И вновь почти болезненное ощущение зыбкого, недосягаемо далёкого воспоминания; но ни за что на свете я не смог бы сказать, почему и куда оно меня зовёт. От вопросов я воздержался и лишь согласно кивнул. Мой гость это заметил, и вновь странная улыбка мелькнула на его лице.
   — А ты? Что за все эти долгие годы вышло из тебя? — Его взгляд скользнул по письменному столу. — Вижу, ты стал… писателем. Угораздило же тебя! Значит, ты теперь грешишь против Священного писания? Мечешь бисер перед… читателями? Копаешься в старых, истлевших документах — впрочем, ты всегда был к этому склонен — и надеешься позабавить пресыщенную чернь таинственной экзотикой прошедших веков? Напрасный труд, ибо этим миром и этим временем практически утрачен… смысл жизни.
   Он замолчал, и я снова почувствовал, как гнетущая тяжесть стала сгущаться над нашими головами; я собрался с силами, хотя удалось мне это не без труда, и попытался стряхнуть с себя этот гнёт, принявшись рассказывать о моей работе над наследством Джона Роджера. Я говорил всё более раскованно и откровенно, мне очень помогало то, с каким вниманием слушал Гертнер. От него исходило какое-то непоколебимое спокойствие отрешенности, но по мере того, как я рассказывал, во мне крепло чувство, что в случае необходимости он всегда готов прийти на помощь. Когда я закончил, он вдруг поднял глаза и прямо спросил:
   — Итак, временами тебе кажется, что над твоей работой летописца или, если угодно, над твоей литераторской деятельностью довлеет какой-то тяжкий морок, грозящий навеки приковать тебя к мёртвому прошлому?
   Мне вдруг страстно захотелось открыть ему душу, и я рассказал всё, что выстрадал и пережил с тех пор, как мне в руки попало наследство от Джона Роджера; всё, начиная со сна Бафомета… Не забыл ничего.
   — Пропади оно пропадом, это наследство, лучше бы мне его никогда не видеть! — воскликнул я в заключение моей исповеди. — Ничего бы меня сейчас не беспокоило, даже пресловутое писательское честолюбие — уж можешь мне поверить! — я бы охотно принес в жертву душевному спокойствию.
   Посмеиваясь, мой гость взглянул на меня сквозь клубы табачного дыма; на мгновение мне померещилось, что его лицо стало зыбким и неверным, как туманная дымка, готовая вот-вот раствориться.
   Мою грудь словно обручем стянуло: неужели мой друг сейчас меня покинет; мысль была настолько невыносима, что я невольно протянул к нему руки… Гертнер, наверное, это заметил, и, пока рассеивался табачный дым, я слышал, как он засмеялся и сказал:
   — Благодарю за искренность! Но разве я так докучаю тебе моим визитом, что тебе уже не терпится отделаться от меня? Ты же понимаешь, едва ли я сидел бы здесь, у тебя, если бы твой кузен Джон Роджер… сохранил наследство.
   Я так и подскочил:
   — Тебе известно что-то ещё о Джоне Роджере! Ты знаешь, как он умер!
   — Успокойся, — последовало в ответ, — он умер так, как должно.
   — Он умер из-за этого проклятого наследства Джона Ди?!
   — Во всяком случае, не так, как ты, по всей видимости, полагаешь. Кроме того, на нём нет никакого проклятья.
   — Почему же он тогда не завершил эту работу — эту бессмысленную, никому не нужную работу, которая теперь тяжким бременем легла на мои плечи?..
   — И которую ты сам, мой друг, добровольно взвалил на себя! Ибо: сожги или сохрани, не так ли?!
   Этому человеку, сидящему передо мной в кресле, известно все, абсолютно все!
   — Я не сжёг, — сказал я.
   — Но был близок к этому! — Он читал мои мысли.
   — А почему не сжёг Джон Роджер? — спросил я тихо.
   — Видимо, как исполнитель завещания он оказался несостоятельным.
   Настырное упрямство, подобно лихорадке, овладело мной:
   — Но отчего?
   — Он умер.
   Я вздрогнул от ужаса, так как уже догадался, почему умер мой кузен: его убила Исаис Чёрная!
   Гертнер отложил сигару и перегнулся к письменному столу. Небрежно поворошив лежащие там кипы бумаг, он как бы случайно извлек какой-то лист, который до сих пор по неизвестной причине не попадался мне на глаза — быть может, был спрятан в переплете дневника Джона Ди или где-нибудь ещё… Заинтригованный, я придвинулся поближе.
   — Знакомо тебе это? Похоже, что нет! — сказал Гертнер и, пробежав глазами текст, передал мне. Я покачал головой и погрузился в чтение — знакомый твёрдый почерк моего кузена Роджера…

 
   Давно уже подозревал, что так оно и будет! Ещё в самом начале, когда только приступил к работе над кошмарным наследством нашего предка Джона Ди, я уже ждал «этого». Судя по всему, я не первый, кто сталкивается с «этим». Я, Роджер Глэдхилл, наследник герба, являюсь одним из звеньев цепи, которую создал мой предок. Я причастен, причастен совершенно конкретно, ко всем этим вещам, отмеченным печатью дьявола, которые мне пришлось потревожить… Наследство не умерло!.. Вчера «она» впервые посетила меня. Невероятно гибка и ослепительно прекрасна, от её туалетов исходит пикантный, едва уловимый запах хищного зверя. Со вчерашнего дня мои нервы возбуждены так, что я не могу думать ни о чем другом, кроме как о ней… Назвалась леди Сисси, но не думаю, что это её настоящее имя! Она шотландка, по крайней мере так утверждает. Желает получить от меня какое-то загадочное оружие! То, которое фигурирует в древнем гербе глэдхиллских Ди. Я уверял, что у меня нет такого оружия, но она только смеялась… С тех пор в меня словно бес вселился! Я буквально одержим желанием достать для леди Сисси, не важно, настоящее это её имя или нет, пресловутое оружие, которым она так жаждет обладать, пусть бы мне пришлось пожертвовать ради этого моею жизнью и спасением души… О, мне кажется, я понял, кто такая «леди Сисси» в действительности…
   Джон Роджер Глэдхилл.
   Лист выскользнул из моих пальцев и, метнувшись пару раз из стороны в сторону, задумчиво спланировал на пол. Я поднял глаза на моего гостя. Он пожал плечами.
   — Мой кузен умер из-за этого?! — спросил я.
   — Думаю, что ради желания «таинственной незнакомки» он позабыл обо всём на свете, — ответил тот, кого я уже не решался назвать Теодором Гертнером. Тёмный вихрь спутанных, обрывочных мыслей пронёсся в моей голове: леди Сисси? Кто она?! Княгиня Шотокалунгина, кто же ещё! А кто тогда княгиня? Исаис Чёрная, не иначе! Исаис Бартлета Грина! Итак, разверзся потусторонний мир демонов, с которым заключил пакт сначала Джон Ди, после него преследуемый страхом неизвестный, вписавший в дневник Джона Ди то пронизанное несказанным ужасом предупреждение, потом… потом мой кузен Роджер и наконец я — я, который тоже просил Липотина сделать все возможное, чтобы исполнить странное желание княгини!
   Мой визави медленно выпрямился в своём кресле. Лицо просветлело, зато тело стало ещё более расплывчатым и зыбким, чем прежде. Голос утратил свою реальность и вещественность, локализовать его в пространстве и времени было невозможно. Это был уже шепот вечности:
   — Теперь ты последний наследник герба! Лучи зелёного зеркала сфокусированы на твоем темени. Сожги или сохрани! Но не расточай! Герметическая алхимия повелевает: трансмутация или смерть. Выбирай…
   Сумасшедший грохот, как будто изо всей силы колотили ружейными прикладами в дюймовой толщины дверь, заставил меня вскочить, — я был в кабинете один, передо мной стоял липотинский подарок — старинное, подёрнутое зелёным налётом зеркало в флорентийской раме; ничего не изменилось в привычной обстановке комнаты, однако в дверь постучали вторично, правда, стук был на сей раз крайне деликатен и ни в коей мере не походил на прежний грохот.
   На моё приглашение войти дверь открылась, на пороге возникла, робко переминаясь с ноги на ногу, незнакомая молодая женщина и смущенно представилась:
   — Иоганна Фромм.
   Я с трудом стряхнул с себя оторопь. Дама понравилась мне сразу, во всем её облике было что-то очень располагающее, трогательное… Наконец я протянул ей руку и машинально посмотрел на карманные часы. Госпожа Фромм отнесла этот взгляд, наверное со стороны и вправду не совсем вежливый, на свой счет и еле слышно проронила:
   — Я просила передать вам мои извинения за сегодняшний полдень; обстоятельства не позволили заступить мне на службу раньше восьми вечера. Надеюсь, мои слова не разошлись с делом.
   Не разошлись… На моих часах было без восьми восемь.
   Итак, с тех пор как я вернулся домой, прошло менее десяти минут…

 
   Записывая вчерашние события, я старался быть предельно точным. Всё глубже заглядываю я в бездну и обнаруживаю там, по крайней мере мне так кажется, все больше сложных, прежде неведомых связей, существующих между моими собственными переживаниями и судьбой Джона Ди. Теперь даже то «зелёное зеркало», о котором я читал в дневнике моего предка, каким-то чудом оказалось у меня в руках.
   Но почему чудом? Хорошо, поставим вопрос так: откуда оно у меня?
   Из антикварной лавки, подарено мне Липотиным как «привет с утраченной родины». С какой родины? Из необъятных владений русского царя Ивана Грозного? Как дар далёкого потомка Маске, таинственного магистра царя?! Но кто такой Маске?
   Нет ничего проще ответить на этот вопрос, если хладнокровно перелистать дневник Джона Ди: Маске — это злой демон отрядов восставших простолюдинов-реформаторов, которые называли себя «ревенхедами»; он был посланцем нечестивого главы ревенхедов, осквернителя могил, бессмертного убийцы-поджигателя Бартлета Грина, сына Исаис, Красной Бороды в кожаном колете, которого я только вчера видел у себя за письменным столом! Итак, с ним по-прежнему необходимо считаться, с этим Бартлетом Грином, заклятым врагом и искусителем Джона Ди, который отныне переходит ко мне по наследству и становится моим врагом! Он, и только он, через Липотина подсунул мне это зелёное зеркало!..
   Но я сумею оградить себя от тех опасных флюидов, которые исходят из этого магического стекла; страшно лишь то, что первым из зеркала появился Теодор Гертнер. Ведь он пришел как друг, чтобы предупредить об опасности! Выходит, я и в нём должен теперь сомневаться? Что же это за силы, которые так стремятся сбить меня с толку?!
   Положиться не на кого, все против меня, я один на этом остром, как лезвие ножа, горном хребте сознания, и по обеим сторонам — зияющие бездны безумия, которые, стоит мне сделать лишь один неверный шаг, поглотят меня навеки!
   Всё глубже погружаться в тайны наследства Ди, которые, как выяснилось, имеют ко мне самое непосредственное отношение, постигать их тёмный смысл, каким-то загадочным образом стимулирующий меня, поистине становится моей насущной потребностью. Вот и сейчас она с новой силой овладевает мной. Я чувствую, как эта опасная любознательность перерастает в настоящую одержимость, противопоставить которой мне фатально нечего. И пока этот роковой аспект не будет разрешён, покоя мне не видать; я должен мою жизненную влагу смешать с грунтовыми водами древнего рода, подземный ток которых стремится ко мне как к магниту, бьёт ключом у меня из-под ног и требует своей доли…
   В общем, я принял свои меры.
   Госпожа Фромм получила строгий наказ в ближайшие дни любыми средствами избавить меня от визитов. Друзей я не жду: у одинокого друзей нет. А все остальные… гости? Я прямо кожей ощущаю их близость, чувствую, как они толпятся у моего порога! Но мои двери для них закрыты! Слава Богу, мне известно, что они от меня хотят.
   Я подробно проинструктировал госпожу Фромм и снабдил исчерпывающими описаниями: господин Липотин, такой-то и такой наружности, — не принимать; дама, назваться может любым именем, например: «княгиня Шотокалунгина», — не принимать!
   Когда я описывал внешность княгини, мне бросилось в глаза следующее: мою весьма робкую и невероятно скромную экономку вдруг стало трясти как в лихорадке, а ноздри её миленького миниатюрного носика затрепетали, словно она уже сейчас реально почуяла приближение нежелательной гостьи. Педантично подчеркнув каждое слово, она уверила меня, что строжайшим образом исполнит все мои указания; отныне она будет начеку и сумеет твёрдо и решительно отразить любого самого назойливого визитера.
   Такое необычное рвение заставило меня поблагодарить её и приглядеться к моей новой помощнице повнимательнее. Была она среднего роста, скорее по-детски грациозна, чем женственна; тем не менее в глазах и во всём существе присутствовало нечто, мешающее назвать её внешность инфантильной или даже моложавой. Взгляд был мудр, как у человека, прожившего долгую и трудную жизнь, подёрнут странной поволокой и витал где-то далеко, очень далеко… Такое впечатление, словно он постоянно убегал от себя самого или от того, на что в данный момент был направлен.
   И тут ко мне вернулось смутное ощущение вчерашнего вечера, когда я впервые с такой болезненной остротой почувствовал свою беспомощность и одиночество среди всех этих потусторонних влияний и зловещих ревенантов, подобных призрачному Бартлету Грину… Стоило мне только подумать о нем, как я сразу ощутил его пугающе близкое присутствие, и подозрение укололо меня: а эта госпожа Фромм не из тех же масок? Что, если какой-то призрак перевоплотился в эту молодую женщину, чтобы под видом экономки внедриться в мой дом?
   Возможно, мой долгий и пристальный взгляд был слишком суровым испытанием для женской скромности: госпожа Фромм густо покраснела и нервно поёжилась. На меня она смотрела с таким испуганным выражением, что мне, когда я представил примерный ход её мыслей, стало стыдно. Отбросив глупые подозрения, я постарался как можно быстрее сгладить невыгодное впечатление — с несколько театральной рассеянностью провел рукой по волосам и забормотал что-то не очень членораздельное о нехватке времени, о вынужденном затворничестве, ещё раз умоляя её войти в моё положение и оградить от нежелательных помех.
   Глядя куда-то мимо, она монотонно, без всякого выражения пробормотала:
   — Да, конечно. Ради этого я и явилась.
   Этот ответ насторожил меня: вновь такое чувство, словно тут кроются какие-то «связи». Невольно я спросил резче, чем мне бы хотелось:
   — Вы устроились ко мне с каким-то намерением? Вам что-нибудь известно обо мне?
   Она едва заметно качнула головой:
   — Нет, о вас я ничего не знала. Очень может быть, что я здесь совершенно случайно… Просто иногда мне снится…
   — Вам кажется, — перебил я, — что вы меня видели во сне? Ну что ж, такое бывает.
   — Нет, тут другое.
   — И что же?
   —У меня приказ: помочь.
   Я вздрогнул:
   — Что вы имеете в виду?
   Она страдальчески посмотрела на меня:
   — Прошу вас, извините меня. Несу какой-то вздор. Иногда мне приходится бороться с моими фантазиями. Но не беспокойтесь, на моей работе это никак не скажется. И, пожалуйста, извините, что отняла у вас время.
   Она быстро повернулась и хотела выйти, однако я машинально схватил её за руку. Мои пальцы, пожалуй, слишком резко сжали её запястье, это, казалось, сильно напугало госпожу Фромм. Она вздрогнула, словно коснулась обнаженного провода, и, вся сразу как-то обмякнув, застыла передо мной. Рука её безжизненно замерла в моей, выражение лица странно изменилось, взгляд соскользнул в пустоту… Я не понимал, что с ней происходит, но какое-то необычное состояние овладело и мною: всё это, до мельчайших деталей, я уже однажды пережил… Вот только когда… когда?.. Не совсем соображая, что делаю, я легко подтолкнул её к креслу у письменного стола. Я крепко держал её за руку, и слова как бы сами собой срывались с моих губ:
   — С фантазиями, госпожа Фромм, все мы когданибудь встречаемся лицом к лицу. Вы сказали, что хотите мне помочь. Давайте лучше поможем друг другу взаимно. Видите ли, в последнее время меня, к примеру, тоже преследует одна фантазия: будто я — мой собственный предок, старый англичанин из…
   Она слабо вскрикнула. Я поднял на неё глаза. Неподвижно, словно в трансе, смотрела она на меня.
   — Что вас встревожило? — спросил я и отвел глаза: взгляд её, казалось, пронизывал насквозь, на мгновение меня даже кинуло в дрожь.
   С отсутствующим видом госпожа Фромм кивнула своим мыслям и ответила:
   — Я тоже когда-то жила в Англии. Я была замужем за одним старым англичанином…
   — Вот как! — Я принужденно усмехнулся и, сам не знаю почему, почувствовал облегчение; про себя же подивился: как, такая молодая женщина и уже успела дважды побывать в браке? — Так, значит, до замужества с доктором Фроммом вы жили в Англии с первым вашим супругом?
   Она качнула головой.
   — …или доктор Фромм сам был?.. Извините меня за назойливость, но мы с вами ведь ничего не знаем друг о друге.
   Она резко, словно защищаясь, вскинула руку.
   — Доктор Фромм совсем недолго был моим мужем. Он умер вскоре после того, как мы расстались. Наш брак был ошибкой. Кроме того, доктор Фромм не англичанин и даже никогда не бывал в Англии.
   — А ваш первый муж?
   — Доктор Фромм взял меня в жены из родительского дома, когда мне исполнилось восемнадцать лет. Второй раз замуж я не выходила…
   — Не понимаю, любезная госпожа Фромм…
   — Я и сама не понимаю, — с мукой вырвалось у неё, и, словно ища у меня помощи, она повернулась ко мне, — я знала ещё до того… до того дня, когда стала женой доктора Фромма, что… принадлежу другому.
   — Какому-то старому англичанину, как вы сказали. Хорошо. Он что, друг вашей юности? Первая любовь?
   Она энергично закивала, однако тотчас снова впала в нерешительность.
   — Это не то, что вы думаете. Все совсем по-другому.
   С величайшим напряжением она выпрямилась в своем кресле, высвободила руку, которую я по-прежнему сжимал, и заговорила быстро и однообразно, короткими рублеными фразами, как вызубренный наизусть урок. Я записал здесь лишь самое основное.
   — Мой отец — земельный арендатор из Штирии. Росла я единственным ребёнком в семье, в хороших условиях. Потом с моим отцом случилось несчастье, и мы обеднели. В детстве я много путешествовала, но это были совсем короткие поездки, только по Австрии. До замужества я была один раз в Вене. Это моё самое большое путешествие. В детстве мне часто снился какой-то замок и незнакомая местность, которую я никогда не видела наяву. Но я почему-то уже тогда знала, что и замок, и ландшафт этот находятся в Англии. А откуда это знала, сказать не могу. Легче всего было бы отнести все это к игре детского воображения, но я не раз описывала снившуюся мне местность нашему далёкому родственнику, который практиковал у моего отца, а прежде у наших английских друзей; сам он, наполовину англичанин, говорил, что мне снятся, скорее всего, горные области Шотландии, а иногда окрестности Ричмонда, места эти в точности походят на мои описания — вот только многое там изменилось и не выглядит таким древним, как в моих видениях. Подтверждение этому, если можно так сказать, поступило и с другой стороны. Ещё мне часто снился один старый и сумрачный город, который я запомнила с такой точностью, что со временем могла бродить по нему и уверенно отыскивать нужные мне улицы, площади и дома; вряд ли то был просто сон. Города этого наш английский родственник не знал, он даже сказал, что ничего похожего в Англии нет. Скорее всего, этот древний город находится где-нибудь на материке. Раскинулся он по берегам небольшой реки, а старинный каменный мост, по обеим сторонам которого возвышались мрачные оборонительные башни, связывал две городские половины. Над левым берегом, тесно застроенным домами, меж пышно зеленеющих холмов возвышалась огромная неприступная крепость… Однажды мне сказали, что это Прага, однако многое из того, что я описывала, либо уже не существует, либо изменилось, хотя на старинных городских планах всё в точности соответствует моим описаниям. До сих пор мне так и не довелось побывать в Праге, и слава Богу, я боюсь этого города. Никогда, никогда в жизни нога моя не ступит на его каменные мостовые! Когда я вспоминаю о нём, меня охватывает дикий ужас и перед моим взором возникает человек, от внешности которого — не знаю почему — у меня кровь застывает в жилах. У него нет ушей: они отрезаны, на их месте зияют страшные дыры с кроваво-красными шрамами по краям. Для меня он злой демон этого кошмарного города. А город этот, я знаю точно, сделает меня несчастной и разобьёт мою жизнь!
   Когда она говорила о человеке с отрезанными ушами, её голос дрожал от исступленной ненависти; в устах этого невинного создания она казалась настолько противоестественной, что мне стало не по себе. Я быстро провёл рукой у неё перед глазами, и это как будто вывело её из столбняка: черты лица разгладились, взгляд стал осмысленным; она провела ладонью по лбу, словно хотела смахнуть навязчивое видение. Вся она как-то сникла; помолчав, утомленно и невнятно забормотала:
   — При желании я и наяву могу переселяться в тот древний замок в Англии. Если пожелаю, могу в нём жить — часами, сутками; и чем дольше, тем лучше глаза мои привыкают к тамошнему освещению. Тогда я воображаю… «воображать» — это значит «входить в образ», не правда ли?., воображаю себя в том замке, с моим мужем, пожилым господином. Я вижу его очень хорошо, только всё там тонет в каком-то зеленоватом свечении. Как будто смотришь в старинное зелёное зеркало…
   Мне кажется, госпожа Фромм снова впала в транс. Я опять резко провожу рукой у неё перед глазами и случайно задеваю липотинское зеркало, которое стоит на письменном столе. Однако она, по-прежнему глядя в одну точку, продолжает:
   — Недавно я узнала, что ему угрожает опасность.
   — Кому?
   Выражение отрешенности на её лице сменилось страхом. Она пролепетала:
   — Моему мужу.
   — Вы хотите сказать: доктору Фромму? — Я нарочно назвал это имя, надеясь, что в бессознательном состоянии она наконец проговорится.
   — Нет! Ведь доктор Фромм мёртв! Опасность угрожает моему настоящему мужу… Человеку, который живёт в своем английском замке…
   — Он что же, и сейчас ещё там живет?
   — Нет. Он жил там много, много лет назад.
   — А всё же когда?
   — Не знаю. Это было очень давно.
   — Госпожа Фромм!
   Она встрепенулась, словно стряхивая с себя остатки сна:
   — По-вашему, я не в себе?
   Не зная, что ей ответить, я лишь качнул головой. Извинившись, она смущенно пролепетала:
   — Когда я пыталась поделиться с отцом моими необычными ощущениями, он просил меня «прийти в себя». Он и слышать не хотел «весь этот бред». Для него это была «болезнь» — и точка. С тех пор я стараюсь об этом не говорить. Ну вот, а вам в первый же день всё рассказала! Теперь и вы будете думать так же: ненормальная, да ещё скрывает свою болезнь, чтобы не отказали от места, но… но я же чувствую себя здесь как раз на месте, я здесь необходима!..
   В возбуждении она вскочила. Напрасно пытался я успокоить несчастную женщину. С большим трудом удалось мне заверить госпожу Фромм, что ни в коей мере не считаю её больной и что до тех пор, пока не вернётся из отпуска старая экономка, место, разумеется, остается за ней.
   Наконец она, похоже, успокоилась и благодарно улыбнулась.
   — Вот увидите, я справлюсь. Могу я уже сейчас приступить к работе?
   — Конечно, госпожа Фромм, только сначала опишите мне, пожалуйста, хотя бы приблизительно, как выглядел тот пожилой господин… ну, тот, который жил в окрестностях Ричмонда. Или, может быть, вы знаете его имя?
   Она задумалась, потом на лице её появилось недоуменное выражение:
   — Имя? Нет, не знаю. Мне и в голову никогда не приходило, что у него должно быть какое-то определенное имя. Про себя я называла его «он», и мне этого было достаточно. А вот как он выглядел? Он… он очень похож на вас. Ну ладно, мне надо многое у вас привести в порядок! — И она исчезла за дверью.

 
   Бог с ней, с этой госпожой Фромм, невесть каким ветром занесенной в моё жилище, я не испытываю ни малейшего желания ломать себе голову над её шарадами. Несомненно одно: она подвержена так называемым альтернированным состояниям сознания. Для специалиста её случай не представляет никаких трудностей: истерия пубертатного периода, ничего больше. Фиксированный галлюциноз. Драматизированный бред. Раздвоение личности. Очевидно, в данном случае alter ego проецируется в далёкое прошлое. Ничего особенного во всем этом нет…
   Но Ричмонд? И моё сходство с этим пожилым английским джентльменом?.. Впрочем, подобные феномены тоже известны медицине. Интересно, есть ли на этом свете хоть что-нибудь неизвестное нашей медицине!.. Такие больные если уж находят среди своего окружения кого-нибудь, кто вызывает у них доверие, то буквально прикипают к нему душой. Личность, вызывающая доверие? Выходит, я для неё являюсь такой личностью? Конечно, так оно и есть; не я ли только что ей сказал: «Поможем друг другу взаимно»? Если бы я только знал, что означают эти её слова: «Мне надо многое у вас привести в порядок!» Это что, сомнамбулический бред? Ладно, поживем — увидим, хотя… ей бы сначала с собой разобраться, ведь, очевидно, у неё временами не всё в порядке с головою. И тем не менее внутренний голос предостерегает меня от поспешных выводов; но и ему я не могу слепо доверять, иначе рискую запутаться в себе и потерять своё «я». Мне слишком хорошо известны страшные последствия такой потери. Ради того, чтобы личная судьба обрела высший смысл, можно пожертвовать многим, и «гордый человеческий разум» далеко не самая большая плата, примером тому судьба большинства наших «нормальных» сограждан, увы, начисто лишенная какого-либо смысла, за исключением, естественно, «здравого», но утратить собственное «я» — это катастрофа, полная и окончательная.