3

   И вот сумрачным сентябрьским утром я шагаю по длинному Московскому проспекту на Фонтанку, где находится наш трест. Обычно я езжу на автобусе, а сегодня решил пройтись пешком, хотя путь и неблизкий. От моего дома до Фонтанки километров семь будет, не меньше. Времени у меня до одиннадцати достаточно. Небо низкое, серое, без единого просвета. Оно гигантской непроницаемой шапкой нахлобучилось на город. Не слышно гула самолетов. Отменят рейс на Москву, и заместитель министра задержится в Ленинграде и даст мне возможность еще немного подумать.
   Жил себе человек спокойно. Ходил на работу, ездил в командировки. Все у него более-менее благополучно: интересная работа, приличная зарплата, отдельная квартира, которую он обставил по своему вкусу, и даже серыми осенними вечерами не чувствует себя в ней одиноким волком. Есть у человека красивая женщина, которая ему нравится… и вдруг в один прекрасный день человеку говорят, что все это нужно бросить и уезжать в другой город, где построили новый завод… А если человек не хочет ехать в этот город, хотя он для него почти что родной? Если этот город двадцать лет назад обошелся с человеком жестоко? Не один год понадобился человеку, чтобы оправиться от безжалостного удара судьбы… И вот, когда годы притупили боль, а многие давние события поблекли, стерлись в памяти, судьба-злодейка снова швыряет меня в Великие Луки… Город послевоенной юности моей, моих юношеских несбывшихся надежд, первой большой любви. Город разочарований…
   Я столкнулся со спешащим к автобусу прохожим и, извинившись, остановился. Увидел вдали влажно блестевшие железные крыши монументальных гранитных зданий, построенных еще в тридцатые годы. Убегая вдаль, мерцали трамвайные и троллейбусные провода. По широкому Московскому проспекту, мокро шелестя шинами, скользили машины. Разноцветными маяками смутно светились вдали светофоры. На повороте трамвай высек несколько ярких зеленых вспышек.
   Проходя мимо сквера, который начинался сразу за авторемонтным заводом, я увидел старушку в черном, с небольшой плетеной корзинкой в руке. В другой руке старушка держала за изогнутую рукоять большой свернутый зонт. Близоруко щурясь, она нагибалась к жухлой траве, усыпанной пожелтевшими листьями, тыкала острым наконечником зонта в землю, потом нагибалась и выковыривала скрюченными пальцами гриб. Я давно обратил внимание, что в этом сквере, тянувшемся вдоль самого тротуара, собирают шампиньоны. И эта худощавая, с интеллигентным лицом старушка собирала их, наверное, еще в то время, когда здесь была окраина города. Когда не было этих гранитных домой, асфальта, трамвайных путей. Когда теплый ветер с залива шумел в березовых рощах, вольно раскинувшихся тут когда-то.
   Опять вспомнились Великие Луки, остров Дятлинка, который огибает древняя Ловать, старый обшарпанный дом моего сурового друга детства Николая Бутафорова — вряд ли дом сохранился. Бело-розовые крепыши шампиньоны росли у них в огороде, меж грядок с капустой и морковкой, у изгороди, куда лопатой швыряли из хлева навоз…
   Ничто уже давно меня не связывало с этим городом. Родители мои жили в Смоленске, друзья разъехались после института по разным городам страны. Как это обычно и бывает, первое время мы переписывались, а потом работа, житейские заботы, семья — все это захватило нас в плен, и студенческая переписка постепенно сама по себе заглохла. Или ты позабыл ответить на письмо, или тебе не ответили, или переехали на новую квартиру, а про то, что адрес переменился, забыли сообщить…
   Шагая по Московскому проспекту, я перебирал в памяти все, что произошло со мной в том городе… Отчим, инженер Ягодкин, Швейк, дядя Корней, Алла, которая преподала мне первый урок женского коварства. Впрочем, как подтвердила дальнейшая жизнь, этот урок так и не пошел мне на пользу. И наконец, причина всех моих давнишних терзаний — Рысь… Ведь я с ней так и не встретился в Риге. Я обошел все морские училища, но никто мне не смог сказать, где сейчас находится стройная глазастая девчонка с острова Дятлинка по прозвищу Рысь… Я мог бы и не разыскивать ее. Динка не поступила ни в одно училище, потому что девчонок туда не принимали, и уехала в Севастополь, где когда-то командовал эсминцем ее герой отец. И там нашлись знакомые отца, которые помогли девчонке устроиться, так как никуда от моря она не захотела уезжать. Динку взяли официанткой на торговый корабль. Потом она все-таки закончила гражданское мореходное училище и плавала третьим штурманом на теплоходе «Степан Разин». Добилась-таки своего! А потом… потом я больше ничего не слышал о Рыси. Кажется, она вышла замуж за военного моряка. Да и все это я узнал гораздо позже, когда встретился в Ленинградском институте инженеров железнодорожного транспорта с Генькой Аршиновым. Я учился на четвертом курсе, а Генька только что поступил на первый. До сих пор не могу себе простить, что не разыскал тогда Рысь… И до сих мор мне снится иногда Ловать, поземка и длинноногая девчонка в пушистой мужской шапке, скользящая по блестящему льду на коньках, прикрученных веревками к стареньким валенкам. Я вижу канатный висячий мост через Ловать. Мост раскачивается, в лицо бьют колючие снежинки, а девчонка с глазами рыси хохочет… И еще мне снится пассажирский поезд «Москва — Рига», обледеневшее окошко в тамбуре, и снова огромные зеленоватые глазищи Рыси. Вот я лечу в белый снег под откос, потом мелькает черный фибровый чемодан, и с подножки прыгает она… Мы оба в сугробе, я совсем близко вижу ее сияющие глаза, заснеженные ресницы, полураскрытые губы…
   Я понимаю, раз она мне не написала, значит, я ей был не нужен. Правда, тогда я не обратил бы на это внимания, я если бы узнал, где она находится, не раздумывая помчался бы вслед за ней… Это потом, гораздо позже, я понял, что никогда не нужно разыскивать женщину, которой ты не нужен. И все-таки до сих пор меня порой охватывает дикая тоска при воспоминании о Рыси. Почему жизнь так жестоко распоряжается судьбами людей? Если я кого и любил по-настоящему в своей жизни, то только ее, Рысь. И я ведь знал, что она меня тоже любила. Что же случилось с ней?
   Я понимаю, она гордая девчонка: не захотела возвращаться домой побежденной, но почему она не написала мне? Три года я ждал в Великих Луках от нее письма. На неделе по нескольку раз наведывался на Дятлнику к ее тетке. По крайней мере, за те три года, что я учился в железнодорожном техникуме, Рысь не написала тетке ни одного письма. Впрочем, тетку это мало беспокоило…
   После техникума меня направили помощником машиниста в Бологовское паровозное депо. Два года я водил скоростные пассажирские поезда по магистрали Ленинград — Москва. Потом был от Бологовского депо направлен на учебу в ЛИИЖТ. После окончания института меня хотели оставить аспирантом на кафедре тепловозостроения, но я отказался, чем немало удивил руководство института: такая блестящая перспектива!
   По правде говоря, учиться мне до чертиков надоело, захотелось уехать куда-нибудь подальше от большого шумного города…
   Рядом затормозила машина, распахнулась дверца, и мой коллега из треста пригласил в кабину. Он, случалось, подбрасывал меня после работы до дома.
   — Что-то видок у тебя того… — с превосходством непьющего человека, который, однако, снисходительно относится к любителям заложить за воротник, взглянул на меня коллега. — Коньячок пили? Или «сухарем» баловались?
   Это мне тоже было знакомо: люди, которые раньше выпивали, а потом, как говорят, «завязывали», всегда с нездоровым любопытством интересовались, кто что пил и чем закусывал. И еще такие люди, сидя за праздничным столом и демонстрируя свою трезвость, любят другим наливать в рюмки, накладывать закуску и жадно смотреть в рот, спрашивая, как проскочила первая: соколом или колом?.. Как правило, такие «трезвенники» быстро «развязывали» и начинали, будто с цепи сорвавшись, глушить горькую.
   — Не пил я, — огорчил я коллегу.
   — Понимаю… — заулыбался он. — Блондинка или брюнетка?
   Я промолчал. Отвратительная черта у этих владельцев собственных машин: если сидишь в их коробке, они считают себя вправе бесцеремонно задавать любые дурацкие вопросы.
   Прижимаясь к обочине у здания треста, коллега сказал:
   — В нашем отделе такой переполох: приехал заместитель министра, ну начальник и встревожился, а вдруг к нам зайдет? Верите, даже стекла в своем кабинете самолично протер и нас заставил все прибрать в кабинетах.
   — Ну и как? — спросил я, вылезая из машины.
   — Что как?
   — Навели порядок?
   — А как бы вы на моем месте поступили?
   — Пожалуй, тоже протер бы стекла, — немного подумав, сказал я.
   Коллега натренированным движением — не сильно, но и не слабо — захлопнул дверцу, поколдовал ключом на цепочке с брелоком и снова повернулся ко мне.
   — Хлебнем кваску по кружечке? — кивнул он на желтую цистерну, что притулилась к серой стене старого дома на углу улицы. — Правда, должен заметить, что квасок холодный. Почему пиво подогревают, а хлебный квас — никогда?
   Взглянув на часы — было пять минут двенадцатого, я сказал:
   — Как-нибудь в другой раз… хлебнем кваску! Видите ли, меня замминистра ждет.

4

   Когда поезд остановился напротив громоздкого серого вокзала, я еще из тамбура увидел, как к моему вагону направились двое: один в коричневой фетровой шляпе, высокий и представительный, по-видимому, главный инженер, и второй — коренастый паренек в голубой капроновой куртке и джинсах, заправленных к высокие сапоги. Это, конечно, шофер. Высокий внимательно вглядывался в лица выходящих из вагона пассажиров. Я знал, что меня должны встречать, но я знал и другое: никто в этом городе меня еще не видел. А встречаться сейчас с главным инженером и другими работниками завода мне совсем не хотелось. Мне хотелось одному в этот первый день побродить по городу, в котором я не был почти двадцать лет. С чемоданом в руке и плащом под мышкой я перешел в другой вагон и спустился на перрон. Встречающие меня все еще стояли у подножки, ожидая, когда я выйду. Рассудив, что мы еще успеем надоесть друг другу, я сдал чемодан в камеру хранения и пошел по хорошо знакомой мне дороге в город. Обернувшись, я увидел, как встречающие меня товарищи направляются к серой «Волге». На всякий случай я свернул с шоссе к путям и, спрятавшись за толстым тополем, подождал, пока «Волга» не прошелестела мимо. Высокий человек в коричневой шляпе сидел рядом с шофером, подняв воротник плаща, и лицо у него было озадаченное. Паренек в голубой куртке улыбался.
   Скоро я забыл про них, на меня нахлынули воспоминания… Шестнадцатилетним мальчишкой сразу после войны приехал я на крыше вагона в город. Я шел по этой самой дороге — тогда она была покрыта выбитым булыжником, а по обеим сторонам чернели исчирканные осколками огромные пни довоенных лип, — и кругом были развалины и пожарища… Ничто сейчас не напоминало о прошлом. Асфальтовая дорога, поблескивая, убегала к Лазавицкому мосту, по сторонам двумя ровными рядами высились еще не тронутые осенью липы и тополя. Они, конечно, были не такими, как те, довоенные, но уже и сейчас некоторые не обхватить руками.
   Позади трубно гукнул паровоз, послышался нарастающий шелестящий шум — это меня обогнал пассажирский «Ленинград — Полоцк», на котором я приехал. Пожалуй, лишь этот допотопный СУ-2729, который фыркнул, выпустив облако густого белого пара, и яростно пробуксовал огромными красными колесами, напомнил то далекое время. Точно такой же СУ, только с другим номером, привез меня когда-то в этот город… Ленинград — Полоцк — это, пожалуй, единственная здесь ветка, по которой еще бегают древние паровозики. Повсюду их вытеснили тепловозы и электровозы. И этот огромный завод, что раскинул свои корпуса налево сразу за путями, теперь ремонтирует тепловозы.
   Был теплый осенний день. Не солнечный, но и не пасмурный: впереди за тополями и липами ярко голубела узкая полоска чистого неба. Над путями, собираясь в стаю, галдели галки. Они то летали по кругу, то, разорвав его, спиралью поднимались вверх, то круто спускались к самым путям и вновь взмывали. Отставшие птицы растягивались трепещущей лентой.
   Следуя повороту шоссе, я нырнул под железнодорожный висячий мост и вышел на Лазавицкую улицу, где до войны в зеленом парке стоял наш деревянный дом. На этом месте теперь возвышались несколько кирпичных многоэтажных зданий. Под одним из них вечным сном покоится мой парабеллум… Вот здесь, как раз напротив современной из железобетона и стекла автобусной станции, я такой же поздней осенью 1946 года сидел на толстом пне — это все, что осталось от большого кленового парка, — и смотрел на поблескивающую булыжную мостовую. Помнится, с неба моросил мелкий дождик, а из-под покореженного железнодорожного моста вынырнула полуторка. Из кузова грохнулся на мостовую белый ящик, и на мокрый булыжник весело брызнули блестящие гвозди… А если бы тогда не свалился с полуторки этот ящик и я не встретился бы с дядей Корнеем и Швейком, как сложилась бы моя жизнь?..
   Кленового пня, на которым можно было бы присесть и предаться мечтам, давным-давно не было и в помине, и я зашагал дальше. Меня неприятно поразила речка Лазавица, если можно было назвать речкой этот черный зловонный ручей, который лениво выползал из-под бетонного моста и по узенькому, заросшему рыжей осокой и тростником устью едва заметно двигался дальше, к железнодорожной насыпи. Черная густая жижа зловеще и жирно блестела, и ничто живое не нарушало ее медлительного движения в никуда. Отравленная сточными водами, Лазавица умирала, и уже ничто ее не могло спасти.
   Я шел по бывшей Торопецкой улице, ныне Гагарина, и с трудом узнавал ее. Сразу за мостом еще кое-где стояли одноэтажные обветшалые стандартные домишки — в одном из них, кстати он сохранился, несколько месяцев пожил и я с родителями, — на месте же других высились пятиэтажные здания. Исчезла базарная площадь, где я когда-то купил на последние деньги в подарок Алле хрустальную вазу — здесь тоже стояли дома.
   Когда я вышел на улицу Ленина, небо уже наполовину расчистилось и выглянуло солнце. Налево, где раньше было болото, шумела на ветру тополевая роща. В шевелящейся глянцевой зеленой листве огоньками вспыхивали еще редкие желтые листья. Вспомнился общегородской субботник по озеленению. В этом тополевом парке есть деревья, которые и я посадил… Надо отдать должное великолучанам: они превратили свой город в город-сад. Улицы утопают в зелени, оченэ много парков и скверов. И еще что меня поразило — это цветные фонтаны. Я таких еще нигде не видел. Когда спустились сумерки, фонтаны вспыхнули, как разноцветные факелы. Переливающиеся струи воды были окрашены в несколько цветов, и эти цвета менялись, переходили один в другой. Я обошел фонтан на площади Ленина, но так и не разгадал секрет этой удивительной иллюминации. Позже я узнал, что фонтаны оформил местный художник. Это было его подарком городу.
   Я долго стоял на мосту и смотрел на Ловать. Широкая она была здесь, в центре города, и чистая. Высокие деревья городского парка заслонили памятник Александру Матросову с Музеем комсомольской славы позади него. В парке карусель, чертово колесо, самолет-блоха и другие аттракционы, но и сейчас здесь пустынно и лишь на зеленых скамейках пламенеют опавшие листья. Листья и на узких песчаных дорожках, и на крыше карусели, и в Ловати. Рассеянный луч солнца мазнул меня по лицу, лихо прыгнул с моста в свинцовую воду, которая сразу помолодела и вроде бы быстрее заструилась вниз по течению, затем ощупал каждое в отдельности дерево в парке, отчего листья вспыхивали и тут же гасли. Большое багровое солнце тяжело нависло над крышами. Снизу его подпирали продолговатые синие тучи, а луч, которому осталось жить меньше часа, резвился, прыгал с дерева на дерево, выхватывая из зеленого сумрака то черный липовый ствол, то полосатую зебру на молчаливой карусели, то застопоренную на помосте голубую лодку качелей. Вот луч скользнул выше на крепостной вал и будто зажег гигантскую свечу, так ярко вспыхнул высокий гранитный конус — памятник латышским воинам, павшим при освобождении города.
   В парк я не пошел, меня неудержимо потянуло на Дятлинку. Отсюда, с моста, я тщетно пытался среди могучих деревьев рассмотреть старый дом, где жила моя Рысь… Дятлинка тоже изменилась. Канатного висячего моста, который протянулся с берега на Дятлинку, не было. Там раскинулся городской пляж с грибками, волейбольной площадкой. Висячего моста не было, зато были деревянные клади. По этим кладям я и перешел на остров. Доски подо мной прогибались и смачно шлепали по воде.
   Дома, где жила Рысь, конечно, не было. На этом месте стоял белый коттедж спасательной станции, хотя кого здесь нужно было спасать, я не понимал, и в прежние-то времена в этом месте Ловать можно было вброд перейти. А вот и старая, наклонившаяся к воде липа. Вон на том суку притаилась с удочкой Рысь в тельняшке, а я сидел на замшелом с одной стороны камне и не подозревал, что как раз надо мной расположилась моя судьба…
   Солнце исчезло за крышами, ранние осенние сумерки сгустились под деревьями и порыжевшими кустами. По бетонному мосту проносились машины, а здесь, на Дятлинке, было тихо, как на кладбище. Бродя по острому, я насчитал с десяток старых довоенных домов. Наверное, это последние деревянные дома, сохранившиеся в центре. А вот дом Рыси не уцелел. Правда, он и тогда-то был дряхлым и неказистым, — наверное, поэтому его и снесли в первую очередь. Интересно, жива тетка Рыси? Та самая здоровенная женщина, что приносила домой своих кавалеров под мышкой? Я стал вспоминать фамилию этой тетки, но так и не вспомнил. К ужасу своему, я не смог вспомнить и фамилии Рыси… Вот она наша мальчишеская беспечность! Достаточно знать имя девушки, а фамилия не обязательна. Рысь звали Диной, а вот фамилию ее не знал. Да и по имени-то я ее тогда редко звал. Рысь, Рысь… Где она сейчас, Рысь? Бороздит океанские просторы? Или стала примерной домохозяйкой, сидит дома и ждет из плавания своего мужа — военного моряка? Да нет, на нее это не похоже. Рысь не будет сидеть дома и кого-то ждать… И снова я упрекнул себя — уж в который раз! — за свое мальчишество: мог бы проглотить свою детскую обиду и поразмыслить, почему Рысь ничего не написала? Почему она так поступила? Значит, были для этого очень веские причины. Рысь — не такой человек, чтобы вот так просто уехать и перечеркнуть все, что было между нами… Это сейчас я так рассуждаю, а тогда ревность и злость душили меня. Просыпаясь утром, я приказывал себе не думать о Рыси… И я старался не думать, а ночью во сне Рысь сама приходила ко мне, и мы вели с ней долгие печальные разговоры, которые утром я никак не мог вспомнить…
   В приемной я назвал свою фамилию и сказал, что хотел бы побеседовать с первым секретарем. Это была формальность: в городской комитет партии сообщили о моем приезде. Невысокая моложавая женщина с приветливым лицом сообщила, что первый секретарь уехал в Псков на бюро обкома партии, а меня примет второй секретарь.
   Если бы я был повнимательнее, то наверняка бросил бы взгляд на дверь, где висела табличка с фамилией секретаря горкома, но я этого не сделал, поэтому, когда вошел в светлый, хорошо обставленный квадратный кабинет и увидел секретаря горкома за письменным столом, мои глаза полезли на лоб, а рот, совсем как в детстве, изумленно раскрылся…
   С кресла с юношеской проворностью вскочил плотный широкоплечий человек с лицом, будто высеченным из бронзы, и серебряной головой и, распахнув руки, медведем пошел на меня.
   — Максим! — рявкнул он. — Черт тебя побери, Максим Бобцов!
   — Кольк… Николай! — ахнул я, и в следующее мгновение мы стали сжимать друг друга в объятиях, хлопать по спине и плечам, хохотать, как одержимые, придирчиво рассматривать друг друга, тыкать пальцами в животы, проверяя, кто уже успел отрастить брюшко.
   Это был Николай Бутафоров. Сильно изменившийся, постаревший и почти седой, но его проницательные серые глаза, как и раньше, живо светились, а улыбка была обаятельной и молодой.
   — Ты совсем молодой, чертяка! — с завистью говорил он, усаживая меня на кожаный диван и сам садясь рядом, — я понял: ему неудобно было со старым другом разговаривать сидя за большим письменным столом, который всегда служит барьером между людьми. — Худощавый, на брюхо и намека нет, ни одного седого волоса… Наверное, не пьешь, не куришь и женщин не любишь?
   Я, улыбаясь, смотрел на него: Николай Бутафоров! Мой напарник на строительстве техникума… Сколько потов он тогда с меня согнал! Последние три года, что я учился в техникуме, мы крепко сдружились с ним. Ездили вместе на мотоцикле рыбачить, летом спали у него на сеновале, вместе увлекались фотографией…
   — Кто бы мог подумать, что из тебя получится директор крупнейшего завода! — говорил Николай. — Вроде бы смолоду ты никакими особыми талантами не отличался…
   — Я тоже считал, что твой конек — это кирпичи класть на стену, — отпарировал я.
   — Мы ведь хотели директором поставить своего, местного человека… Так в министерстве заупрямились: завод сложный, кругом автоматика. Мы пришлем своего, опытного, талантливого работника — и называют твою фамилию… Ей-богу, я подумал, что это просто твой однофамилец… Могло ли мне в голову прийти, что Максим Бобцов — мой однокашник, мечтатель и лирик — стал крупным организатором?
   — Какой я буду организатор, это еще неизвестно, — заметил я. — А вот лириком остался — это точно. Вместо того, чтобы сразу — на завод, я весь день шлялся по городу…
   — И даже не зашел первым делом представиться начальству…
   — Это какой-то рок! — в притворном ужасе воскликнул я. — Через двадцать лет я снова попадаю под твое начало! Бежать, бежать мз этого города!..
   — Разве я был плохим начальником? — улыбнулся Николай. — Кто тебя в техникуме спас от справедливого возмездия, когда ты впутался в какую-то аферу?
   — Спаси меня еще раз, — сказал я, вспомнив, что с утра крошки во рту не было. — Умираю с голоду… Хотя бы чашку чая и бутерброд.
   — Теперь понятно, почему ты такой молодой! — загремел Бутафоров — голос у него и раньше был басистый, а сейчас еще больше огрубел. — Вместо водки гоняешь чаи?! — Он снял трубку и пророкотал: — Машенька, накрой-ка стол… Встретил, встретил… Где он был? От меня весь день прятался… На Дятлинке загорал… Сейчас тебе привезу этого красавца!
   Он повесил трубку и весело посмотрел на меня.
   — Женка ждет! Коньяк в холодильнике…
   — А это ты зря, — сказал я.
   — И вправду не пьешь? — удивился Николай.
   — Я говорю, зря коньяк ставишь в холодильник, — улыбнулся я. — Сухое вино, шампанское, водку — это другое дело, а холодный коньяк теряет свои вкусовые качества…
   — Гляди, какой специалист! — подивился Николай и подозрительно покосился на меня. — А ты, часом, браток, не того… не увлекаешься?
   — Ишь тебя бросает из одной крайности в другую… — рассмеялся я. — А что, если, допустим, я зашибаю, на бюро обсудишь?
   — А ты как думал? — сказал Бутафоров. — Не хватало нам директора-пьяницы. От своих некуда деваться. Полагаешь, если друзья-приятели, так тебе скидка будет?
   Этого я не думал. Как-нибудь Николая я знал. Знал его прямоту, честность и железную принципиальность.
   Николай достал из шкафа светлый плащ, пушистый шарф, а вот головного убора у него не было. Он и раньше-то надевал шапку, когда уже выпадал снег и ударяли морозы.
   — Я тут рядом живу, — сказал он. — Прогуляемся?
   Когда мы вышли на улицу, я спросил:
   — Помнишь, в вашем доме жили девчонка одна… Рысь… Не знаешь случайно, где она сейчас?
   Николай как-то странно через плечо посмотрел на меня и, помолчав, сказал:
   — Это я мог бы у тебя спросить. Ведь ты… кажется, бегал за ней?
   — А тетка ее? Ну, эта ведьма… Жива?
   — А чего ей сделается — пробурчал Николай и отвернулся.
   Я ничего не понимал: чего это он? Брови нахмурил, губы поджал. Как будто я в чем-то виноват… Я спросил о другом:
   — Машенька, это та…
   — Та самая, — сразу подобрел Николай. — Артистка, которой я после спектакля цветы дарил. Помнишь, мы вместе с тобой забрались ночью в чужой сад, а на нас собака набросилась… Тебе еще, хм… штаны спустила.
   — Ты забыл, старина, это тебе, — заметил я.
   — По этой самой улице ты и драпал, сверкая голой задницей, — не слушая меня, продолжал Бутафоров.
   — Не я, а ты, — снова поправил я. — И даже по этой самой причине не мог своей Машеньке цветы вручить — у нее как раз была премьера в театре, — пришлось мне от твоего имени…
   — А я думал, это тебя тогда собака… — улыбнулся Николай.
   — Меня собаки любят, — сказал я.
   — Это мы сейчас проверим, — ухмыльнулся Николай.
   — Как это проверим? — заинтересовался я.
   — Моя Машенька тоже любит собак, ну и, понимаешь, завела волкодава… Теперь мои родственники боятся к нам в гости приходить…
   — Гм, — сказал я. — Зачем вам волкодав? Завели бы болонку или пуделя.
   — Струхнул? — захохотал Николай. — А раньше ты, брат, отчаянный был.
   — То раньше, — вздохнул я.

5

   Месяц пролетел, как один большой напряженный день. На меня обрушилось столько разных дел, что я забывал по утрам перекидывать календарный листок и поэтому не всегда точно знал, какой сегодня день. Завод нужно было запускать, а, как это всегда бывает, после строителей осталась куча недоделок: в формовочном цехе № 1 два квадратных метра цементного пола не залили, а приемочная комиссия проглядела, потому что в этом углу какой-то болван шофер свалил железную арматуру, на складе готовой продукции протекала крыша, в котельную откуда-то стала просачиваться грунтовая вода, подвыпивший монтажник электросварщик озорства ради приварил к направляющим рельсам мостовой кран. Приревновал к мастеру крановщицу, на котором собирался жениться…