- Вообще-то я тоже пойду в Тиволи, да, пойду! - сказала она. - С Йоакимом!
   - Все Йоаким, Йоаким да Йоаким, дался он ей!… - тихонько проворчал Расмус про себя. - Вбила себе в голову!…
   Но папа с восхищенным видом дернул Крапинку за лошадиный хвостик.
   - Йоаким - это в него ты так здорово влюблена, а?
   Крапинка выразительно кивнула:
   - Да, все в него влюблены. Все, все до одной в зубрильне влюблены в него.
   Расмус скорчил гримасу.
   - Только не я, - сказал он. - А как у тебя вообще-то с уроками? - продолжал он. - Ты не удерешь в Тиволи, пока не вызубришь их, да будет тебе известно.
   Крапинка расхохоталась:
   - Будь совершенно спокоен.
   Затем она повернулась к маме:
   - Мама, после Тиволи мы репетируем дома у Йоакима, так что не тревожься, если я задержусь.
   Расмус с возросшим интересом поднял на нее глаза:
   - А что вы репетируете?
   - У школьного оркестра «Pling Plong Players» [4]репетиция к весеннему празднику, который состоится в воскресенье.
   Крапинка играла в этом оркестре на гитаре. Расмус снова всецело занялся картофельным пюре.
   - Вон что, а я-то думал, что вы с Йоакимом будете репетировать такие слова: «Какая ты милая, Крапинка, как я без ума от тебя!»
   - Ха-ха! - рассмеялась Крапинка.
   - Это Йоаким так говорит? - спросила мама.
   - Да, представьте себе, - торжествующе произнесла Крапинка. - Все девчонки в школе влюблены в него, а ему нравлюсь я.
   - Последние четверть часа - да, - подтвердил Расмус.
   У Крапинки было мечтательное выражение лица.
   - Когда я выйду замуж за Йоакима, я больше не захочу, чтобы меня называли «Крапинка», а только - Патриция. Патриция фон Ренкен! По-моему, здорово!
   - Потрясающе, - сказал Расмус. Но мама покачала головой.
   - Не болтай глупости, Крапинка, - сказала она.
   Расмус взял миску, стоявшую рядом с Крапинкой.
   - Желаете ли вы, фру баронесса, еще свиную сосиску, или я могу взять последний кусочек?
   До этой минуты Глупыш тихонько лежал под столом у ног Расмуса, но тут звучно тявкнул, чтобы все знали, кому, собственно говоря, должен достаться последний кусочек. Расмус посмотрел на него.
   - Да, Глупыш… да, сейчас! Мама, можно отдать Глупышу последний кусочек сосиски?
   - Да, пожалуйста, - сказала мама. - Хотя, собственно говоря, Глупышу не разрешается клянчить за столом, ты это знаешь.
   Расмус сунул Глупышу кусочек сосиски.
   - Нет, собственно говоря, нет… но уж… пусть!
   Затем появился десерт, и Расмус, когда подошел его черед, положил себе изрядную порцию. Он удовлетворенно посмотрел на свою тарелку, где большой розовый остров из ревеневого крема плавал в море белого молока. Ложкой проложил он канавку в ревене и вообразил, что это - Суэцкий канал. Некоторое время это его усиленно занимало и мысли его были далеко, пока он не услышал, как Крапинка спрашивает:
   - А вы знаете, что у Йоакима есть…
   Вот как, стало быть, Йоаким снова появился на горизонте! Вообще-то у Крапинки жутко однообразные темы для разговора.
   - У него есть каталог, - сказала Крапинка и слегка хихикнула. - «Каталог дешевой распродажи»…
   «Каталог дешевой распродажи» - это, вероятно, специально для мамы, - подумал Расмус, - ведь она так любит бегать по всяким распродажам». И верно, на лице у мамы сразу появился интерес.
   - Что еще за «Каталог дешевой распродажи»? - спросила она.
   - Каталог девочек, - сказала Крапинка. - Всех девочек, которые ему надоели, он вклеивает в «Каталог дешевой распродажи». Я имею в виду - вклеивает фотографии, которые от них получил.
   - Да, ничего себе - хорошенькое у него маленькое хобби, - сказала мама. - И сколько понадобится времени, чтобы в этом каталоге оказалась ты?
   Папа страшно разозлился:
   - О, и не стыдно ему?
   - Я? Я никогда не попаду в «Каталог дешевой распродажи», - сказала Крапинка, победоносно вздернув голову.
   У мамы чуть дрогнули губы.
   - Ты так уверена в этом?
   - Да! - заявила Крапинка, и глаза ее заблестели, когда она произносила эти слова. - Я уверена! Потому что Йоакиму раньше никто по-настоящемуне нравился. Он говорит: со мной все совсем по-другому.
   - Это он говорит, да! - эхом отозвался Расмус, и целая гамма сомнений послышалась в его голосе.
   - Да, но это же правда! - неожиданно воскликнула Крапинка. - Вообще-то, если он меня вставит в этот каталог, я умру, так и знайте!
   Патрик похлопал ее по плечу:
   - Ну-ну, спокойнее!
   - Кстати о спокойствии, - сказала мама и пустила еще раз по кругу ревеневый крем. - Как у тебя сегодня, Патрик, не случилось ли чего-нибудь особенного?
   - Канарейка фру Энокссон снова улетела… если ты считаешь это чем-то особенным, - ответил папа.
   Мама засмеялась:
   - Канарейки и пьяницы - это все, чем вы занимаетесь?
   Папа энергично кивнул:
   - Именно так. Именно это я и сказал не далее как сегодня моему СП. «Канарейки и пьяницы», - сказал я. - Скотланд-Ярд чистейшей воды.
   Всем показалось это забавным, и, воодушевленный успехом, папа продолжал:
   - А когда я отправлялся на свой дежурный обход, я сказал СП: «Слушай, СП, если в мое отсутствие прилетит какая-нибудь канарейка, попроси ее подождать».
   Все снова рассмеялись, хотя Расмус неожиданно задумался:
   - Хотя представь, папа, а если вдруг вынырнет какой-нибудь по-настоящему крупный мошенник, вы, верно, с непривычки все грохнетесь в обморок?
   Но папа выпятил грудь и, похоже, ничуть не встревожился.
   - Если вынырнет какой-нибудь мошенник, я тут же его и прикончу.
   Расмус восхищенно посмотрел на отца:
   - Вот было бы здорово! Тогда и мне нашлось бы что порассказать, когда Спичка начнет хвастаться, что его папаша был боксером. Спасибо, милая мама, спасибо, милый папа, за обед!
 
   Сидя после обеда в своей комнате, он неистово зубрил уроки. Разумеется, это было совершенно ни к чему, но ведь с такой твердокаменной мамой другого выхода нет. Переварив в какой-то степени немецкий и биологию, он снова вышел на кухню. Мама и Крапинка как раз закончили мыть посуду, а папа читал газету.
   Расмус счел наиболее разумным немного продемонстрировать свои только что приобретенные знания:
   - Отгадайте, сколько желудков у коровы? Четыре! Вернее, отделов желудка: рубец и сетка, книжка и сычуг; вы это знали?
   - Да, мы это знали, - ответила Крапинка.
   - Но ты, во всяком случае, не знала, как они называются, - сказал Расмус.
   И немного поразмышлял, прежде чем продолжить:
   - А вы думаете, сами коровы знают, как называются их желудки?
   Оторвав глаза от газеты, папа засмеялся:
   - Не думаю!
   - Ш-ш-ш, - сказал Расмус, - если они сами не могут разобраться со своими желудками-книжками, зачем это нам?
   Мысль была мятежная. Нельзя вовремя отправиться в Тиволи только потому, что надо учить о коровах такое, до чего им самим ни капельки нет дела.
   - Подумать только, - сказал Расмус, - подумать только: а вдруг у коровы заболит желудок, а она сама не будет знать, какойиз них у нее болит!
   Крапинка весело улыбнулась, а когда она улыбалась, на щеках у нее появлялись ямочки.
   - О, - сказала она, - вот увидишь, коровка проснется однажды утром и скажет другим коровкам: «Ой-ой-ой, как у меня болит моя книжка!»
   Расмус засмеялся.
   - Ха-ха! А может, вместо книжки у нее болит сетка!
   В этот миг в дверь постучали.
   - Наверное, Йоаким, - сказала Крапинка, срывая с себя передник.
   Но это был не Йоаким. Это был Понтус, который вошел, как всегда, надежный, и веселый, и краснощекий.
   - Не мог прийти раньше, - сказал он. - Мама хотела, чтобы я прежде выучил уроки.
   Расмус бросил долгий взгляд на свою маму, ставившую чашки на кухонный стол.
   - Кое-кому здесь тоже хотелось этого. Мама, протянув руку, схватила его.
   - Да, это так, - сказала она и еще сильнее взлохматила и без того взъерошенные каштановые волосы сына. - Но теперь можешь идти!
   Он пылко, не стесняясь Понтуса, обнял ее. Потому что любил свою твердокаменную маму сверх всякой меры, а теперь к тому же выучил и немецкий, и биологию. Это было абсолютно чудесно, и так же абсолютно чудесно будет пойти в Тиволи.
   - «Мама, милая мама, кто на свете тебя милей!…»
   Его отец энергично кивнул головой:
   - Ну, то же самое говорю и я. А теперь будем пить кофе.
   Понтус порылся в кармане брюк.
   - Я продал железный лом, - сказал он.
   - Здорово! - обрадовался Расмус. - Сколько выручил?
   - Три кроны. Мы все равно что сами себя кормим. И все-таки у нас остались целые горы металлолома.
   Расмус был уже на пути к двери.
   - Елки-палки, бежим!
   Но тут Глупышу тоже захотелось составить им компанию. Рванувшись к Расмусу, он бешено залаял… Разве его не собираются взять с собой?
   Наклонившись, Расмус погладил его:
   - Нет, Глупыш, ты не можешь кататься на карусели.
   И вот Расмус и Понтус уже за дверью и тремя энергичными громоподобными прыжками одолевают лестницу черного хода.
   - Это онипошли, - сказала мама.
   - Хотя можно подумать, что это было стадо молодых слонов, - заметила Крапинка.
 

Глава третья

 
   Тиволи на Вшивой горке был словно из сказки. Словно сказка у них на глазах превратилась в действительность, когда они увидели сверкающие огни рампы над входом - настоящее райское сияние - и море света за ним. Вся праздничная площадь сверкала - повсюду со старых сиреней Вшивой горки свисали маленькие красные и желтые лампочки, освещавшие тьму между кустами и заставлявшие все кругом казаться волшебным, и праздничным, и совсем другим. Кружились карусели - настоящее чудо в цепочках мелких мерцающих световых точек. А каждый киоск излучал красный таинственный свет, притягивавший к себе, хотел ты этого или нет. В киосках красовались таинственные и прекрасные дамы, настойчиво призывающие попытать счастья. Способов для этого было великое множество - или стрелять из лука, или пускать пули в мишень, или же попадать мячиком прямо в лицо нарисованным маленьким веселым старичкам. Люди повсюду так и кишели; стоял сплошной гул, и одно это было уже интересно. Люди толкались, пытая свое счастье, и смеялись так, что слышно было издалека. И куда ни пойдешь - повсюду звуки музыки, под которую крутились карусели, сулившие столько радости! Да, майский вечер был напоен музыкой, и светом, и смехом, и ароматами, как-то странно волнующими и вселяющими жажду приключений!
   За световым кольцом, окружавшим Тиволи, стояли неприметные маленькие домишки Вшивой горки, кажущиеся такими тихими и заброшенными в весенних сумерках. Только старые люди, уже не понимавшие, как весело гулять в Тиволи, сидели в сумерках на крылечках, прислушиваясь к звукам музыки, попивая из чашечек кофе и ощущая аромат сирени. Они, верно, были по-своему довольны, хотя и не катались на карусели и не видели всемирно известного шпагоглотателя Альфредо.
   Но Расмус и Понтус, которым было по одиннадцать лет и у которых были большие требования к жизни, сновали по праздничной площади веселые, точно белки, и твердо решили доставить себе столько удовольствия, сколько вообще возможно получить за три кроны. Однако большую часть удовольствий они себе уже доставили. Три кроны тают так быстро, когда катаешься на карусели и несколько раз пытаешь счастье! Но впереди еще был гвоздь вечерней программы - всемирно известный шпагоглотатель Альфредо.
   - Не напирайте! Не напирайте! Мест всем хватит! Новое представление начинается через несколько минут!
   Перед балаганом шпагоглотателя стояла пухлая дама в алом шелковом платье и кричала во всю силу своих легких.
   - Не напирайте! - кричала она, хотя не было ни единого человека, который сделал хотя бы малейшую попытку в этом направлении. Но тут на небольшой эстраде показался сам Альфредо, и сразу же множество людей столпилось перед его балаганом. Они вытягивали шеи и таращили глаза на шпагоглотателя, выступавшего во всех столицах Европы; так, по крайней мере, утверждала стоявшая рядом с ним пухлая дама.
   Шпагоглотатель был человек могучий. Он стоял, широко раздвинув ноги, выпятив грудь, и, казалось, за всю свою жизнь не съел ничего, что содержало бы меньше железа, чем шпага. Черные усы вместе с черными же взъерошенными курчавыми волосами придавали ему какой-то чуждый и сказочный вид. Физиономия у него была красная, и он оглядывался вокруг с выражением добродушно-веселого снисхождения, словно подчеркивая смехотворность того, что он, выступавший во всех столицах Европы, залетел теперь сюда, в Вестанвик.
   - Подумать только, а что, если шпага угодит ему в горло, - сказал Расмус. - Ну и везуха же будет, если увидим, как он станет тогда вести себя!
 
   И вот тут-то Понтус сделал ужасающее открытие: от всего их капитала осталось не более пятидесяти эре, точь-в-точь половина того, что требовалось, чтобы увидеть представление Альфредо.
   Держа пятидесятиэровую монетку на ладони, Понтус удивленно смотрел на нее, морща лоб.
   - Не понимаю: ведь недавно у нас была крона.
   - Недавно у нас было трикроны, - философски произнес Расмус. - Но в Тиволи не успеваешь моргнуть, как остаешься без гроша.
   - Как же быть с Альфредо? - огорченно спросил Понтус.
   Расмус подумал, потом чуть со стороны посмотрел на Понтуса и лукаво сказал:
   - Если мне пойти туда одному и посмотреть на него, я покажу тебе после, как он это делает.
   Понтусу такое предложение вовсе не показалось заманчивым.
   - А может, поговорить с ним? Может, он добрый и позволит пройти нам за пятьдесят эре?
   - Надо попробовать, - сказал Расмус.
   Они пробрались к эстраде, где стоял Альфредо.
   - Господин Альфредо… - начал было Расмус.
   Но пухлая дама все время шипела, и Альфредо, казалось, не слышал его. Тут Понтус набрался храбрости и, склонив голову набок, ухмыльнулся, а затем, уважительно ткнув указательным пальцем в грудь шпагоглотателя, шутливо спросил:
   - Скажите, дядюшка, а нам нельзя пройти за полцены, если мы пообещаем смотреть только одним глазком?
   Эту фразу он вычитал в какой-то книге и решил, что она очень подходит к такому случаю. А за свою одиннадцатилетнюю жизнь он понял, что глупое ослоумие иногда очень полезно в общении со старшими. Но у Альфредо явно не хватило чувства юмора. Равнодушно поглядев на Понтуса, он ничего не ответил.
   - Может, он не понимает по-шведски? - тихонько спросил Расмус.
   Тут шпагоглотатель заворчал:
   - Дядяшка ошень хорошо понимает по-шведски. И понимает, што вы парошка маленьких шалопаев-мальшишек!
   Понтус смутился. Чаще всего он верил тому, что говорили ему люди. И если кто-то сказал, что Понтус - шалопай, он верил, что так оно и есть, и стыдился этого. Расмус же обладал безграничной самоуверенностью, он ни в коем случае не желал признавать себя шалопаем, хотя его дважды в один и тот же день так назвали. Сначала его любимейший учитель математики, а теперь - этот вот шпагоглотатель. Хотя Альфредо и говорил на ломаном шведском языке, но в смысле сказанного сомневаться не приходилось, а это Расмусу не нравилось.
   - Das [5]это - враки, - храбро сказал он. - Вовсе мы не шалопаи.
   - Doch! [6]- произнес шпагоглотатель и внушительно кивнул головой. - Doch! Парошка маленьких шалопаев-мальшишек, которые хотят пройти за полцены.
   - Не обязательно быть шалопаем, если ты бедный, - сказал Расмус. - У нас всего пятьдесят эре.
   Альфредо снова кивнул:
   - Парошка бедных маленьких шалопаев-мальшишек, да, да!
   Он произнес это таким голосом, словно ему было все-таки немного жаль ребят из-за их великой бедности, и Расмусу показалось, что он начинает смягчаться.
   - Трудно глотать шпаги? - заискивающе спросил он. - Как, собственно говоря, этому учатся?
   Альфредо молча посмотрел на него сверху вниз, потом усы его дрогнули, и он просто закудахтал от смеха.
   - Нашинать надо с малолетства и глотать булавки! А ты как думал?
   Свои собственные остроты он явно ценил гораздо выше шуток других. Поэтому он долго и бурно хохотал, а Понтус и Расмус вторили ему. Они готовы были смеяться сколько угодно, только бы произвести хорошее впечатление на Альфредо. А кроме того, такая привычка была уже выработана у них школой: учителя иногда требовали, чтобы дети смеялись над анекдотами, которые были свежими, вероятно, когда-то на рубеже веков.
   Но Альфредо прекратил смеяться так же внезапно, как и начал, и Расмус забеспокоился.
   - Подумать только, говорят, что вы, дядюшка, всемирно известны! - сказал он. - Это правда, дядюшка?
   И Альфредо снова взглянул на него в гробовом молчании, словно о чем-то размышлял, и опять закудахтал:
   - Да, дядюшка известен во всей Швеции, будь уверен! - сказал он.
   Но потом он сделал вид, будто смертельно устал.
   - А ну, прошь отсюда, маленькие шалопаи-мальшишки! - сказал он. - Уж не думаете ли вы, што у меня есть время целый день стоять тут и болтать с малышней? Прошь!
   Расмус и Понтус отправились восвояси.
   - Сам он шалопай-мальшишка, хоть и взрослый, - с досадой сказал Расмус и еще долго смотрел вслед Альфредо, который как раз скрылся в своем балагане.
   - Новое представление начинается через несколько минут! - крикнула в последний раз дама в алом платье, и парусина снова опустилась за ее спиной.
   А Расмус и Понтус по-прежнему стояли словно отверженные.
   Они были неприятно удивлены, и это ощущение стало нестерпимым. Расмус усердно оглядывался по сторонам.
   - Я только что видел Крапинку с Йоакимом. Идем быстрее, это наш последний шанс!
   - Ты и вправду считаешь, что они одолжат нам деньги? - спросил Понтус.
   Расмус припустил к тиру, где в последний раз видел сестру.
   - Да, если у Крапинки есть деньги, она мне одолжит. Но она тоже может быть без гроша.
   Возле тира Крапинки не было. Они помчались дальше, ведь представление начнется через несколько минут, надо спешить… спешить! Потные от усилий, прокладывали они себе дорогу сквозь толпу, и каждый раз при виде белокурого лошадиного хвостика их сердца екали. Но это оказывался постоянно чей-то другой хвостик, а вовсе не Крапинки. В конце концов они в самом деле ее нашли. Она как раз собиралась уходить; они с Йоакимом стояли у входа в Тиволи вместе с другими ребятами из оркестра «Pling Plong Players», которым предстояло репетировать дома у Ренкенов.
   Расмус вихрем налетел на сестру.
   - Крапинка, можешь одолжить мне пятьдесят эре? - запыхавшись, спросил он, топая от нетерпения ногами.
   Крапинка сунула руку в карман, и он с облегчением вздохнул: ох, только бы побыстрее! Но тут Крапинка снова вытащила руку из кармана и положила то, что вытащила из самой его глубины, в протянутый кулачок Расмуса. Это был маленький крысенок, маленький игрушечный крысенок с заводным ключиком сбоку.
   - Мне очень жаль, - сказала Крапинка. - Я просадила все до последнего гроша. А крысенка я выиграла, можешь взять его себе.
   - Он доставит тебе величайшее удовольствие, - добавил Йоаким.
   Они ушли, а Расмус с крысенком в руке нежно смотрел то вслед Крапинке, то на крысенка. Понтус засмеялся.
   - Никакого шпагоглотателя нам не будет, - сказал он. - Зато будем играть с крысенком.
   Но тут Расмус разозлился.
   - Ничего, это мы еще посмотрим! Я должен увидеть Альфредо, пусть даже я пройду в балаган зайцем. Идем!
   Понтус последовал за ним. Он знал Расмуса, знал, как его друг упрям; этим он славился на всю школу. «Будь ты, Расмус, хоть капельку менее горяч и хоть чуточку менее упрям, я мог бы, пожалуй, произвести тебя в свои любимые ученики, - говорил магистр Фрёберг. - Почему ты не так спокоен, как братец Понтус?»
   Понтус не знал, почему магистр Фрёберг упорно называл его «братец Понтус». Ведь он не был братом ни самому магистру, ни Расмусу. Но на уроках магистра Фрёберга его называли «братец Понтус», и он хладнокровно это переносил.
   Расмус вприпрыжку бежал обратно к балагану Альфредо, искусно избегая столкновений со всеми встречными. Понтус галопом мчался следом. Перед балаганом Альфредо никого не было, но изнутри слышались аплодисменты. Представление было в полном разгаре. Осознав это, Расмус совершенно обезумел. Он непременно должен был туда проникнуть, надо только подумать - как. Он шустро носился вокруг балагана, высматривая, нет ли где возможности пролезть. Задняя стенка балагана выходила как раз туда, где стояли фургоны, а сейчас там замерла вся жизнь. Все, верно, были так или иначе задействованы в Тиволи.
   - Здесь, - прошептал Расмус.
   Упав ничком в затоптанную траву за балаганом, он стал тихо и решительно заползать под парусину. Понтус захихикал… и от волнения, и оттого, что уж очень смешно Расмус дрыгал ногами, пытаясь совершенно распластаться, чтобы пролезть под туго натянутую парусину. К тому же все комары явно назначили в этот майский вечер встречу за балаганом Альфредо. Понтус, хихикая, стоял, окруженный тучей комаров, и делал все возможное, чтобы удержать этих кровососов подальше от беспомощных ног Расмуса. Но когда настал его собственный черед, когда замызганные кеды Расмуса скрылись под парусиной, а он сам, извиваясь, медленно пополз следом, отгонять комаров было уже некому, и они, несомненно, бросили все свои силы на то, чтобы его сожрать. Но он охотно страдал, следуя за Расмусом повсюду, куда только вели пути его друга; так он делал всегда. А сейчас пути эти вели в балаган Альфредо.
 
   Они тихо лежали у стены балагана, словно два маленьких настороженных зверька, готовых бежать при малейшей опасности. Они боялись… но не очень. Немножко бояться, лежать ничком, чувствовать запах травы и сырой сосновой древесины, исходящий от деревянных скамеек, - это так весело! Так и должно пахнуть, когда проходишь зайцем. Единственное, что они увидели, когда наконец-то осмелились поднять глаза, это - ноги. И конечно, было интересно смотреть, как по-разному держат люди свои ноги под скамейками. Но ведь они с Понтусом пришли сюда не для того, чтобы созерцать множество коричневых и черных ботинок и туфель. Они хотели видеть Альфредо.
   - Надо постараться, чтобы обзор был лучше, - прошептал Расмус.
   Они ползли вдоль стены балагана, пока не нашли проход между рядами скамеек. И тогда увидели Альфредо. Здесь он тоже стоял на маленькой эстраде, а пухлая дама с преданным видом торчала рядом с ним. Сейчас она как раз протягивала ему шпагу. Альфредо поклонился публике. Затем, откинув свой толстенный затылок как можно дальше назад, он поднял шпагу на вытянутой руке прямо над широко открытым ртом и начал медленно вдавливать ее вниз через глотку. Это было страшно и удивительно. Расмус и Понтус как зачарованные смотрели на него: неужели он взаправду вонзит в себя шпагу - всю шпагу целиком? Да, похоже, что так! Рукоятка шпаги все приближалась и приближалась ко рту Альфредо, а под конец… исчез весь клинок! Тогда Альфредо быстро вытащил шпагу, отдал ее пухлой даме и еще раз поклонился зрителям так низко, что его черные курчавые волосы упали на лоб. Публика охотно аплодировала. Расмус тоже чуточку поаплодировал, молотя кулаками по деревянной обшивке, на которой лежал. Понтус тихонько хихикнул. Тогда Расмус раззадорился. До чего смешно: пробраться зайцем в балаган, увидеть, как лопают шпаги, да еще заставить Понтуса хихикать! Он частенько смешил его в школе, когда уж больно тошно становилось на уроках. Впрочем, совсем мало надо было, чтобы Понтус зашелся от смеха. Он начинал как-то странно хихикать, а учителя огорченно качали головой.
   И теперь, когда Понтус, лежа ничком в балагане Альфредо, захихикал, в Расмуса словно бес вселился - он начал выкидывать разные фокусы. Альфредо только стал заглатывать новую шпагу на эстраде, как Расмус сделал вид, будто он тоже шпагоглотатель. Он широко разевал рот, притворяясь что всаживает шпагу в горло. У него вырвался звук, похожий на бульканье, и это заставило Понтуса, подавлявшего смех, фыркнуть. Расмус еще больше обнаглел. Внезапно он вспомнил про маленького крысенка, которого сунул в карман. Если Понтус уже просто давился от смеха, то теперь наверняка он взорвется!
   Расмус вытащил крысенка. Когда он его заводил, раздался скрип, и этого оказалось достаточно, чтобы Понтус совершенно обезумел; он буквально задыхался от смеха. Но Расмус все сильнее подзуживал его. Он прижал крысенка к полу, делая вид, будто собирается выпустить его из рук. Понтус застонал. На самом же деле Расмус вовсе не собирался выпускать крысенка, настолько безрассудно отчаянным он не был. Но внезапно - Расмус и сам не знал, как это произошло, - крысенок выскользнул у него из рук. С ужасающим жужжанием помчался он по полу прямо к эстраде Альфредо и, когда наткнулся на нее, начал от удара кружиться и вертеться, словно сошел с ума. Понтус взвыл от смеха как раз в тот момент, когда крысенок пустился в путь, но теперь он смолк и испуганно глотал воздух. Потому что Альфредо зарычал так, что весь балаган затрясся.
   - Шалопаи-мальшишки! - кричал он. - Verdammte [7]маленькие шалопаи-мальшишки!
   Шалопаи-мальчишки не стали ждать продолжения, а помчались к выходу так быстро, словно целая стая злых духов неслась за ними по пятам.
   - Не-а, я не виноват, - сказал Расмус, когда они были уже в безопасности. - Если честно, то этот полоумный крысенок назло мне помчался к эстраде.
   Понтус снова фыркнул.
   - Я чуть не умер, - сказал он. - Я чуть не умер!
   Он по-прежнему задыхался от смеха. Однако, нахохотавшись досыта, он требовательно посмотрел на Расмуса:
   - Чем займемся?
   - Что-нибудь придумаем, - сказал Расмус. Собственно говоря, пора уже было идти домой.
   Скоро надо ложиться спать, становится прохладно, деньги кончились. Но они не смели пойти на такой страшный риск: а вдруг они что-то упустят? Вдруг они чего-то еще не видели, чего-то совершенно бесплатного?