на меня. Большое Ухо, мол, взял и унес с собой.
«Бредит Левка», – подумал я, взял его за горячую руку и посмотрел в осунувшееся лицо. Губы у Левки запеклись, на щеках горели два розовых пятна.
– А вы меня не оставляйте, – снова услышал я прерывистый шепот. – Вынесите отсюда и… похороните наверху.
– Да ты что? – подскочил я на сундуке. – Ты уже почти поправился. Мы тебя обязательно донесем, хотя бы нам пришлось нести до дому.
Левка улыбнулся и подозвал меня к себе блестящими глазами. Я нагнулся, он слабо обнял меня, прижался ко мне:
– Все, Вася! Передай маме, что я ее очень любил…
У Левки снова начался бред. Большое Ухо говорил с матерью, вспоминал Белку, ругался с Паппангеймом, иногда кричал:
– Аи, уведите отсюда овчарку! Убейте ее! Уберите овчарку! Как болит нога! Ой, как болит нога! Дайте мне пить! Пить!
Я испугался и начал трясти сонных товарищей. Белка подошла к метавшемуся Левке, поправила у него в головах свою старенькую телогрейку.
– А все-таки пить ему дать надо. Хотя бы вина. Пришлось открыть еще одну бутылку и напоить Левку. Через несколько минут он уже спал.
Мы с Димкой снова принялись обшаривать нашу могилу. Не может быть, чтобы все камни плотно прилегали друг к другу, где-нибудь да есть щелочка! После долгих поисков, пошевелив небольшой камень, мы его вытащили, но в такое крошечное отверстие нечего было и думать пролезть.
– Все равно, – сказал я Димке, у которого по лицу катились крупные капли пота. – Будем долбить, пока не продолбим выход.
– А собака не пролезет в эту дыру? – спросил Димка.
– Идея!
Мы могли выпустить собаку, привязать ей на шею клочок бумаги. Кому-нибудь да попалась бы собака на глаза. Я живо написал: «Находимся в подвале замка Штейнбах. Освободите!» Но тут же порвал записку. К кому мы обращаемся? К фашистам! Они найдут нас и отправят обратно к Фогелям или в концлагерь, как отправили туда Лизу, Сигизмунда и других поляков. Нет, лучше умереть в этой дыре!
Димка, словно подслушав мои мысли, долбил камень. Вытащив из-за пояса топорик, мой друг долго тюкал им, пока от топорика со звоном не отлетел кусок железа. Осмотрев топор, сплюнул:
– Все пропало! Топор остается выкинуть!
При первом же ударе у меня в руках осталось только топорище. Я отшвырнул эту негодную деревяшку, схватил камень и, больно ушибая пальцы, принялся долбить им.
– Давай выпустим хоть собаку, – сказал Димка и подсадил нашего четвероногого товарища к отверстию.
Собака мигом исчезла, потом снова вернулась и, когда Димка почесал ей меж ушей, повизжала, повизжала и скрылась.
Светлая дыра манила нас, как бабочек. И мы долбили, долбили. Камни крошились у нас в руках, но мы подбирали другие, и в нашем подземелье слышалось ровное постукивание. Наконец мы утомились и сели не то завтракать, не то ужинать.
После сыра, который мы ели без хлеба, очень хотелось лить. Пришлось снова открыть бутылку вина. Ну, а потом последовал, конечно, сон.
Проснувшись, я в первую очередь глянул вверх, где чуть виднелось отверстие. Оно нисколько не увеличилось.
– Ничего, капля камень долбит. Давай, Димка, будем приниматься.
Мои руки, сплошь избитые и окровавленные, совсем вышли из строя, и я попросил Белку перевязать их. А Димка продолжал молотить булыжником, хотя и его пальцы были не в лучшем состоянии. Он что-то бормотал про себя, и я спросил:
– Ты чего бормочешь?
– Камень не человек, а и тот рушится – говорит русская пословица… Слушай, Молокоед, есть еще одна поговорка: «От жару и камень треснет». А если – подогреть?
– Попробуем!
Мы стащили камни со всего подвала и взгромоздили в виде горки против отверстия. Наверх поставили банку масла с зажженным фитилем и стали смотреть, как от него образуется темное пятно копоти.
– Нет, так дело не пойдет, – усмехнулся я. – Давай будем долбить, а когда устанем, можно и подогреть. Главное – не терять мужества. Мужество и труд – все перетрут…
– А ты уже заговорил стихами, – засмеялся Димка. – Скоро насочиняешь столько стихов, что мы издадим их как полное собрание стихотворений…
– Не забудь и обо мне парочку написать, – пискнула Белка, сидевшая около Левки.
– Как же! О тебе в первую очередь! – воскликнул я:
– Левка, тебе лучше? А ты говорил, чтоб тебя похоронили.
– Кто? Я говорил? Никогда этого не говорил. Рано меня хоронить… Мы еще поживем и посражаемся с паппенгеймами и фогелями…
Вдруг в отверстие просунула голову собака и тявкнула. Мы почувствовали, что наверху кто-то есть еще, и прислушались. Вверху раскидывали камни. Тоненькая струйка каменной крошки снова потекла в подвал. Кто-то кряхтел. Плита, закрывавшая от нас свет, вдруг сдвинулась, и мы увидели в ней, – кого бы вы думали? – Отто!
– Отто! Отто! – кричали мы что есть силы, но он, конечно, не слышал. Жаль! Мы полюбили этого угрюмого человека, и по нашим крикам он понял бы наши чувства.
Нагнувшись, Отто всматривался в глубь подвала. Наконец, увидев кого-то из нас, радостно замычал.
Я выскочил и повис на шее у Отто. А он, одобрительно мыча, показывал мне на подвал, и я снова прыгнул туда. Мы вытащили Левку, и, пока Отто поглаживал его, я подал руку Белке.
Наконец мы все вздохнули свежим воздухом.
– Как хорошо, как здорово все получилось, – говорила радостно Белка, а сама приступала к обязанностям «редкостной» сестры и укладывала Левку, чтобы ему было удобно.
– Откуда он взялся? – улыбаясь, спрашивал Димка. – Как ангел-хранитель!
Я попросил у Отто карандаш и бумагу. Он, трясясь и не попадая дрожащими руками в карманы, протянул мне записную книжку.
– Как вы здесь очутились? – начал я письменный диалог.
Ответ: – Я знал, что вы сюда пошли, так как по этой дороге больше никуда не выйдешь… А когда Рудольф и Думмкопф вернулись ни с чем, решил разыскать вас… Собака, которая бегала вокруг, «подсказала», где вы.
Вопрос: – Зачем вы решили искать нас?
Ответ: – Я думал, советы вам пригодятся… Ведь вы находитесь на бывшей моей даче… Нет, – улыбнулся он, видя мое недоумение. – Я никогда не владел этой роскошной дачей. Штейнбах был молодой немецкий капиталист, его имение бомбили. А моя дача – бывший лесной участок.
«Очень хорошо, что вы здесь, дядя Отто. Иначе я не знаю, как бы мы отсюда выбрались…»
Мне вдруг пришла в голову удивительная мысль:
– Хотите, мы вас угостим?
Он с изумлением смотрел на нас. Я быстро полез в погреб и вытащил бутылку вина и кусок сыра. Отто радостно расширил глаза. Я налил кружку и предложил ему выпить.
«Не надо меня угощать, – писал он. – Я рад уже тому, что вы есть. Вы были для меня кусочком света. Я поверил в вашу победу… Значит, и в нашу».
«Ну куда вы теперь?» – задал он вопрос, который и мне самому не давал покоя.
«Не знаю, – откровенно признался я. – Помогите нам!»
Отто начал чертить схему (она и до сих пор лежит у меня как святыня). Вырвав листок из блокнота, подал мне и написал:
«Я вас провожу до реки Обра. А там вы найдете челнок и поедете по реке… Следите, чтобы река не увела вас в сторону. Тут болото, и очень легко заблудиться. Километров через сто свернете в Варту».
Старый лесничий проводил нас до реки, и мы с Димкой побежали по берегу искать лодку.
Я нашел лодку в кустах. Все на ней было в том виде, как оставил хозяин (видимо, он отлучился куда-то ненадолго): весла в уключинах, несобранные удочки, банка с червями, небольшой топорик.
Я побежал к ребятам. Отто сидел около Левки и гладил его по волосам. Когда я подошел, глухонемой, смущенно улыбнулся и, вытащив бумагу, написал: «Может быть, вы оставите со мной Левку?»
«Что вы, дядя Отто? Как можно оставить человека, когда он всеми силами хочет домой!»
«Боюсь, вы его не донесете. Оставьте!»
Отто до того умоляюще смотрел на меня, что я готов был заплакать.
Пока мы шли к лодке, он все стоял на том самом месте и прощально махал нам рукой.
ПО БОЛОТИСТЫМ ПРИТОКАМ ВАРТЫ
Главное было – сесть в лодку и успеть отъехать от берега, пока не вернулся рыбак и не зацапал нас. Поэтому мы пронесли Левку подальше от кустов, оставили под надзором Белки, а сами вернулись к челноку. Отчаливать старались тихонько, так чтобы не скрипнула ни одна уключина, и плыли вдоль берега, скрываясь за высокой стеной камыша. Я греб, а Димка сидел на корме и смотрел в сторону кустов, из-за которых мог появиться рыбак. Пока все шло хорошо. Мы подошли к берегу, погрузили Левку, я с силой оттолкнул лодку и прыгнул в нее с грязными до колен ногами.
– Правь, Димка! – молвил я, направляя челнок вдоль реки.
– А тут глубоко? – послышался спокойный Димкин голос.
– Смеряй! – оказал я, вспомнив, что мой друг совсем не умеет плавать.
Димка с размаху ткнул веслом в воду и чуть не слетел – оно погрузилось до самого конца.
– Я тут потону, как котенок, – улыбнулся Дубленая Кожа, заставив меня восхититься своим прекрасным самообладанием.
Мне представлялось, что лодка движется еле-еле, хотя я греб по возможности сильно. Вода бурлила и пенилась под веслами. Димка мне подгребал, и мы кое-как выбрались на плёс.
– Смотрите, кто там? – спросила Белка.
Я увидел глухонемого. Он стоял под деревом и, сняв картуз, усиленно махал нам, провожая в далекий путь. Чувство глубокой благодарности переполнило меня. Отто не только выручил нас из подземелья, но еще и провожал, следя из кустов за каждым нашим движением. Солнце, поднявшееся уже высоко, освещало его рыжие волосы.
Лодка вошла под густые кущи камыша, и немец, ненавидевший фашистов, может быть, больше нас, навсегда скрылся из ваших глаз.
– Прощай, дядя Отто! – тихо произнесла Белка. – Хоть ты и немец, а хороший человек.
Не прерывая гребли, я рассказал ребятам, что знал про рыжего глухонемого. Они слушали, раскрыв рты.
– Что же ты молчал, Молокоед? – возмутился Левка. На глазах у него появились слезы. – Надо бы взять его с собой.
– Он бы не поехал, – предположил Димка. – У него сейчас, наверно, такая ненависть к фашистам, что он ждет не дождется, когда сможет им отомстить!
– Значит, не все в Германии фогели и паппенгеймы? – удивилась Белка, обводя нас своими голубыми васильками. – Есть и такие, что ненавидят Гитлера?
– А ты как думала? Считаешь, госпожа Бреннер любит Гитлера? Да она измолотила бы его тяпкой за то, что он дает одним наживаться, а других превратил в рабов!
Мы с Димкой гребли изо всех сил. Я все время оглядывался назад, вправо, где должен был, по словам Отто, открыться приток Варты. Но болотистая равнина, покрытая редким леском и высокими камышами, тянулась и тянулась без конца и края. Ни одного человека, ни одной избушки… Казалось, мы плыли по какой-нибудь Амазонке, где на сотни верст никого не встретишь.
Действительно, все здесь походило на Южную Америку, хотя у меня были самые отдаленные представления о ней. Солнце жгло не по-осеннему жарко. Высокие камыши и тростники, стеной окружавшие берега, застыли в неподвижности. Однако там все время слышалась жизнь: то утка крякнет, то еще какая-то птица, то вдруг змея прочертит по блестящей тихой воде едва заметный след.
Вдоль берегов тянулись зеленые пятна кувшинок, и Белка уже ловила в воде белые лилии и бросала их в лодку. Левка вскинул на нее плутоватые глаза:
– Хоронить меня собираешься? Не похоронишь! Я дольше тебя проживу.
– Ты что это, Левка? – шлепнула Белка парня по руке. – Тебя, можно сказать, жениться везут, а ты про похороны.
– Мы сначала тебя замуж выдадим. За какого-нибудь Молокоеда…
Я с интересом посмотрел на Левку. Он ожил. Сидел на носу лодки и, весело блестя черными очами, смотрел на проплывающие мимо пейзажи. Каждая мелочь вызывала у него неподдельный восторг. Он восхищался и речкой, которая не текла, а застыла, как зеркало, и утками, выпархивающими почти из-за каждого поворота, и даже лягушками, таращившими на нас большие выпуклые глаза.
– Рыбак! – вдруг воскликнул Левка, кивая на лодку, приткнувшуюся к камышу.
В лодке сидел старый немец в истрепанном картузе, а перед ним лежали четыре удочки, красные поплавки от которых стояли в воде.
– Вы зачем лодку Штрауса взяли? – громко спросил немец.
Что еще за Штраус? И как этот рыбак узнал лодку? Но я быстро, не дав ему что-либо заподозрить, нашелся:
– Господин Штраус дал ее нам…
– А почему?
Я взглянул на Белку, на Левку в венках из лилий и ответил:
– Мы решили лилий нарвать…
– Да, лилии здесь чудесные, – отмяк старик. – А вы кто будете?
Я перестал грести, чтобы старик не подумал о том, что мы беглецы:
– Мы его родственники.
– Вот как! – улыбнулся беззубой улыбкой старик. – Это что же – вы его сестры Герты дети?
– Да, да, – крикнул я и, видя, что у старика клюнуло и он схватился за удилище, снова начал грести.
Я быстро свернул вправо, где, как мне казалось, был приток Варты. Лавируя между кочками и камышами, мы стали продираться к чистой воде. Вдруг весло зацепилось за кочку, и лодка сильно накренилась.
– Тише! – вырвалось у Димки, который сидел на корме ни жив, ни мертв. – Так, пожалуй, еще опрокинешься, – уже спокойно добавил он.
Черт знает, что за река! Без берегов, без течения. И направо, и налево – везде видны только тростники, а между ними на том же уровне стоит вода, неподвижная, как лужа. И плыть по ней – мука. Весла все время цепляются за траву, так что гребешь, гребешь, а продвинуться удается на шаг…
Я угодил, наконец, в такую кашу, что, как ни греб, лодка стояла на месте. Отер рукавом пот с лица, растерянно проговорил:
– Приехали…
Сколько хватало глаз, везде река была затянута элодеей, этой водяной чумой, которая, попав в воду, растет до тех пор, пока не обратит весь водоем в болото.
После короткого совещания мы повернули обратно. Когда выплыли вновь в Обру, я упарился до такой степени, что не мог грести. Спина болела, на руках вздувались и лопались волдыри. Кровавые мозоли на обеих ладонях были мучительны.
– Погребешь немного, Димка?
Я пересел на корму, Димка взялся за весла. Лодка пошла быстрее, и к полудню мы выбрались к тому месту, где Обра сливается с притоком Варты. Я круто повернул веслом, и лодка устремилась на восток.
Вокруг так же, как на Обре, возвышались плотные стены тростника. Солнце уже склонялось к западу, и с левой стороны под ними была глубокая тень. В воздухе появилась масса комаров, которые просто посходили с ума. Они жалили нас не только в руки и лица, но умудрялись впиваться жалами сквозь рубашки. Противный звон все время слышался над нами, и когда я поднял глаза вверх, то увидел словно пляшущую и звенящую тонкую паутину.
Вдруг послышался стук мотора. Из-за камышей вынырнула мчавшаяся за нами моторная лодка. Димка испугался и стал грести сильнее, но я его остановил:
– Не греби быстро. Все равно от них никуда не уйдешь, а подозрение вызовешь. Подъезжай вот к этим тростникам.
Я проснулся от холода. Небо над нами было чистым, и, как всегда на рассвете, сильно посвежело. Костер давно погас. Обильная роса вымочила одежду. Я поднялся с травяной постели, и меня бросило в дрожь. Откуда-то выскочила собака и села против, глядя преданным собачьим взглядом. Первое, что хотелось сделать, – разжечь костер. Но безопасно ли это? Не выдадим ли мы дымом свое местонахождение?
Я вскарабкался на стену и стал оглядывать горизонт проснулся Димка.
– Что ты увидел, Молокоед? – спросил он.
– Ничего.
Покряхтывая от холода, Димка быстро собирал щепочки, чтобы запалить огонь. Он растолкал Белку, попросил у нее спички, и та, не отрывая головы от согревшейся травы, полезла в карман и протянула ему коробок.
– Сейчас нечего бояться, Молокоед, – говорил Димка, разжигая костер. – Не ночевали же они здесь! Опасность придет не раньше восьми часов.
Скоро мы согрелись и тормошили Белку, скрючившуюся в три погибели, предлагая воспользоваться огоньком.
– И что вы так рано поднялись! – возмущалась Нюра, зевая и подставляя огню то один бок, то другой.
А я подсел к Левке. У него все еще был жар. Я завернул ему рубашку и хотел отодрать от живота бинт, но он сморщился, хлестнул меня по руке и прошипел:
– Не надо трогать… А то еще больнее будет…
– Тебе что, больно?
Левка молча кивнул, я в его глазах сверкнули слезы. Я позвал Белку.
– Ты сдавала нормы ГСО?
Она кивнула.
– Тогда ты должна знать, как отдирать бинт от раны при перевязке!
– Надо смочить бинт теплой водой. Я сейчас согрею. Левка отчаянно сопротивлялся, но я все-таки уговорил его сделать перевязку. Белка очень осторожно поднимала бинт, но он до того крепко присох к телу, что бедный Левка шипел, вскрикивал, ругался, пока Белка не оторвала бинт от одной раны. Я невольно зажмурился. На рану было страшно смотреть. Но Белка не обращала внимания на корчившегося раненого и продолжала снимать бинт.
– Найдите мне листья подорожника, – деловито бросила наша скво.
Этого добра росло вокруг столько, что мы с Димкой быстро нарвали по охапке зеленых листьев. Белка накрыла ими все раны, потом вытащила откуда-то новый бинт и, пока мы поддерживали Левку, забинтовала его.
Как настоящая хозяйка. Белка стала беспокоиться о завтраке:
– Принесите воды!
– Я прихвачу и рыбы, – проговорил Димка. – Настраивайтесь на уху.
Он собрал свою снасть, взял кусочек хлеба, котелок и убежал. Как и вчера, вернулся с двумя большими карпами, бросил их на землю.
– В каком магазине покупал? Почем килограмм? – смеялась Белка, принимаясь чистить карпов.
Я снова взобрался на стену. Уже вышло солнце. Оно поднимало с полей пар, играло в ручейках, скатывавшихся по склону, и если б не развалины, можно было подумать, что мир и благодать царят над Германией.
Мое внимание привлекли движущиеся точки на горизонте. Вглядевшись внимательно, я понял, что идут два человека.
– Гасите огонь! – крикнул я и соскользнул со стены. Сомнений не было. Наши преследователи снова вернулись к тому месту, где нас потеряли.
– А где Димка? – спросил я у Белки.
– Да здесь где-то был, – проговорила она, торопливо разбрасывая костер и поливая на него из котелка.
Димка вылез откуда-то из камней и обломков шифера, радостно улыбаясь, сообщил:
– Ребята, здесь чудесный подвал!
Ни слова не говоря, я втолкнул Белку в отверстие, из которого только что вылез Димка, бросил туда наши рюкзаки:
– Они идут сюда! Давайте все прятать.
Мы растормошили ничего не понимавшего Левку и осторожно опустили его в подвал.
Пока Димка уничтожал следы нашего пребывания, я снова забрался на стену. Враги были от нас уже настолько близко, что я не мог не узнать Рудольфа Фогеля и Думмкопфа. Немцы остановились, оглядывая местность. Наконец, Фогель протянул руку к развалинам. Преследователи свернули к нам. Я сполз со стены и увидел, что Димка уже подтащил к отверстию кусок шифера, которым собирался прикрыть вход.
– Найдут, – опасливо покосился я на его затею.
– Ничего не найдут. Тут его вон сколько, – обвел он рукой развалины, усеянные кусками шифера.
Мы нырнули в темную дыру и, опустив над головой шифер, стали слушать. Собака терлась у моих ног. Я нагнулся и зажал ей рукой пасть, чтобы не вздумала гавкать. Преследователи были уже над нами. Мы отчетливо слышали их шаги и голоса.
– Ночевали здесь, но ушли. Недавно. Если поспешим, схватим.
– Подожди, не сидят ли они в камнях? – ответил голос Рудольфа.
Над головой у нас послышались толчки, посыпалась пыль и каменная крошка. Потом резко грохнуло, и я едва успел отскочить: куски шифера с шумом полетели к нам в подвал. Голоса стали тише, пока не затихли совсем.
– Ушли, – прошептал Димка, переводя дыхание.
– А может, хитрят, – возразил я. – Притаились и ждут, когда мы вылезем…
Димка осветил спичкой подвал и улыбнулся. Несмотря ни на что, на огромном сундуке, прижавшись друг к другу, спали Левка и Белка.
– Хоть живьем бери, – произнес Димка.
– А что ты хочешь? Еще хорошо, что Белка выдержала такой путь. Все-таки она – молодец!
Наконец мы решили выглянуть наружу. Димка уперся руками в камень, который, разбив шифер, вошел в отверстие, и удивился:
– Что за черт?
Камень не отодвигался. Мы пробовали приподнять его вдвоем, но скоро убедились, что нам это не под силу. Только тут я понял, что значил грохот снаружи, который мы слышали, – нас придавило камнем.
Димка снова чиркнул спичкой, чтобы осмотреть каменный свод, и я увидел его побелевшее лицо. Но спокойно, как всегда, Дубленая Кожа проговорил:
– Ничего, Молокоед, как-нибудь выкрутимся.
– Я вовсе и не боюсь. Это даже хорошо получилось: теперь они нас ни за что не найдут.
– Теперь нас, пожалуй вообще никто не найдет…
Только сейчас я осознал наше положение: мы погребены заживо! Я промолчал. Стоило ли говорить страшные слова, когда, может быть, еще есть надежда выбраться…
Мы принялись шарить руками в темноте, чтобы найти хоть какое-нибудь подобие выхода из этой могилы. Безуспешно!
– Знаешь что, Димка? Давай условимся: Левке пока ничего не говорить.
– А Белке?
– Белке можно. Она – не робкого десятка. А Левке мы скажем, что спрятались сюда от Фогеля и выжидаем, пока он снимет осаду.
Мы принялись обшаривать наш склеп. Нашли большой бидон с маслом.
– Ничего, – воскликнул Димка, потирая руки, – жить можно!
Он попросил у проснувшейся Белки какую-нибудь тряпочку и, когда она дала ему носовой платок, оторвал от него полоску, потом оборвал у своего пиджака пуговицу, просверлил в ней дырочку и пропустил через нее тряпочку. Получился фитиль, который Димка тут же обмакнул в масло и поджег. Фитиль затрещал, но уже через несколько минут спокойно плавал в бидоне с маслом и мирно освещал наше жилище.
Стало веселее. Но мы совсем ожили, когда, приподняв крышку сундука, обнаружили в нем ветчину, большой круг сыра и даже целую батарею бутылок с вином. Ветчина, правда, позеленела, но я достал складной нож и стал счищать верхнюю корочку. Под ней оказалось вкусное солоноватое мясо.
– Ну и хороший хозяин был этот Штейнбах! – весело воскликнул ничего не подозревавший Левка.
Мы присели на крышку сундука и стали есть.
– Хлеба только у нас маловато, – произнесла Белка. – Каждому дам по кусочку, наваливайтесь на ветчину!
– Эх, напиться бы!
Воды у нас не было. Я достал из сундука бутылку.
Кисловатое вино хорошо утоляло жажду, но после него почему-то хотелось спать.
– Сейчас день или ночь? – спросил, насытившись, Левка.
– Ночь, – ответил я. – Ложись и спи!
Белка подстелила ему какое-то свое платьишко, и он улегся на сундуке.
Когда Левка уснул, мы принялись совещаться о том, как нам выйти из подвала. Снова осмотрели все стены и потолок и убедились, что выхода нет.
«Никогда не надо предаваться отчаянию, – думал я. – Пока мы живы, есть все шансы на спасение» – и предложил всем улечься спать рядом с Левкой: утро вечера мудренее.
Не то от усталости, не то от выпитого вина, не то от всех переживаний, мы быстро уснули, не погасив даже фитиля в бидоне.
ОТТО
Быть может, мужество приходит вместе с трудностью положения.
П. Мериме. «Венера Ильская»
Долго ли мы спали – не знаю. Но мысль о том, что я опростоволосился и попал в мышеловку, не давала мне покоя. Я встал и принялся ходить по нашей могиле, ощупывая каждый камешек. Откуда же мне было знать, что один из ребят следил за каждым моим движением!
– Васька! – послышался слабый шепот.
Я подошел к Левке. Он лежал бледный, и только глаза на его похудевшем лице сверкали неестественным блеском.
– Васька, как думаешь, выйдете вы отсюда?
– Откуда?
– Из подземелья…
– Да мы здесь прячемся от Фогеля, – самым небрежным тоном ответил я. – Как только можно будет, немедленно вылезем и пойдем дальше.
– Ты напрасно скрываешь все от меня, – чуть улыбнулся Левка. – Я знаю… Каким путем вы выйдете отсюда?
Я неопределенно махнул рукой.
– Нет, ты скажи, как? – послышался настойчивый вопрос.
Левка взял меня за локоть обеими руками:
– Собери свою волю, Молокоед! Не надо киснуть! Ищи выход! Если хочешь – сможешь. Помнишь Золотую Долину?
Я кивнул.
– Все-таки хорошее было время, правда? Мы тоже много глупостей наделали… Эта история с переодеванием. И все-таки хорошо. А как ты думаешь, сейчас уже разрабатывают Золотую Долину? Разрабатывают?
– Разрабатывают, – ответил я.
Левка легонько захихикал:
– Паппенгейму – нос! Ты подумай, Молокоед, нос – Паппенгейму, который все еще носится здесь и собирает документы. Но вы не давайте ему никакой бумаги. В случае чего ссылайтесь на меня. Большое Ухо, мол, взял и унес с собой.
«Бредит Левка», – подумал я, взял его за горячую руку и посмотрел в осунувшееся лицо. Губы у Левки запеклись, на щеках горели два розовых пятна.
– А вы меня не оставляйте, – снова услышал я прерывистый шепот. – Вынесите отсюда и… похороните наверху.
– Да ты что? – подскочил я на сундуке. – Ты уже почти поправился. Мы тебя обязательно донесем, хотя бы нам пришлось нести до дому.
Левка улыбнулся и подозвал меня к себе блестящими глазами. Я нагнулся, он слабо обнял меня, прижался ко мне:
– Все, Вася! Передай маме, что я ее очень любил…
У Левки снова начался бред. Большое Ухо говорил с матерью, вспоминал Белку, ругался с Паппангеймом, иногда кричал:
– Аи, уведите отсюда овчарку! Убейте ее! Уберите овчарку! Как болит нога! Ой, как болит нога! Дайте мне пить! Пить!
Я испугался и начал трясти сонных товарищей. Белка подошла к метавшемуся Левке, поправила у него в головах свою старенькую телогрейку.
– А все-таки пить ему дать надо. Хотя бы вина. Пришлось открыть еще одну бутылку и напоить Левку. Через несколько минут он уже спал.
Мы с Димкой снова принялись обшаривать нашу могилу. Не может быть, чтобы все камни плотно прилегали друг к другу, где-нибудь да есть щелочка! После долгих поисков, пошевелив небольшой камень, мы его вытащили, но в такое крошечное отверстие нечего было и думать пролезть.
– Все равно, – сказал я Димке, у которого по лицу катились крупные капли пота. – Будем долбить, пока не продолбим выход.
– А собака не пролезет в эту дыру? – спросил Димка.
– Идея!
Мы могли выпустить собаку, привязать ей на шею клочок бумаги. Кому-нибудь да попалась бы собака на глаза. Я живо написал: «Находимся в подвале замка Штейнбах. Освободите!» Но тут же порвал записку. К кому мы обращаемся? К фашистам! Они найдут нас и отправят обратно к Фогелям или в концлагерь, как отправили туда Лизу, Сигизмунда и других поляков. Нет, лучше умереть в этой дыре!
Димка, словно подслушав мои мысли, долбил камень. Вытащив из-за пояса топорик, мой друг долго тюкал им, пока от топорика со звоном не отлетел кусок железа. Осмотрев топор, сплюнул:
– Все пропало! Топор остается выкинуть!
При первом же ударе у меня в руках осталось только топорище. Я отшвырнул эту негодную деревяшку, схватил камень и, больно ушибая пальцы, принялся долбить им.
– Давай выпустим хоть собаку, – сказал Димка и подсадил нашего четвероногого товарища к отверстию.
Собака мигом исчезла, потом снова вернулась и, когда Димка почесал ей меж ушей, повизжала, повизжала и скрылась.
Светлая дыра манила нас, как бабочек. И мы долбили, долбили. Камни крошились у нас в руках, но мы подбирали другие, и в нашем подземелье слышалось ровное постукивание. Наконец мы утомились и сели не то завтракать, не то ужинать.
После сыра, который мы ели без хлеба, очень хотелось лить. Пришлось снова открыть бутылку вина. Ну, а потом последовал, конечно, сон.
Проснувшись, я в первую очередь глянул вверх, где чуть виднелось отверстие. Оно нисколько не увеличилось.
– Ничего, капля камень долбит. Давай, Димка, будем приниматься.
Мои руки, сплошь избитые и окровавленные, совсем вышли из строя, и я попросил Белку перевязать их. А Димка продолжал молотить булыжником, хотя и его пальцы были не в лучшем состоянии. Он что-то бормотал про себя, и я спросил:
– Ты чего бормочешь?
– Камень не человек, а и тот рушится – говорит русская пословица… Слушай, Молокоед, есть еще одна поговорка: «От жару и камень треснет». А если – подогреть?
– Попробуем!
Мы стащили камни со всего подвала и взгромоздили в виде горки против отверстия. Наверх поставили банку масла с зажженным фитилем и стали смотреть, как от него образуется темное пятно копоти.
– Нет, так дело не пойдет, – усмехнулся я. – Давай будем долбить, а когда устанем, можно и подогреть. Главное – не терять мужества. Мужество и труд – все перетрут…
– А ты уже заговорил стихами, – засмеялся Димка. – Скоро насочиняешь столько стихов, что мы издадим их как полное собрание стихотворений…
– Не забудь и обо мне парочку написать, – пискнула Белка, сидевшая около Левки.
– Как же! О тебе в первую очередь! – воскликнул я:
Тут Левка приподнялся и слабым голоском, в котором еще слышалась дурашливость Федора Большое Ухо, добавил:
Я помню чудное мгновенье,
Передо мной явилась ты…
Мы бросились к Левке и обрадованно загалдели:
Как медицинское виденье,
Как гений редкостной сестры…
– Левка, тебе лучше? А ты говорил, чтоб тебя похоронили.
– Кто? Я говорил? Никогда этого не говорил. Рано меня хоронить… Мы еще поживем и посражаемся с паппенгеймами и фогелями…
Вдруг в отверстие просунула голову собака и тявкнула. Мы почувствовали, что наверху кто-то есть еще, и прислушались. Вверху раскидывали камни. Тоненькая струйка каменной крошки снова потекла в подвал. Кто-то кряхтел. Плита, закрывавшая от нас свет, вдруг сдвинулась, и мы увидели в ней, – кого бы вы думали? – Отто!
– Отто! Отто! – кричали мы что есть силы, но он, конечно, не слышал. Жаль! Мы полюбили этого угрюмого человека, и по нашим крикам он понял бы наши чувства.
Нагнувшись, Отто всматривался в глубь подвала. Наконец, увидев кого-то из нас, радостно замычал.
Я выскочил и повис на шее у Отто. А он, одобрительно мыча, показывал мне на подвал, и я снова прыгнул туда. Мы вытащили Левку, и, пока Отто поглаживал его, я подал руку Белке.
Наконец мы все вздохнули свежим воздухом.
– Как хорошо, как здорово все получилось, – говорила радостно Белка, а сама приступала к обязанностям «редкостной» сестры и укладывала Левку, чтобы ему было удобно.
– Откуда он взялся? – улыбаясь, спрашивал Димка. – Как ангел-хранитель!
Я попросил у Отто карандаш и бумагу. Он, трясясь и не попадая дрожащими руками в карманы, протянул мне записную книжку.
– Как вы здесь очутились? – начал я письменный диалог.
Ответ: – Я знал, что вы сюда пошли, так как по этой дороге больше никуда не выйдешь… А когда Рудольф и Думмкопф вернулись ни с чем, решил разыскать вас… Собака, которая бегала вокруг, «подсказала», где вы.
Вопрос: – Зачем вы решили искать нас?
Ответ: – Я думал, советы вам пригодятся… Ведь вы находитесь на бывшей моей даче… Нет, – улыбнулся он, видя мое недоумение. – Я никогда не владел этой роскошной дачей. Штейнбах был молодой немецкий капиталист, его имение бомбили. А моя дача – бывший лесной участок.
«Очень хорошо, что вы здесь, дядя Отто. Иначе я не знаю, как бы мы отсюда выбрались…»
Мне вдруг пришла в голову удивительная мысль:
– Хотите, мы вас угостим?
Он с изумлением смотрел на нас. Я быстро полез в погреб и вытащил бутылку вина и кусок сыра. Отто радостно расширил глаза. Я налил кружку и предложил ему выпить.
«Не надо меня угощать, – писал он. – Я рад уже тому, что вы есть. Вы были для меня кусочком света. Я поверил в вашу победу… Значит, и в нашу».
«Ну куда вы теперь?» – задал он вопрос, который и мне самому не давал покоя.
«Не знаю, – откровенно признался я. – Помогите нам!»
Отто начал чертить схему (она и до сих пор лежит у меня как святыня). Вырвав листок из блокнота, подал мне и написал:
«Я вас провожу до реки Обра. А там вы найдете челнок и поедете по реке… Следите, чтобы река не увела вас в сторону. Тут болото, и очень легко заблудиться. Километров через сто свернете в Варту».
Старый лесничий проводил нас до реки, и мы с Димкой побежали по берегу искать лодку.
Я нашел лодку в кустах. Все на ней было в том виде, как оставил хозяин (видимо, он отлучился куда-то ненадолго): весла в уключинах, несобранные удочки, банка с червями, небольшой топорик.
Я побежал к ребятам. Отто сидел около Левки и гладил его по волосам. Когда я подошел, глухонемой, смущенно улыбнулся и, вытащив бумагу, написал: «Может быть, вы оставите со мной Левку?»
«Что вы, дядя Отто? Как можно оставить человека, когда он всеми силами хочет домой!»
«Боюсь, вы его не донесете. Оставьте!»
Отто до того умоляюще смотрел на меня, что я готов был заплакать.
Пока мы шли к лодке, он все стоял на том самом месте и прощально махал нам рукой.
ПО БОЛОТИСТЫМ ПРИТОКАМ ВАРТЫ
Малыш весело глянул иа Кита, и Кит почувствовал неожиданный прилив нежности к этому человеку, который совершенно не умел плавать и все-таки решился на такое опасное дело.
Джек Лондон. «Смок Беллью»
Главное было – сесть в лодку и успеть отъехать от берега, пока не вернулся рыбак и не зацапал нас. Поэтому мы пронесли Левку подальше от кустов, оставили под надзором Белки, а сами вернулись к челноку. Отчаливать старались тихонько, так чтобы не скрипнула ни одна уключина, и плыли вдоль берега, скрываясь за высокой стеной камыша. Я греб, а Димка сидел на корме и смотрел в сторону кустов, из-за которых мог появиться рыбак. Пока все шло хорошо. Мы подошли к берегу, погрузили Левку, я с силой оттолкнул лодку и прыгнул в нее с грязными до колен ногами.
– Правь, Димка! – молвил я, направляя челнок вдоль реки.
– А тут глубоко? – послышался спокойный Димкин голос.
– Смеряй! – оказал я, вспомнив, что мой друг совсем не умеет плавать.
Димка с размаху ткнул веслом в воду и чуть не слетел – оно погрузилось до самого конца.
– Я тут потону, как котенок, – улыбнулся Дубленая Кожа, заставив меня восхититься своим прекрасным самообладанием.
Мне представлялось, что лодка движется еле-еле, хотя я греб по возможности сильно. Вода бурлила и пенилась под веслами. Димка мне подгребал, и мы кое-как выбрались на плёс.
– Смотрите, кто там? – спросила Белка.
Я увидел глухонемого. Он стоял под деревом и, сняв картуз, усиленно махал нам, провожая в далекий путь. Чувство глубокой благодарности переполнило меня. Отто не только выручил нас из подземелья, но еще и провожал, следя из кустов за каждым нашим движением. Солнце, поднявшееся уже высоко, освещало его рыжие волосы.
Лодка вошла под густые кущи камыша, и немец, ненавидевший фашистов, может быть, больше нас, навсегда скрылся из ваших глаз.
– Прощай, дядя Отто! – тихо произнесла Белка. – Хоть ты и немец, а хороший человек.
Не прерывая гребли, я рассказал ребятам, что знал про рыжего глухонемого. Они слушали, раскрыв рты.
– Что же ты молчал, Молокоед? – возмутился Левка. На глазах у него появились слезы. – Надо бы взять его с собой.
– Он бы не поехал, – предположил Димка. – У него сейчас, наверно, такая ненависть к фашистам, что он ждет не дождется, когда сможет им отомстить!
– Значит, не все в Германии фогели и паппенгеймы? – удивилась Белка, обводя нас своими голубыми васильками. – Есть и такие, что ненавидят Гитлера?
– А ты как думала? Считаешь, госпожа Бреннер любит Гитлера? Да она измолотила бы его тяпкой за то, что он дает одним наживаться, а других превратил в рабов!
Мы с Димкой гребли изо всех сил. Я все время оглядывался назад, вправо, где должен был, по словам Отто, открыться приток Варты. Но болотистая равнина, покрытая редким леском и высокими камышами, тянулась и тянулась без конца и края. Ни одного человека, ни одной избушки… Казалось, мы плыли по какой-нибудь Амазонке, где на сотни верст никого не встретишь.
Действительно, все здесь походило на Южную Америку, хотя у меня были самые отдаленные представления о ней. Солнце жгло не по-осеннему жарко. Высокие камыши и тростники, стеной окружавшие берега, застыли в неподвижности. Однако там все время слышалась жизнь: то утка крякнет, то еще какая-то птица, то вдруг змея прочертит по блестящей тихой воде едва заметный след.
Вдоль берегов тянулись зеленые пятна кувшинок, и Белка уже ловила в воде белые лилии и бросала их в лодку. Левка вскинул на нее плутоватые глаза:
– Хоронить меня собираешься? Не похоронишь! Я дольше тебя проживу.
– Ты что это, Левка? – шлепнула Белка парня по руке. – Тебя, можно сказать, жениться везут, а ты про похороны.
– Мы сначала тебя замуж выдадим. За какого-нибудь Молокоеда…
Я с интересом посмотрел на Левку. Он ожил. Сидел на носу лодки и, весело блестя черными очами, смотрел на проплывающие мимо пейзажи. Каждая мелочь вызывала у него неподдельный восторг. Он восхищался и речкой, которая не текла, а застыла, как зеркало, и утками, выпархивающими почти из-за каждого поворота, и даже лягушками, таращившими на нас большие выпуклые глаза.
– Рыбак! – вдруг воскликнул Левка, кивая на лодку, приткнувшуюся к камышу.
В лодке сидел старый немец в истрепанном картузе, а перед ним лежали четыре удочки, красные поплавки от которых стояли в воде.
– Вы зачем лодку Штрауса взяли? – громко спросил немец.
Что еще за Штраус? И как этот рыбак узнал лодку? Но я быстро, не дав ему что-либо заподозрить, нашелся:
– Господин Штраус дал ее нам…
– А почему?
Я взглянул на Белку, на Левку в венках из лилий и ответил:
– Мы решили лилий нарвать…
– Да, лилии здесь чудесные, – отмяк старик. – А вы кто будете?
Я перестал грести, чтобы старик не подумал о том, что мы беглецы:
– Мы его родственники.
– Вот как! – улыбнулся беззубой улыбкой старик. – Это что же – вы его сестры Герты дети?
– Да, да, – крикнул я и, видя, что у старика клюнуло и он схватился за удилище, снова начал грести.
Я быстро свернул вправо, где, как мне казалось, был приток Варты. Лавируя между кочками и камышами, мы стали продираться к чистой воде. Вдруг весло зацепилось за кочку, и лодка сильно накренилась.
– Тише! – вырвалось у Димки, который сидел на корме ни жив, ни мертв. – Так, пожалуй, еще опрокинешься, – уже спокойно добавил он.
Черт знает, что за река! Без берегов, без течения. И направо, и налево – везде видны только тростники, а между ними на том же уровне стоит вода, неподвижная, как лужа. И плыть по ней – мука. Весла все время цепляются за траву, так что гребешь, гребешь, а продвинуться удается на шаг…
Я угодил, наконец, в такую кашу, что, как ни греб, лодка стояла на месте. Отер рукавом пот с лица, растерянно проговорил:
– Приехали…
Сколько хватало глаз, везде река была затянута элодеей, этой водяной чумой, которая, попав в воду, растет до тех пор, пока не обратит весь водоем в болото.
После короткого совещания мы повернули обратно. Когда выплыли вновь в Обру, я упарился до такой степени, что не мог грести. Спина болела, на руках вздувались и лопались волдыри. Кровавые мозоли на обеих ладонях были мучительны.
– Погребешь немного, Димка?
Я пересел на корму, Димка взялся за весла. Лодка пошла быстрее, и к полудню мы выбрались к тому месту, где Обра сливается с притоком Варты. Я круто повернул веслом, и лодка устремилась на восток.
Вокруг так же, как на Обре, возвышались плотные стены тростника. Солнце уже склонялось к западу, и с левой стороны под ними была глубокая тень. В воздухе появилась масса комаров, которые просто посходили с ума. Они жалили нас не только в руки и лица, но умудрялись впиваться жалами сквозь рубашки. Противный звон все время слышался над нами, и когда я поднял глаза вверх, то увидел словно пляшущую и звенящую тонкую паутину.
Вдруг послышался стук мотора. Из-за камышей вынырнула мчавшаяся за нами моторная лодка. Димка испугался и стал грести сильнее, но я его остановил:
– Не греби быстро. Все равно от них никуда не уйдешь, а подозрение вызовешь. Подъезжай вот к этим тростникам.