Филипп оккупировал крошечный столик рядом с открытым окном в кафе «У Пьера», заказал себе мороженое с кофе по-ирландски и принялся разглядывать шествующую мимо процессию: бородатые иисусы с босоногими Магдалинами в хлопковых хитонах, нефы с африканскими прическами, похожими на ядерный гриб, и в темных очках с металлической оправой, пускающих революционно настроенных солнечных зайчиков своим собратьям на другой стороне улицы, наркота и алкаши, одуревшие до потери пульса, идущие по стеночке или сидящие, привалившись к нагретой солнцем стене, дети негритянских гетто и марк-твеновские беспризорники, опустошающие автоматы для оплаты парковки и клянчащие гривенники у водителей, которые откупались из боязни остаться с поцарапанными крыльями, священники и полицейские, расклейщики афиш и сборщики мусора, какой-то юноша, застенчиво раздающий листовки с приглашением на курсы по сайентологии, хиппи в истертых и обтрепанных кожаных куртках с гитарами наперевес и девушки, девушки всех сортов и размеров, девушки с распущенными по пояс волосами, девушки с косичками, девушки с кудряшками, девушки в мини-юбках, девушки в юбках до земли, девушки в джинсах, девушки в брюках клеш, девушки в бермудах, девушки без лифчиков, девушки, судя по всему, без трусиков, девушки белые, смуглые, желтые, черные, девушки в сарафанах, в сари, в тонких свитерках, в шароварах, в сорочках, в гавайских платьях, в бабушкиных капотах, в военных френчах, в сандалиях, в полукедах, в ботинках, в шлепанцах, босые, девушки с бусами, с цветами, со снизками браслетов на руках и ногах, девушки с серьгами, девушки в соломенных канотье, в сомбреро, в фуражках а-ля Фидель Кастро, девушки толстые и тонкие, высокие и малорослые, мытые и немытые, полногрудые и плоскогрудые, девушки с крепкими, упругими и дерзкими попками и девушки с рыхлыми, висячими полушариями плоти, подрагивающими при каждом шаге, и еще одна девушка, привлекшая особое внимание Филиппа, когда она стояла на тротуаре, собираясь перейти улицу, одетая в мини-юбку короче некуда, с длинными голыми ногами и с красовавшимся на одном бедре синяком в форме человеческого рта.
   И вот, сидя здесь и взирая на все это с таким же праздным удовольствием, с каким он потягивал сквозь взбитые сливки крепкий кофе, Филипп почувствовал себя бесповоротно обращенным эмигрантом и частью грандиозного исторического процесса — текущего вспять культурного Гольфстрима, который увлек в Европу сонмище американцев в поисках Новых Впечатлений. Теперь же не Европа, но западное американское побережье стало передним рубежом эксперимента в жизни и в искусстве — именно сюда направили свои стопы паломники, жаждущие свободы и просвещения, и теперь европейцы обратились к американской литературе, чтобы увидеть в ней, как зеркале, свои духовные искания. Он вспомнил о «Послах» Генри Джеймса, о наставлении Стрезера маленькому Билхэму в парижском саду («жить… жить что есть сил… потому что грех всем этим не воспользоваться») и в равной степени ощутил себя и тем и другим персонажами — старшим, слишком поздно постигшим эту истину, и младшим, еще имевшим шанс извлечь из нее выгоду. Подумал он и о Генри Миллере, потягивающем пивко в задрипанной парижской забегаловке с блокнотом на коленях и еще не выветрившимся с пальцев запахом женских срамных губ, и почувствовал какую-то далекую родственную связь с его бесстыдной, грубой, фаллической фантазией. И впервые в жизни этим вечером, сидя в кафе «У Пьера» на главной улице Плотина и наблюдая текущую мимо жизнь города, он воспринял в себя всю американскую литературу и постиг всю ее невоздержанность, неблагопристойность и самоуверенную разнохарактерность, и понял вдруг Уолта Уитмена, сочленявшего слова, дотоле не встречавшиеся в одной компании нигде, кроме словаря, и Германа Мелвилла, расщепившего атом традиционного романа в попытке сделать охоту на китов всеобщей метафорой и тайком протащившего в книгу, адресованную самой пуританской в мире читающей публике, главу о китовой крайней плоти (чего никто и не заметил), и вдруг уразумел, почему Марк Твен собирался написать продолжение «Гекльберри Финна», в котором Том Сойер продает Гека в рабство, и почему Стивен Крейн начал создал свой знаменитый военный роман «Алый знак доблести» и лишь потом приобрел военный опыт, и что имела в виду Гертруда Стайн, говоря: «Все, что вспоминается, — это повторение, а все, что переживается, все сущее, и слышимое, и воспринимаемое — это не повторение». И все это он осознал, хотя едва ли мог объяснить своим студентам — ведь некоторые мысли слишком глубоки для семинаров, а также понял наконец, что же он хотел сказать Хилари.
   А все потому, Хилари, что я уже не тот, и изменился я куда больше, чем мог бы о себе подумать. И я не только, как тебе известно, живу у Дезире Цапп с той самой ночи, когда случился оползень, но и со дня моего ареста начал с ней регулярно спать, и, не кривя душой, скажу, что не чувствую за собой такой вины, чтобы сожалеть о случившемся. Конечно, мне меньше всего хотелось бы причинить тебе боль, но когда я спрашиваю себя: какую рану я тебе нанес ? что я такого отнял у тебя?—я не могу найти ответа. И камень преткновения — не в моих отношениях с Дезире, а в нашем браке. Мы обладали друг другом целиком и полностью, но без всякой радости. Мне кажется, что за тринадцать лет нашей супружеской жизни только эта моя поездка в Америку разлучила нас больше чем на один день. И за все это время, пожалуй, не было и часа, когда ты не знала бы или не догадывалась, чем занят я, и когда бы я не знал или не догадывался, чем занята ты. Наверное, каждый из нас знал даже, о чем думает другой, так что едва ли была необходимость говорить друг с другом. И сегодняшний день был как две капли похож на вчерашний, и таким же был каждый завтрашний день. Мы хорошо знали, во что мы оба верим: в трудолюбие, в бережливость, в образование, в умеренность во всем. Наш брак — и дом, и дети — был как машина, которой мы служили и которую обслуживали с молчаливой экономией усилий двух монтеров, так долго проработавших в одной связке, что они не натыкались друг на друга, не просили подать инструмент, никогда не делали ошибок и не имели разногласий — только работа эта нагоняла на них смертельную скуку.
   Ты видишь, я невольно перешел на прошедшее время — наверное, потому что и помыслить не могу о возврате к прежним отношениям. Это, конечно, не означает, что я хочу развестись с тобой или разъехаться, но если мы останемся вместе, так дальше продолжаться не может. Жизнь, в конце концов, идет вперед, а не назад. Я все-таки думаю, что было бы неплохо, если бы ты смогла приехать сюда на пару недель, чтобы понять все, о чем я говорю, так сказать, в контексте, и принять по этому поводу свое собственное решение. Я не уверен, что смог бы объяснить тебе все это в Раммидже.
   Кстати, что касается Дезире: ни она не имеет на меня никаких видов, ни я на нее. Я всегда буду относиться к ней с симпатией и благодарностью, и ничто не заставит меня пожалеть о наших отношениях, но это не значит, что я прошу тебя приехать, чтобы жить втроем. Я скоро переезжаю на другую квартиру…
   Да, пожалуй, это подойдет, подумал Филипп, оплачивая счет. Прямо сейчас я его отсылать не буду, но когда придет время, это будет в самый раз.
 
   — Я думаю, следует признать, — без тени шутки сказал Филипп в микрофон, — что те, кому в голову пришла идея Сада, были радикалами, ищущими повода, чтобы противопоставить себя истеблишменту. Это был сугубо политический акт, который предприняли левые радикалы, чтобы спровоцировать органы охраны правопорядка на демонстрацию грубой силы, тем самым подтверждая тезис о том, что нынешнее так называемое демократическое общество на деле есть общество тоталитарное, репрессивное и нетерпимое к инакомыслию.
   — Если я правильно вас понял, профессор Лоу, — гнусаво произнес звонивший, — вы хотите сказать, что люди, решившие разбить Сад, в конечном счете несут ответственность за последовавшее за этим применение насилия?
   — Вы действительно так думаете, Фил? — вмешался Бун.
   — В некотором смысле — да. Но в этом есть и другой смысл, возможно, более важный, который подтверждает мой тезис. А именно, если крошечную территорию занимает двухтысячное войско, если весь день над кампусом снуют вертолеты, ночью объявляют комендантский час, людей расстреливают на улицах, травят газом, арестовывают кого ни попадя, и все это чтобы запретить небольшой городской сад, тогда следует признать, что есть что-то порочное в нынешней системе. Аналогично, идея Народного сада, возможно, и была политическим маневром для ее авторов, но в процессе реализации она приобрела истинность и ценность. Надеюсь, вам не покажется, что я пытаюсь уклониться от ответа.
   — Нет, — ответил голос в наушниках. — Нет. Все это очень интересно. Скажите, профессор Лоу, случалось ли что-нибудь подобное в вашем университете в Англии?
   — Нет, — ответил Филипп.
   — Спасибо за звонок, — сказал Бун.
   — Спасибо вам, — ответил звонивший.
   Бун отключил тумблер прямой линии и пропел в микрофон позывные своей радиостанции. Левая рука его была закована в гипс, на котором красовалась надпись, гласившая: «Сломано помощником шерифа округа Аркадия 17 марта, в субботу, на перекрестке Шемрок авеню и улицы Эддисон. Требуются свидетели».
   — Так, у нас осталось времени лишь на один-два звонка, — сказал Бун. Замигала красная лампочка. — Алло, добрый вечер! Вас слушает Чарлз Бун и мой сегодняшний гость профессор Филипп Лоу. Чем вы хотите с нами поделиться?
   На этот раз звонила пожилая дама, очевидно, постоянная слушательница, так как, услышав ее дребезжащий голос, Бун в отчаянии закатил один глаз.
   — Не кажется ли вам, профессор, — сказала она, — что в высшем образовании нынешней молодежи не хватает курсов по самоконтролю и самоограничению?
   — В общем…
   — Так вот, когда я была девочкой — давно это было, должна я вам сказать, да… Может, вы попробуете угадать, сколько мне лет, профессор?
   Чарлз Бун безжалостно перебил ее:
   — О'кей, бабуля, так что вы хотели нам поведать? Что девушка должна знать, когда сказать «нет»?
   После короткой паузы голос задребезжал вновь:
   — Подумать только, мистер Бун, именно это я и собиралась сказать!
   — А каково ваше мнение, Фил? — спросил Чарлз Бун. — Что вы думаете насчет того, что своевременный отказ — это панацея на все времена? — Он взял стоящую перед ним бутылку кока-колы и сделал натренированный беззвучный глоток. Сквозь стеклянную панель слева от Буна Филиппу было видно, как звукооператор сидит, позевывая, над табло и кнопками со скучающей и недовольной физиономией. Филиппу же, напротив, было совсем не скучно. Передача ему необычайно понравилась. Он целых два часа щедро делился со слушателями либеральными суждениями по всем мыслимым вопросам — Народный сад, наркотики, закон и порядок, образовательные стандарты, Вьетнам, охрана окружающей среды, ядерные испытания, аборты, групповой психотренинг, нелегальная пресса, смерть романа, и вот под конец у него осталось достаточно сил и энтузиазма, чтобы высказаться перед престарелой дамой по поводу сексуальной революции.
   — Что ж, — сказал он, — сексуальная мораль всегда была яблоком раздора между поколениями. Но теперь в этих вопросах мы наблюдаем больше честности и меньше лицемерия, и это, я уверен, к лучшему.
   Этого Чарлз Бун вынести уже не мог. Он отключил бабулю и стал закруглять свое шоу. Однако красная лампочка замигала вновь, и он сказал, о'кей, это будет последний звонок. Голос зазвучал издалека, но слышно было хорошо.
   — Это ты, Филипп?
   — Хилари!
   — Ну наконец-то!
   — Господи! Откуда ты звонишь?
   — Из дома, разумеется. Ты и представить себе не можешь, с каким трудом я дозвонилась!
   — Сейчас не надо со мной говорить!
   — Или сейчас, или никогда, Филипп!
   Чарлз Бун напряженно сидел на своем месте, прижимая наушники здоровой рукой, как будто ему удалось перехватить разговор из открытого космоса. Звукооператор за стеклянным экраном перестал зевать и отчаянно засигналил руками.
   — Это частный звонок, который попал сюда по ошибке, — сказал Филипп, — пожалуйста, разъедините нас.
   — Ни в коем случае, — сказал Хилари. — Я целый час пыталась к тебе пробиться.
   — А где ты раздобыла этот номер?
   — Мне его дала миссис Цапп.
   — А она, часом, не сказала, что это номер радиопередачи с прямым эфиром?
   — Что? Она сказала, что ты изо всех сил пытался связаться со мной. Ты вспомнил о моем дне рождения?
   — О Боже, я совсем о нем забыл!
   — Что ж, ничего, это все пустяки.
   — Послушай, Хилари, тебе лучше положить трубку.
   Он потянулся через покрытый зеленым сукном стол к контрольному выключателю, но Бун с сатанинской ухмылкой преградил ему дорогу закованной в гипс рукой и подал знак звукооператору прибавить громкости. Его блудливый глаз так и стрелял по сторонам от возбуждения.
   — Так что ты хотела, Хилари? — страдальчески спросил Филипп.
   — Ты должен немедленно вернуться домой, Филипп, если хочешь спасти наш брак.
   Филипп издал краткий истерический смешок.
   — Почему ты смеешься?
   — Я писал тебе примерно о том же самом.
   — Но я не шучу, Филипп.
   — И я тоже. Кстати, ты можешь себе представить, сколько народу слушает наш разговор?
   — Я не понимаю, о чем ты говоришь.
   — Вот именно! Поэтому не сочти за труд, немедленно повесь на рычаг чертову трубку!
   — Ну если это все, что ты можешь сказать мне… А я-то надеялась, ты понял, что я собираюсь завести роман.
   — А я уже завел роман! — закричал Филипп. — Но меньше всего мне хотелось бы, чтобы об этом узнал весь мир!
   До Хилари наконец дошло. Она охнула, замолчала, и телефон отключился.
   — Потрясающе, — сказал Чарлз Бун, когда все красные и зеленые лампочки погасли и замолчал микрофон. — Потрясающе. Высший класс. Фантастика, а не передача!
 
   Прогноз погоды обещал, что будет облачно с прояснениями, и в первый погожий денек Моррис проснулся спозаранок от солнечных лучей, упавших ему на лицо из-за тонкой хлопковой занавески. Облачно с прояснениями. «Кто назначает эти прояснения? — все спрашивал он своих английских знакомых. — Какой такой умник сидит там наверху и что-то проясняет?» Впрочем, больше это никому не казалось забавным, и теперь даже он стал привыкать к причудливой метеорологической идиоматике. «Температура в пределах сезонной нормы». «Немного прохладно». «Местами дожди». «Переменная облачность». Отсутствие точности во всей этой терминологии уже перестало его беспокоить. Он смирился с тем, что, как и весь английский лексикон, это тоже своеобразный язык недомолвки и компромисса, рассчитанный на то, чтобы лишить погоду всякого драматизма. И никаких разговоров о максимумах и минимумах — все вокруг умеренно, заранее определено и сдержанно.
   Он немного полежал на спине, прикрыв глаза от солнца и от таких же слепяще цветастых обоев, украшающих стены гостевой спальни в доме Лоу, и прислушиваясь к тому, как дом пробуждается ото сна и весь его остов потягивается и кряхтит, как набитая стариками ночлежка. Потрескивают половицы, гудят и клокочут водопроводные трубы, скрипят дверные петли, а в рамах дребезжат стекла. От этого шума можно просто оглохнуть. К общему хору Моррис добавил свой голос, испустив затяжной непристойный звук, от которого он чуть не подпрыгнул на матрасе. Это был его традиционный салют наступившему дню; что-то было в этом Раммидже, возможно, вода, от чего у него развился ужасный метеоризм.
   При звуке шагов за дверью он навострил уши. Хилари? Он выскочил из кровати, бросился к окну, распахнул его настежь и встряхнул, проветривая, постельное белье.
   Напрасные усилия. Это была Мэри Мейкпис: он распознал ее тяжелую беременную поступь. А ему-то на какой-то миг показалось, что Хилари смилостивилась и решила заглянуть к нему в комнату, чтобы немного покувыркаться в сене на утренней зорьке. Моррис захлопнул окно и, дрожа от холода, прыгнул обратно в кровать. А как близко он подошел вчера к тому, чтобы затащить Хилари в постель!
   Она захандрила, потому что вчера был день ее рождения, а Лоу не прислал ей не то что подарка, но и дешевенькой открытки. «Когда не надо, он шлет мне розы через «Интерфлору», а когда надо, не может вспомнить про мой день рождения, — пожаловалась она с грустной усмешкой. — В таких вещах он совершенно безнадежен. Обычно ему дети напоминают». Чтобы поднять ей настроение, Моррис пригласил ее поужинать. Она стала возражать. Он настаивал. Его поддержала Мэри, а потом и Аманда. Наконец Хилари позволила уговорить себя. Она приняла душ, вымыла голову и нарядилась в очень идущее ей черное длинное платье, которого Моррис прежде не видел, с глубоким вырезом, открывавшим ее гладкие кремовые плечи и бюст. «Да вы потрясающе выглядите!» — со всей откровенностью сказал Моррис, и она залилась румянцем по самое декольте. И все теребила бретельки на платье и натягивала на плечи шаль — пока не осушила второй мартини, после чего раскованно навалилась грудью на стол и ничего не имела против, когда он запускал в вырез ее платья продолжительные оценивающие взгляды.
   Он пригласил ее в более или менее сносный итальянский ресторанчик, а потом они зашли в «Петронеллу», небольшой полуподвальный бар недалеко от вокзала, с приличной музыкой и не слишком молодой публикой. В тот вечер на сцене выступала группа под названием «Смерть Артура», играющая в стиле фольклорного блюза, с меланхоличной солисткой, поющей под Джоан Баэз и других певиц подобного типа. Однако все могло быть гораздо хуже — группа тяжелого рока Хилари уж точно не пришлась бы по вкусу. Все вокруг, похоже, ей нравилось, так как она, изумленно оглядываясь на глинобитную лепнину а-ля Тюдор и с энтузиазмом аплодируя после каждой песни, сказала: «Я и не знала, что в Раммидже есть такие местечки, — и как вы только его обнаружили?» Он не стал говорить, не желая ее разочаровывать, что «Петронелла», как и десятки других подобных заведений, каждый вечер рекламирует себя в местной газете, но, скорее всего, Хилари и ее сверстники просто не замечали, что происходит в городе вокруг них. А между тем, пусть в это верилось с трудом, в Раммидже теплилась какая-никакая светская жизнь, хотя отдельные ее проявления, например клубы для «голубых» или вест-индские притоны, обнаружить было очень непросто. Но были и другие, не менее интересные и вполне доступные заведения — например коктейль-бар в «Ритце», одном из лучших отелей Раммиджа, в субботу вечером, когда там собирались водители с женами или подружками, чтобы отвести душу за бутылкой. Как ни старались в отеле удерживать цены на высоте в попытке сохранить марку, водителей было не запугать. Они рассаживались за столом или торчали у стойки, а их женщины, поправляя огромные, как осиные гнезда, парики, громоздились над своими крепкими, широкоплечими кавалерами, которые сидели как истуканы в новых с иголочки костюмах с торчащими из рукавов жесткими мозолистыми кулаками и заказывали по кругу дайкири, коктейли с виски, «Белую леди», «Апельсиновый цвет» и собственные изобретения Гарольда, владельца бара и обладателя ресторанных призов, — «Ядерный гриб», «Усиленный заряд», «Шаровую молнию» и «Росу Раммиджа»…
   — Мы как-нибудь туда сходим, — пообещал он Хилари.
   — Господи, да вы уже все тут знаете, Моррис. Можно подумать, что вы прожили в Раммидже долгие годы.
   — Мне самому иногда так кажется, — мягко пошутил он.
   — Вам, наверное, уже не терпится вернуться домой, в Эйфорию.
   — Да как вам сказать… Жаль было бы пропустить розыгрыш первого гран-при Раммиджа.
   — Ну, а наш климат… И ваша семья?..
   — Я буду рад повидать близнецов. Возможно, в последний раз. Вы же знаете, что Дезире хочет со мной развестись.
   У Хилари на глаза навернулась пьяненькая слеза.
   — Мне очень жаль, — сказала она.
   Моррис передернул плечами, и лицо его приняло мужественное, но усталое выражение, как у обаятельного кино-гангстера. Позади Хилари на стене висело дымчатое зеркало, сверяясь с которым он вносил в свое отражение легкие и малозаметные поправки, ненадолго отвлекаясь для этого от созерцания ее декольте.
   — А есть какие-нибудь шансы на примирение? — спросила она.
   — Я надеялся, что эта моя поездка что-то изменит. Но судя по письмам Дезире, она не передумает.
   — Мне очень жаль, — снова сказала Хилари.
   Солистка «Смерти Артура» пела «Кто знает, куда уходит время», вполне сносно имитируя Джуди Коллинз.
   — А у вас с Филиппом были какие-нибудь проблемы? — отважился спросить Моррис.
   — Нет, никогда. Ну, то есть до сих пор… — Она в смущении запнулась.
   Он протянул руку и накрыл ее ладонь своей.
   — Вы знаете, что мне известно насчет Мелани.
   — Да, знаю… — Она уставилась на его большую темную руку с пальцами, заросшими густыми волосами. «Похоже на медвежью лапу», — обычно говорила Дезире. Но Хилари своей руки не отняла.
   — Это случилось впервые, — сказала она.
   — Откуда вы знаете?
   — Уж я-то знаю… — Она подняла на него глаза. — Мне очень жаль, что это оказалась ваша дочь.
   Придумать подходящий ответ на подобное сочувствие Моррису не удалось. Он снова пожал плечами.
   — Но вы ему это уже простили? — спросил он.
   — Да, конечно. Думаю, что да.
   — Хотел бы я, чтобы у Дезире было столько же понимания, — вздохнул он.
   — Возможно, ей приходится понимать куда больше? — робко спросила она.
   Он бесшабашно ухмыльнулся:
   — Возможно.
   К певице присоединились соло– и бас-гитары, и все вместе они запели популярную песенку про волшебного дракона, подражая группе «Питер, Пол и Мэри». Моррис пришел к выводу, что соло-гитара совсем никуда не годится. Возможно, это и был Артур. В таком случае, название группы символизировало конечную цель, достижение которой было весьма желательно.
   — Ну что, заглянем куда-нибудь еще? — спросил Моррис.
   Пабы к этому времени закрылись, и «Петронелла» стала заполняться менее утонченной публикой — забубёнными выпивохами и уличными девицами не первой свежести. В любую минуту «Смерть Артура» могла закончить свою программу, за чем последовало бы шумное диско. Моррис знал еще одну придорожную закусочную, в которой музыкальный автомат был заряжен исключительно свингом сороковых годов.
   — Я думаю, нам пора домой, — сказала Хилари. Моррис взглянул на часы.
   — Куда спешить? С детьми сидит Мэри.
   — Нет, все равно пора. Меня что-то совсем разморило. Не привыкла я столько пить по вечерам.
   Сев в машину, она откинулась на сиденье и закрыла глаза.
   — Спасибо за чудесный вечер, Моррис.
   — Спасибо вам. — Он наклонился и в порядке эксперимента поцеловал ее к губы. Она обняла его за шею и приняла поцелуй раскованно и с удовольствием. И Моррис решил все-таки отвезти ее домой.
   Когда они вернулись, дом уже спал. Они молча поднялись на цыпочках по лестнице. Пока Хилари накрывала стол к завтраку, чтобы не возиться утром, Моррис пошел в ванную, быстренько подмылся, почистил зубы, надел чистую пижаму и шелковое кимоно и засел в ожидании в своей комнате. Наконец Хилари поднялась к себе. Он выждал еще несколько минут, затем тихонько пересек коридор и вошел к ней в спальню. Хилари в комбинации сидела у зеркала и расчесывала волосы. Обернувшись, она вздрогнула от неожиданности.
   — Вы что, Моррис?
   — Я просто подумал, что, может быть, сегодня я буду спать здесь. Разве вам этого не хотелось?
   Она в ужасе затрясла головой:
   — Нет-нет, что вы!
   — А почему нет?
   — Только не здесь! Дети рядом. И Мэри.
   — Но где же еще? Завтра я возвращаюсь к О'Шею. Крышу уже починили.