Не терпели отлагательства и очередные дела. Полным ходом шла подготовка Пленума по вопросам национальной политики партии. Общество ждало ответов на самые животрепещущие вопросы в этой области, критической переоценки традиционных подходов, чтобы найти ключ к решению острейших межнациональных конфликтов, которые сотрясали страну. На очереди дня -- изменения Конституций союзных республик, проведение выборов народных депутатов республик и местных советов, формирование органов власти и управления на местах. И, конечно же, экономическая реформа, которая все более глохла под воздействием консерватизма и популизма, под ударами политической борьбы, а ситуация в стране продолжала ухудшаться.
   Исходя из всего этого и была выработана позиция приблизить проведение партийного съезда, но провести, как полномасштабный очередной форум, используя его подготовку и проведение для активизации и сплочения прогрессивных перестроечных сил.
   Предполагалось усилить работу по передаче реальной власти Советам и превращению партии из ядра государственной власти в общественно-политическую организацию, освободить партийные органы от вопросов, входящих в компетенцию государственных органов, не позволять соответствующим руководителям прикрываться партийными решениями и уходить от ответственности, не настаивать на замещении одним лицом постов первых секретарей партийных комитетов и председателей советов.
   В головах партийных кадров много ностальгии по прежним временам, когда раздавались команды и указания по всем направлениям общественной жизни всем государственным и общественным организациям, хозяйственным органам, и они безоговорочно исполнялись ими. Все сильнее проявлялось противопоставление центра и мест, звучали обвинения в адрес центра за недостаточность или даже отсутствие ясных и исчерпывающих директив, за критический настрой в средствах массовой информации.
   Надо было продолжать настойчивые усилия, чтобы шаг за шагом преодолевать старые привычки и стереотипы, перемалывать их, переплавлять в горниле новой общественной практики.
   С учетом того, что проблемы перестройки партийных структур и партийной работы оказались в эпицентре событий и общественных дискуссий, было решено провести совещание первых секретарей ЦК республиканских компартий, крайкомов и обкомов партии. Оно состоялось 18 июля.
   Горбачев произнес реформаторский, но хорошо сбалансированный доклад. Что касается выступлений, то наряду с прежними, твердокаменными мотивами, хорошо известными по апрельскому Пленуму и прозвучавшими на сей раз из уст Бобыкина (Свердловск), Масалиева (Киргизия), Месяца (Московская область), заметными оказались и серьезные подвижки в сторону реализма у Назарбаева, Володина (Ростов) и других. Сравнительно спокойным оказалось выступление Лигачева, но зато поразил всех Рыжков. Практически ничего не сказав о деятельности возглавляемого им правительства, о нарастании кризиса в экономике, о планах и намерениях по предотвращению ее развала, он обрушил тяжелую критику на партию и, что уж совсем странно, на Политбюро и Генерального секретаря. Причем, это не было похоже на самокритику, а скорее походило на взгляд со стороны. Долго еще после совещания вспоминали этот демарш Рыжкова (что бы это значило?), много ссылок делалось на его выступление представителями ортодоксальных сил в партии.
   Не вступая в открытую полемику с Рыжковым и другими ораторами, я в своем выступлении говорил о взаимодействии экономических, политических и идеологических факторов, приведших к нынешней сложной ситуации в стране, о неправомерности попыток все свалить на центр, на средства массовой информации, о перестройке идеологической работы. А на заседании Политбюро, обсуждавшем итоги совещания, я поднял вопрос о том, что в критике и оценке деятельности руководства со стороны членов Политбюро должны соблюдаться определенные этические нормы: это следует делать прежде всего в рамках самого Политбюро, для чего, по моему мнению, есть все необходимые условия. И только в том случае, если это не дает результата, апеллировать к более широкой аудитории.
   Никто из коллег эту тему не затронул, хотя в кулуарах она бурно обсуждалась, никто не отреагировал на мое замечание ни в плане поддержки, ни в порядке возражения. Самое удивительное, что даже Лигачев, который не упускал случая "поправлять" главу правительства, на сей раз прошел мимо. Я думаю, в отношениях между ними начались перемены, на почве критического отношения к Горбачеву наметилось определенное сближение. Не "вышел" на эту тему напрямую и Генсек. Ему тут было просто не с руки, да и, вероятно, между ним и Рыжковым состоялось какое-то объяснение.
   В августе во время отпуска (я проводил его в Мухалатке неподалеку от Фороса, где, по-моему, первый год отдыхал Горбачев) по телефону шел регулярный обмен мнениями относительно намеченного на сентябрь обсуждения проблем национальной политики партии на Пленуме ЦК КПСС. Генсек вынашивал план нового существенного обновления Политбюро и Секретариата ЦК, советовался по конкретным лицам, в частности, по партийным руководителям Украины, Москвы, Ленинграда. Тогда же впервые возникли фамилии будущих секретарей ЦК Гиренко, Шенина, Манаенкова и других.
   Я предложил на этот раз привести в действие главный резерв -коллективную отставку Политбюро, чтобы развязать руки Генсеку в формировании нового состава Политбюро. У меня не было сомнений в том, и что его полномочия будут подтверждены, и именно ему будет поручено сформировать новое Политбюро. Можно было бы упразднить Аграрную комиссию и аграрный отдел в ЦК, существование которых наряду с соответствующими подразделениями по социально-экономическим проблемам выглядит анахронизмом. Зато создать комиссию и отдел по межнациональным отношениям.
   Михаил Сергеевич, рассуждая обо всем этом, высказал опасение, что при полном переизбрании Политбюро, за чертой может оказаться Яковлев. Я добавил, что и меня может не миновать подобная участь, и тем не менее такой шаг может оказаться при определенных условиях необходимым и оправданным.
   По поручению Горбачева написал и направил ему записку по вопросам, связанным с досрочным созывом XXVIII съезда КПСС. В ней предлагалось принять на предстоящем Пленуме решение созвать съезд в октябре следующего года, т. е. на 4-5 месяцев раньше уставного срока. В целях развертывания в партии и стране предсъездовской дискуссии заблаговременно опубликовать политическую платформу ЦК КПСС, а по итогам ее обсуждения принять на съезде программный документ, а также новый Устав КПСС. К принятию новой Программы мы еще не готовы, да и не время погружать общество в умозрительные рассуждения о фазах коммунистического общества, о мировом революционном процессе и т. д. Не удастся ограничиться и частичными изменениями действующей программы, которая и без того является "новой редакцией". В этом духе и было в дальнейшем принято постановление на сентябрьском Пленуме.
   Подготовка Пленума -- доклада Горбачева, концептуального документа о национальной политике партии велась в Ново-Огареве по традиционной схеме. Вместе с Горбачевым там были Яковлев, Шахназаров, Фролов, Болдин и я.
   В напряженный, но размеренный ритм работы тех дней вторглась история с перепечаткой в "Правде" статьи итальянской газеты "Репубблика" о пребывании Ельцина в США. Текст статьи в переводе на русский язык попал в Ново-Огарево в одной папке информационных материалов ТАСС 14 сентября. Почитали, посмеялись и после некоторых колебаний пришли к выводу, что эту дешевку перепечатывать в нашей прессе не следует -- она дискредитирует страну. Такая точка зрения была доведена мною до руководства Идеологического отдела. Впоследствии мне доложили, что некоторые газеты, в частности, "Советская Россия" обращались в отдел с предложением опубликовать статью, и им посоветовали воздержаться от такого шага.
   Каково же было мое удивление, когда, раскрыв утром 18 сентября "Правду", обнаружил в ней злополучную статью! Выступая в тот день в АОН, я был буквально засыпан вопросами по этому поводу. Я чувствовал, что моим пояснениям далеко не все верят, и только довод о том, что публикация скандальной статьи --это ошибка, дискредитирующая страну, недопустимый метод полемики, заставил слушателей подзадуматься над случившимся.
   Обо все об этом было сказано и Афанасьеву, а публично на следующий день Горбачев заявил об этом на Пленуме ЦК. Случай этот еще раз показал, что руководство "Правдой" со стороны главного редактора ослаблено и что тут нужны перемены. Впрочем, и сам Афанасьев это видел и ждал, когда вопрос перейдет в практическую плоскость.
   Эпизод с перепечаткой в "Правде" статьи из итальянской газеты был не единственным отзвуком на заокеанское турне Ельцина. Через некоторое время мне позвонил Ненашев и сообщил, что Гостелерадио располагает видеозаписью нашумевшего на Западе выступления Ельцина в США, в котором он предстает в весьма своеобразном виде. Оказывается, это его лекция, прочитанная в Балтиморе. Как быть, ведь об этом факте широко известно зарубежной, а теперь и советской общественности? Мне рассказывали о таких передачах люди, приехавшие только что из Европы и США. Я высказал мнение, что надо обязательно предварительно сообщить о показе самому Ельцину.
   После телефонного разговора Ельцин приехал в Останкино и сам просмотрел запись. Возразить тут было нечего. И единственно, что он попросил, так это показать не только это выступление, но и другие сюжеты о его пребывании в США. Что было и сделано.
   А потом пошли объяснения -- выступал-де Ельцин в утомленном от бессоницы состоянии после того, как наглотался снотворных таблеток, но ведь от снотворных таблеток люди приходят в заторможенное, а не в возбужденное состояние. Затем появилась новая версия насчет эффекта "буратино", что, дескать, запись была сознательно искажена и ей придан карикатурный вид. Последовали официальные опровержения представителей Гостелерадио и разъяснения о технической невозможности такой операции. В общем-то к этой теме не стоило бы возвращаться, но версия об эффекте "буратино" повторена в книге "Исповедь на заданную тему"...
   Пленум ЦК КПСС продолжался два дня 19 и 20 сентября. По докладу Генсека принято краткое постановление и платформа ЦК КПСС "Национальная политика партии в современных условиях". Мне пришлось достаточно много поработать над этим документом и до Пленума и в ходе его, вести работу редакционной комиссии и докладывать Пленуму ее предложения. Могу сказать, что получился грамотный, взвешенный, серьезный документ, но вот здесь, пожалуй, более, чем в каком-либо другом случае правы те, кто критиковал нас за опоздание или точнее -- за неумение работать на опережение. Процессы уже вскоре ушли за пределы тех формул, которые провозглашались в платформе, принятой Пленумом. Последовавшие события, в частности в Прибалтике, подтвердили это, обрекли документ на короткую жизнь.
   Пленум в принципиальном плане высказался за приближение проведения очередного съезда партии. Весьма важными были и новые шаги по обновлению партийного руководства. Освобождены от своих постов в Политбюро и Секретариате Чебриков, Щербицкий, Никонов, Соловьев, Талызин в связи с уходом на пенсию. Новыми членами Политбюро стали Крючков и Маслюков, кандидатами в члены Политбюро Примаков и Пуго, секретарями ЦК Строев, Манаенков, Усманов и Гиренко.
   Вот когда только закончился процесс обновления высшего эшелона партийного руководства. И вместе с тем в отставку по разным причинам стали уходить и некоторые выдвиженцы Горбачева. Произошла смена партийного руководства в Москве, Ленинграде, на Украине.
   Уход Щербицкого был естественным. Я хорошо знал его еще в брежневские годы, общался с ним во время неоднократных поездок в Киев, участия в различного рода политических мероприятиях и конференциях. Владимир Васильевич был самостоятельным человеком, способным отстаивать свои позиции перед любым авторитетом, как это было, например, еще при Хрущеве, за что и поплатился в свое время.
   С Брежневым у него были самые тесные, доверительные отношения, при его поддержке Брежнев решал самые щекотливые вопросы. Помню, как-то Щербицкий пригласил меня лететь из Киева домой на его самолете. Он вместе с несколькими лицами -- председателем Президиума Верховного Совета Ватченко, председателем Совмина Ляшко, секретарями ЦК КПУ Титаренко и Качурой -направлялся на Пленум ЦК. В полете Владимир Васильевич в разговоре со мной (остальные почтительно держались в стороне) вдруг начал критиковать Подгорного, в то время всесильного Председателя Президиума Верховного Совета СССР, говорить о неправильном поведении его родственников на Украине и т. д.
   Я был немало удивлен, но секрет назавтра раскрылся -- на Пленуме был поставлен вопрос об освобождении Подгорного от высших должностей и уходе в отставку. А роль забойщика отводилась секретарю ЦК КПУ Борису Качуре, доверенному лицу Щербицкого...
   Давным-давно отношения с Украиной по партийной линии были довольно своеобразными. В единственной республике -- на Украине -- сохранялось свое Политбюро. На первого секретаря ЦК КПУ с какими-то крупными вопросами "выходил" лишь Генсек. В области Украины из ЦК, особенно минуя Киев, ездить было не принято. Щербицкий все это поддерживал, да его можно понять: Украина -- крупное государство с 50-миллионным населением, огромным экономическим потенциалом. Но при всем этом он был убежденным интернационалистом. Вел последовательную борьбу с "самостийниками".
   Немаловажна и моральная чистоплотность этого человека, его личная скромность. Но возраст брал свое, силы уходили, преследовали болезни и вскоре после ухода на пенсию Владимира Васильевича не стало.
   При проработке вопроса о его преемнике возникали фамилии Бакланова (по национальности он украинец и какое-то время работал, по-моему, в Харькове), Капто, Ревенко, Гуренко, Гиренко. Сам Щербицкий еще раньше готовил себе в преемники Качуру. А в итоге остановились на Ивашко, бывшем в то время вторым секретарем ЦК Компартии Украины. О нем я выскажу свое мнение несколько позднее, в связи с избранием его заместителем Генерального секретаря КПСС.
   О смене московского руководства. Два года пребывания Зайкова на посту первого секретаря московской парторганизации в конце концов обнаружили неудачность такого решения. Лев Николаевич -- разумный человек, крупный специалист по оборонным вопросам, уверенно и свободно себя чувствовал в сфере промышленности, городского хозяйства и административных органов, но испытывал большие трудности, когда дело касалось идеологии, средств массовой информации и культуры, взаимоотношений с интеллигенцией, новыми общественными движениями.
   Он довольно умело вел диалог с одним или несколькими собеседниками, беседу в узком кругу, но выходя на трибуну, терял эти качества, выглядел довольно стандартно мыслящим, лишенным элементарных ораторских данных.
   По прошествии некоторого времени он стал перед Горбачевым ( об этом он мне тоже сказал) поднимать вопрос об уходе из Московского горкома, чтобы сосредоточиться на оборонных вопросах в ЦК КПСС. Начали подыскивать замену, что оказалось делом непростым.
   Нужна была кандидатура из недр Москвы, третья подряд рекомендация из ЦК КПСС немосквича была бы наверняка отвергнута, как просто унизительная для Москвы. В процессе предварительных обсуждений назывались Вольский, Председатель Госстроя Серов, вице-президент АН СССР Лаверов, секретарь горкома Писарев, секретари райкомов Брячихин и Клюев и некоторые другие. А вопрос решился неожиданно просто, когда Горбачев решил обратится за советом и мнением сначала к членам бюро, а затем и Пленума горкома. Подавляющее большинство высказалось за Прокофьева. О других и слышать не хотели.
   Нам казалось, для Москвы это не тот масштаб и не тот уровень, что будет больше тяги к партийной рутине, но не посчитаться со столь единодушным и категоричным мнением москвичей было сочтено невозможным.
   Смена руководства московского горкома, приход Юрия Анатольевича Прокофьева на первых порах внесли определенное оживление в деятельность горкома -- началась более активная работа с другими общественными партиями и движениями, завязался диалог, первый секретарь смело шел на дискуссии. Однако совершенно неожиданно, где-то уже перед самым съездом, я думаю, под влиянием жестокого поражения московской парторганизации на выборах народных депутатов России и Моссовета, в позиции Прокофьева произошел перелом в пользу более догматичных, консервативных позиций, что и проявилось в его выступлениях на съезде и последующих событиях.
   Пожалуй, еще более болезненной оказалась обстановка в Ленинграде. Соловьев не пользовался там авторитетом, его избрание было санкционировано и навязано сверху из ЦК, не обошлось тут без влияния Лигачева. Он мало общался с населением, особенно с творческой интеллигенцией, да и они не тянулись к нему. По своим настроениям был близок к консерваторам и традиционалистам, к тому же на нем постоянно был налет какого-то барства и высокомерия.
   Нового первого секретаря обкома Бориса Вениаминовича Гидаспова я знавал еще в пору его молодости по работе в Технологическом институте имени Ленсовета, и тогда у меня сложилось о нем представление как о современном, эрудированном, прогрессивно мыслящем человеке. Наше знакомство возобновилось на Первом съезде советов, на котором Гидаспов не раз выступал как председатель мандатной комиссии.
   Не припомню, у кого возникла мысль именно его рекомендовать первым секретарем Ленинградской парторганизации, но я ее поддержал. Гидаспов никогда до этого не был на партийной или государственной работе, но входил в бюро обкома как ученый, руководитель крупного научно-производственного объединения. Мне казалось, что он может действовать в духе времени, в русле перестройки, но, очевидно, не хватило сил противостоять общим настроениям в ленинградских партийных кругах, переломить их, выйти на диалог с новыми демократическими движениями. Мне пришлось несколько позднее -- в апреле 1990 года -- выдержать бурный натиск со стороны актива родной парторганизации, обвинявшего во всем центр и категорически возражавшего против рыночной реформы и т. д. Думаю, не случайно (хотя мне об этом, как ленинградцу, писать не так просто), именно в Ленинграде появились и Нина Андреева, и так называемый "инициативный съезд РКП". Гидаспов в конечном счете попал под влияние этих настроений, занял жесткую позицию партийного фундаментализма, которая приносила одно поражение за другим.
   Положа руку на сердце, не могу не признать, что кадровые перемены на Украине, в Москве и Ленинграде складывались скорее под давление конкретных обстоятельству не как результат далеко идущей линии с учетом стратегических задач перестройки. В принципе нужны были руководители иной формации и по пониманию проблем, и по стилю мышления и практических действий, но таких не оказалось под руками, а на решительный выход за рамки сложившейся номенклатуры нам просто не хватило духу.
   Генсек в разговоре со мной вернулся к теме организации работы Секретариата, распределения обязанностей между секретарями. Договорились о том, что два секретаря из числа вновь избранных на Пленуме при сохранении кураторства со стороны соответствующих членов Политбюро будут заниматься координацией партийной работы в РСФСР, Гиренко -- проблемами межнациональных отношений.
   Речь шла о возобновлении регулярных заседаний Секретариата. Я предложил, чтобы его вели по поручению Генсека члены Политбюро в зависимости от выносимых на обсуждение вопросов. Чувствовалось, что с таким вариантом Генсек не очень согласен, но другого пока просто не существовало. Все эти вопросы были затем оговорены на ближайшем заседании Политбюро. Секретариат начал время от времени собираться и, главным образом, по вопросам организационно-партийной и идеологической работы и потому под моим председательством. Лигачев, и особенно Яковлев, как я и ожидал, отнеслись к этому довольно кисло, старались уклониться от заседаний, с остальными секретарями таких проблем не возникало.
   В начале ноября на заседании Политбюро Горбачев поставил вопрос о форсировании подготовки XXVIII съезда партии с тем, чтобы уже в январе опубликовать проект предсъездовской платформы. Имелось в виду, что это может усилить позиции партии на выборах в республиканские и местные советы. К этому времени созрело предложение и о еще большем приближении партийного съезда, проведении его в мае -- июне следующего года. Платформа КПСС или "Демократическая платформа"?
   Еще в декабре мною по поручению Горбачева была начата подготовка материалов к предсъездовской партийной платформе. Даны поручению ИМЛу (Смирнову), АОН (Яновскому), ИОН (Красину). Приглашал я также на персональной основе неординарно мыслящих людей, в том числе -- Лена Карпинского и Евгения Амбарцумова, просил их поразмышлять над концепцией предсъездовской платформы и получил от них интересные соображения. Был разговор на эту тему и с моим соседом по съезду народных депутатов и однофамильцем Роем Медведевым, но он сказал, что больше склонен к историческому жанру. Уже в канун нового года первый 80-страничный вариант был направлен Горбачеву.
   В начале января Генсек собрал традиционную команду в Ново-Огарево. Тут выявились большие расхождения. Представленный материал по существу не обсуждался, было ясно, что он не очень-то воспринимается коллегами. Состоялся общий обмен мнениями о характере будущей платформы к съезду, смысла и тональности документа. Мое понимание его как обозначения последнего рубежа, с которого отступать уже нельзя ("просто некуда"), а потому документа максимально острого, откровенного и самокритичного, встретило возражения, прежде всего со стороны Яковлева: не надо, дескать, впадать в панику, говорить об отступлении, ведь мы, наоборот, наступаем и т.д. Это было началом разногласий с Яковлевым, которые затем стали проявляться все больше и больше.
   Мое участие в дальнейшей работе над проектом платформы было ограниченным из-за поездки в Литву и занятости другими делами, да я и сам не стремился его активизировать, чувствуя иные подходы со стороны коллег. Сведение материала и финишную доработку вели Яковлев и Шахназаров.
   Проект платформы нравился мне все меньше -- обтекаемость, литературщина, увлечение красивым словом в ущерб содержательности. Возник острый спор по структуре собственно программного раздела. Мне казалось, начинать его надо с того, что всего больше значит для людей -- с социально-экономических проблем, включая самые неотложные. Яковлев и другие -- чтобы начать с политических свобод. В итоге Генсек остановился на компромиссном варианте, предложенном Болдиным, и обратился ко мне, чтобы я его реализовал. Но я отказался, сославшись на то, что это противоречит моему пониманию. Наступили тягостные минуты, чего до сих пор никогда не бывало в нашей коллективной работе. Материал по экономической реформе я все же свел и к вечеру отдал Болдину.
   В начале февраля состоялось обсуждение проекта Платформы на Пленуме ЦК КПСС. Он был созван в расширенном составе с участием руководителей республик, краев и областей, не входящих в состав ЦК, группы первых секретарей горкомов и райкомов партии, секретарей парткомов крупных первичных партийных организаций, руководителей министерств, центральных ведомств, творческих союзов и организаций, средств массовой информации, ученых, военных, группы шахтеров из некоторых угольных бассейнов. Обсуждение вылилось в широкую общеполитическую дискуссию, отразившую весь спектр позиций, взглядов в партии, начиная с радикально-деструктивных и кончая консервативно-фундаменталистскими.
   Как и на предыдущих Пленумах, во многих выступлениях звучали мотивы неприятия перестроечных процессов, хотя на словах все заверяли в приверженности им. Характерным в этом отношении было выступление Бровикова, посла в Польше, а до этого длительное время работавшего в отделе организационно-партийной работы ЦК КПСС и вторым секретарем ЦК Компартии Белоруссии. Я хорошо знал его по работе в ЦК КПСС и в Польше. Это был способный, остро мыслящий человек, но насквозь пронизанный аппаратной "орготдельской" психологией брежневских времен. На его настрой, суровый и мрачный, по-видимому, повлияли также состояние здоровья после тяжелого заболевания и серьезные неприятности в семье. Но, конечно же, не это было главное. Аплодисменты, сопровождавшие выступление, красноречиво свидетельствовали о наличии в составе ЦК мощных сил, противостоящих Горбачеву.
   Свои "десять требований" выдвинул Ельцин. Некоторые из них были вполне реальными (об отмене статьи 6-ой Конституции, о прямых выборах делегатов съезда), другие дискуссионными (отказ от принципа демократического централизма, признание самостоятельности фракций), третьи -- просто утопичны (ликвидация аппарата, подчинение партийных средств массовой информации только съезду или партийной конференции). Ельцин оказался единственным воздержавшимся при одобрении проекта Платформы. Мотив -- не учтены его десять предложений, хотя, по признанию Ельцина, документ и заключает в себе некоторые новые и прогрессивные позиции.
   Несмотря на острые противоречия, все же возобладал конструктивный подход. Тон был задан докладом Генерального секретаря, который поддержали большинство ораторов. На сей раз выступили члены Политбюро, и это произошло не по предварительной договоренности, а потому, что всем было ясно значение данной дискуссии. У каждого из нас имелись свои оценки ситуации, разное отношение к обсуждавшемуся проекту, чем-то он каждого не удовлетворял, но надо было поддержать его в принципе, ибо от этого зависела судьба партии, идущей навстречу своему съезду.