В годы перестройки она получила доминирующее значение. Решительная критика старых порядков, административно-командной системы, проявлений унитаризма, исходивших от Москвы, привели к тому, что центростремительные, интеграционные процессы оказались оттесненными на какой-то период на второй план. И напротив, в бурных формах стало проявляться действие центробежных сил.
   Августовский путч взвинтил эти силы. Республики еще острее почувствовали, что от Москвы нельзя ждать ничего хорошего ни политически, ни экономически, а угроза для их национальных устремлений вполне реальная. Ссылки на первоначальные заявления некоторых республиканских руководителей, не содержавшие решительного осуждения переворота в Москве, неосновательны. Отмежевание от Москвы, причем в резких формах, в этом случае было совершенно неизбежно, и оно было чревато серьезнейшими осложнениями и конфликтами.
   Но и подавление путча, сопутствующие ему действия российского руководства, не способствовали стабилизации отношений внутри Союза. Республики почувствовали опасность с другой стороны -- от тех, кто встал на пути путча, но затем сам оказался во главе власти и приступил к разрушению союзных структур. К этому со стороны сепаратистских сил сложилось двойственное отношение: во-первых, заинтересованность в ослаблении и разрушении центра, открывавшую благоприятные возможности для выхода из Союза, и во-вторых, крайняя обеспокоенность действиями российских руководителей по овладению союзной собственностью, союзными управленческими структурами. Масла в огонь подлили и непродуманные заявления о возможности изменения границ между республиками.
   В этих условиях Украина уже 23 августа сделала свое известное заявление о независимости, которое положило начало серии заявлений о независимости и со стороны других республик. Украина объявила о проведении 1 декабря референдума о независимости. Ясно, о чем шла речь. Начался период лавирования украинского руководства, фактического отхода его от договорного процесса, постепенного ограничения участия в работе союзных структур.
   Я не думаю, что в этой эскалации распада Союза следует винить лишь одну какую-то республику. Но, конечно же, очень многое определялось политической линией и конкретными шагами Российской Федерации и Украины. Я считал и считаю, что у руководителей этих республик не хватило адекватного обстановке понимания необходимости сохранения Союза, своей ответственности за судьбы страны, многонационального государства, складывавшегося веками и не по чьей-либо субъективной воле, а в силу реальных условий и объективных потребностей.
   Эти руководители не новички в политике. Трудно предположить, что они не ведают, что творят. Вольно или невольно рождается подозрение, не принесены ли интересы союзного государства в жертву политическим устремлениям этих лидеров, укреплению их власти. Очень не хотелось бы думать, что это так Но факты, логика событий -- очень упрямая вещь: чем другим, если не стремлением к укреплению своей политической власти, объяснить действия российского руководства по подчинению союзных структур властям Российской Федерации даже после того, как путч провалился и было совершенно очевидно, что союзные структуры не представляют никакой опасности.
   Компромиссные решения Съезда народных депутатов в начале сентября приостановили этот процесс, на каком-то уровне зафиксировали резкое снижение компетенции союзного руководства и соответствующее расширение прав республик, но этот компромисс, по-видимому, расценивался как временный, промежуточный рубеж в демонтаже Союза. На нем дело не остановилось. Разрыв союзных связей, правда, в иных формах, продолжался.
   Линия российского руководства и в дальнейшем была по меньшей мере очень противоречивой. Подтверждая необходимость подготовки и заключения Договора о союзе суверенных республик и экономических соглашений между ними, в то же время в практическом продвижении по этому пути, мягко говоря, не проявлялось никакого энтузиазма, никакой заинтересованности в быстрейшем достижении реальных результатов. Напротив, выдвигались всевозможные проблемы, ставились условия, различного рода большие и малые препятствия, чинились всевозможные помехи для деятельности союзных структур.
   По-видимому, в течение определенного времени у российского руководства шел поиск и не было четко выраженной линии. Но вот с начала октября она стала "прорезаться" в виде курса на полную экономическую независимость Российской Федерации при сохранении на какой-то период неких переходных союзных структур. При этом была публично высказана претензия на роль Российской Федерации как правопреемницы Союза. Думается, что оговорка о сохранении на какой-то период политического союза была чисто тактической, не меняющей основной сути курса -- на роспуск Союза.
   В практической работе и на заседаниях Госсовета шло своеобразное перетягивание канатов, тактическое маневрирование. Тон в этом смысле задавали россияне и украинцы, а на них, естественно, посматривали и другие.
   Так, на заседании Госсовета 11 октября Кравчук, не без сочувственной поддержки некоторых других членов Госсовета, предложил ограничиться обсуждением первых двух вопросов -- об экономическом соглашении и продовольственном обеспечении, а по остальным ( в том числе по работе над союзным договором) ограничиться информацией.
   "Секрет" позиции Кравчука обнаружился, когда вопреки его предложению все же начался обмен мнениями по вопросу о работе над Договором о союзе суверенных государств. Кравчук заявил, что Украина не намерена участвовать в этой работе, сославшись на соответствующее решение Верховного Совета республики. Увещевания Кравчука, естественно, не помогли делу, тогда Горбачев внес предложение обратиться от Госсовета к Верховному Совету Украины и народу этой республики, четко сказать, что процесс создания нового Союза немыслим без участия Украины, призвать украинский парламент изменить свое решение, принятое в сложной послепутчевской обстановке 23 августа.
   О ходе работы над Договором об экономическом сообществе на Госсовете доложил Явлинский.
   В сложившейся ситуации работа над договором об экономическом союзе приобрела особое, можно сказать, решающее значение. Он мог поставить преграду или во всяком случае ограничить процесс дезинтеграции экономики, разрушения народнохозяйственных связей и тем самым устранить одну из главных причин острой фазы экономического кризиса, создать лучшие условия для перехода к рынку. Безусловно, это способствовало бы нормализации и политических отношений между республиками через заключение нового Союзного договора. Проект экономического договора был подготовлен Явлинским в кратчайшие сроки и уже в начале сентября представлен Горбачеву. В нем были, с моей точки зрения, определенные слабости -- недостаточная проработка проблем рублевой зоны, рынка труда и социальных гарантий и другие, но основной вопрос -- о едином экономическом пространстве выглядел сильнее, чем в программе "500 дней". Имелось в виду, что договор будет дополнен пакетом соглашений по конкретным вопросам.
   Дальнейшая работа над Договором уже на многосторонней основе протекала очень трудно. Противоречивую позицию занимали некоторые республики и прежде всего Российская Федерация. Ее представители вроде бы и участвовали в процессе работы над основным текстом Договора и над приложениями к нему, но вместе с тем постоянно резервировали свои позиции. Все ждали, что же скажет Ельцин на Госсовете по этому поводу.
   Борис Николаевич высказался в поддержку Договора, даже за "быстрейшее его подписание", но в качестве условия выдвинул подготовку серии соглашений по конкретным вопросам -- оговорка, сводящая на нет положительное решение, ведь таких соглашений около 30 и тут впереди была еще трудная работа.
   Члены Госсовета основательно "насели" на российского президента, в результате была принята формулировка, предложенная Горбачевым, -- подписать Соглашение в ближайшие дни, а ратификацию провести позднее, когда будут подготовлены хотя бы основные соглашения по конкретным вопросам.
   Проект Договора теперь уже об "экономическом сообществе" 15 октября был подписан главами правительств в Алма-Ате. От Российской Федерации свою подпись поставил заместитель Премьер-министра Сабуров, но правительство Российской Федерации сразу же дезавуировало эту подпись. Сабуров подал в отставку, и только Ельцин вроде бы разрешил этот конфликт, не приняв отставку Сабурова и высказавшись еще раз за подписание соглашения.
   Но все это было маневрирование перед решающим шагом -- обнародованием программы, экономическая часть которой была подготовлена новыми людьми, Гайдаром и его командой.
   Ожерельев, помощник Горбачева по экономике, и я знали, что такая работа идет. Гайдар был нам хорошо известен.
   В течение последних лет он "варился" в экономической, журналистской кухне. Хорошо образован, современен, прошел школу экономического факультета МГУ. На научном поприще сотрудничал с Шаталиным, а в последние годы -- с Аганбегяном. Участвовал во многих ситуационных анализах и мозговых атаках и у нас в аппарате Президента. Привлекался к подготовке материалов для Горбачева, последний раз в начале сентября после путча.
   Наконец, Ельцин выступил со своим программным заявлением. Это было 28 октября. Оно было составлено в довольно общих выражениях и не позволяло составить сколько-нибудь четкое представление о конкретных шагах. Было ясно одно -- намерение совершить решительный прорыв в рынок, независимо от степени согласованности экономической политики с другими республиками. Ознакомление с первыми указами и постановлениями показало, что планы российской администрации носят гораздо более резкий характер, создают серьезную угрозу гиперинфляции и экономической войны между республиками.
   Не хочу сказать, что и среди советников Горбачева было какое-то единодушие. Наоборот, разброс мнений оказался довольно широким -- от крайне негативных оценок Явлинского до умеренных позиций Ожерельева. Ничего удивительного в этом нет. Даже в ближайшем окружении президента РСФСР были несогласные, например, Руцкой.
   После обмена мнениями с Абалкиным, Мартыновым, Яременко Горбачеву была представлена обстоятельная аналитическая записка о Российской экономической программе. В ней содержалась констатация того, что пакет российских указов находится в русле общей линии реформ, большинство из предлагаемых мер уже предлагалось ранее и фигурировало в предыдущих программах.
   Вместе с тем, подчеркивалось, что эта программа во многом носит шоковый характер, имеет ряд серьезных изъянов. Реформу предлагается начать во многом спонтанно, без подготовительных мер -- прямо с либерализации цен, при отсутствии конкурентной среды, без проведения оздоровительных мероприятий в области бюджетной, налоговой и банковской политики. Это очень опасно.
   Упускается из вида важнейшая задача -- стимулирование предпринимательства и производства товаров, особенно предметов потребления.
   Российская реформа не увязана по содержанию и не синхронизирована во времени с мерами по переходу к рынку в других республиках. Допускаются элементы прямого диктата по отношению к ним. Начинать столь глубокую и решительную рыночную реформу, контролируя лишь немногим больше половины денежной массы, бюджетных и кредитных ресурсов в рублевой зоне, значит обрекать ее на неопределенность и неуправляемость, породить необузданную межреспубликанскую гонку цен и доходов, подстегнуть до гигантских размеров инфляцию.
   И тем не менее в записке Горбачеву не предлагалось отмежеваться от ельцинской программы, отвергнуть ее в принципе, что советовали ему некоторые горячие головы. Это было бы ошибкой. Ведь программа получила поддержку на российском съезде да и в самом обществе. Напротив, в принципе, с точки зрения основного смысла ее надо поддержать, но при этом отмежеваться от тактики и методов проведения. И опять-таки не для того, чтобы задержать реформу, а для того, чтобы внести необходимые коррективы и обеспечить ее быстрейшее осуществление при минимальных социальных издержках.
   К тому времени единственной союзной структурой, которая еще продолжала действовать и была способна оказывать влияние на ход дел, был Госсовет.
   Правда, еще в конце октября была предпринята попытка возобновить работу Верховного Совета СССР в новом составе, но он даже не смог конституировать себя в этом качестве. Не была представлена Украина, естественно, Прибалтика и Грузия, а ряд республик прислал лишь своих наблюдателей. Состав Верховного Совета и от других республик обновился кардинально, был сильно разбавлен российскими и другими республиканскими депутатами. Нишанов и Лаптев ушли со своих постов. Работа Верховного Совета в результате всего этого была практически парализована. Это было нечто вроде собрания некоторой группы депутатов. Межреспубликанский экономический (МЭК) комитет так и не был сформирован.
   4 ноября на Госсовете Горбачев сделал развернутое выступление о текущем моменте, в котором остро поставил вопрос -- куда же мы идем и не растрачиваем ли политический капитал, полученный в результате разгрома путча. Имелось в виду обменяться мнениями в связи с программным выступлением Ельцина 28 октября.
   Российский президент отвел приглашение к дискуссии, предложил "идти по повестке". К нему прислушались, но при обсуждении основного вопроса -- об экономических соглашениях и структуре МЭКа -- каждый все-таки высказался по волнующим его вопросам. Оказалось, что всех задело за живое одностороннее решение российского руководства о размораживании цен. Звучали с трудом скрываемое недовольство этим решением и настоятельное требование согласовать изменения в ценовой политике.
   Бурно проходило заключительное обсуждение Союзного договора на заседании Госсовета 14 ноября. Поздно вечером в разговоре по телефону Горбачев рассказал мне, что по, казалось бы, согласованному вопросу о характере Союза вновь мнения разошлись. Большинство членов Совета высказалось за то, чтобы считать новый Союз лишь союзом государств, но не союзным государством. Он, Горбачев, заявил, что, если формула союзного государства будет отвергнута, то все остальное без него. "Это будет большая беда, и я в этом не участвую. Готов хоть сейчас оставить вас для продолжения обсуждения вопроса в моем отсутствии". Был объявлен перерыв, во время которого состоялся разговор с Ельциным. В итоге после продолжительной дискуссии "вырулили" на формулу Союза, как "демократического, конфедеративного государства".
   25 ноября было созвано заседание Госсовета для парафирования Союзного Договора. Уже в середине дня стала поступать тревожная информация о серьезных затруднениях. Камнем преткновения опять явился вопрос о характере Союза -- является ли он государством или нет? Парафирования не получилось, но Горбачев, казалось, и тут нашел выход -- Государственный Совет не парафирует договор, но одобряет его проект для публикации и обсуждения на Верховных Советах Союза и республик. Конечно, такое обсуждение в ряде республик имело весьма сомнительные перспективы, но ничего другого, по-видимому, не оставалось.
   Это заседание Госсовета оказалось последним. По всему было видно, что не только Украина, но и Российская Федерация отворачиваются от Договора о союзе. Не помогло и обсуждение этих вопросов в Политическом Консультативном Совете, заявления некоторых авторитетных деятелей, в том числе, и Собчака, о необходимости предотвратить распад Союза, эмоциональное обращение Президента к парламентариям страны 3 декабря с серьезнейшим призывом выступить против разрушения союзной государственности.
   Во всем чувствовалось, что назревают новые шаги, направленные против Союза, в результате которых могут наступить обвал, необратимые перемены. Отставка Президента
   Толчком для развязки послужил референдум на Украине. Даже Крым, юг и восток Украины проголосовали в пользу независимости, не говоря о Киеве и тем более о западных областях республики.
   И до референдума и после обнародования его итогов немало говорили о том, что голосующие были поставлены в щекотливое положение -- надо было ответить на вопрос: ты за или против уже принятого Верховным Советом республики акта о независимости. Может быть, это действительно повлияло на мнение какой-то части граждан, занимавшей неопределенные или колеблющиеся позиции. Но все же этим объяснять итоги референдума было бы неправильно.
   Я думаю, и национальный момент не имел здесь самодовлеющего значения. Ведь и значительное число русских высказалось в пользу независимости республики. По-моему, главное в том, что в глазах населения Украины сильно упал авторитет Москвы, России, Центра. Просто не хотят "ходить под Москвой" с ее неразберихой, экономической нестабильностью и материальной необеспеченностью, угрозой диктатуры. На Украине до этого времени было больше порядка и относительного благополучия. Следует иметь в виду, что настроения отчуждения от Москвы, регионального сепаратизма оживились по всей стране, даже в русских районах Российской Федерации. А тут они переплелись и с национальными моментами.
   Как теперь поведет себя украинское руководство, какую линию займет Кравчук? Ведь интерпретация итогов референдума в принципе возможна и в ту, и в другую сторону, некоторые из республик, объявивших ранее о независимости, отнюдь не хотят выходить из Союза. Как будет с Украиной?
   Многое здесь зависело от российского руководства. Характерно, что Ельцин практически сразу, после получения итогов референдума, признал независимость Украины, выступил за установление с ней дипломатических отношений и тем самым не оставил никаких сомнений относительно позиции российского руководства. За этим, естественно, последовало признание независимости Украины и со стороны других республик Союза. Началась полоса международно-правового признания Украины и странами мира.
   Горбачев пытался воздействовать на ход событий. Еще до референдума он решительно отреагировал на заявление Буша, которое могло оказать давление на избирателей. Заявил о том, что положительный ответ на вопрос референдума сам по себе не означает выхода Украины из Союза. 3 декабря выступил с эмоциональным обращением к парламентариям страны, призвал их со всей ответственностью отнестись к обсуждению Договора о Союзе Суверенных Государств, предостерег от разрушения государственности. 4 декабря все-таки собравшиеся палаты Верховного Совета СССР даже одобрили проект Договора о Союзе Суверенных Государств. Но все это были уже последние, можно сказать, отчаянные усилия. Союз поставлен на грань распада, а вместе с ним рушится и последний рубеж, который защищал его Президент.
   2 декабря зашел к Яковлеву в кабинет поздравить его с днем рождения. Появился и Примаков. Естественно, разговор шел о событиях в стране, особенно в связи с референдумом на Украине. Высказывалось недоумение некоторыми действиями российского президента в отношении Союза, методов проведения рыночной реформы. Непонятно, зачем он отталкивает от себя известных политических деятелей реформаторского, демократического толка, не считается с их мнением и вместе с тем допускает доходящий до неприличия "раздрай" в верхнем эшелоне российского руководства. Руцкой, будучи на Алтае, раскритиковал российское правительство, "мальчиков в розовых штанишках", но его тут же "понесла" демократическая печать. Кому нужна напряженность в отношениях правительства и президента с парламентом? Тут же я впервые услышал формулу "бурбулизации России".
   В общем, настроение довольно тяжелое. Признание, что (разгром путча демократическими силами дал не тот результат, на который можно было бы надеяться. По мнению Яковлева, если бы защитники Белого дома в августе знали, чем все это обернется, они бы еще подумали, нужно ли было идти на баррикады.
   В одном из разговоров, состоявшихся в эти дни с Горбачевым, я сказал ему:
   -- Михаил Сергеевич, рушится последняя "союзная" позиция, которую Вы защищаете, как президент. Надо уловить момент, когда придется принимать решение, чтобы уйти самому, сохранив свое лицо.
   -- Да, это так, но буду отстаивать сохранение Союза до конца, опираясь на те общественные силы, которые выступают против разрушения союзной и российской государственности, отбросив идеологические различия во имя одного -- спасения государства.
   Горбачев попросил меня еще раз вернуться к аргументации о необходимости и важности Союза, пагубности его возможного распада для перспектив экономического развития. 8 декабря, в воскресенье, он позвонил мне на дачу в Успенское и сказал, что материал ему нужен сегодня для подготовки заседания Госсовета, назначенного на 9 декабря, на котором он предполагал вновь вернуться к проблеме подписания Договора о Союзе Суверенных Государств. За несколько часов такой материал был сделан и направлен в приемную, там его перепечатали и отправили Президенту.
   Утром позвонил Президенту в машину (это был наиболее удобный "выход" на Горбачева для оперативных переговоров по каким-то вопросам) и спросил, не нужно ли дополнительно что-то подготовить к заседанию Госсовета. Михаил Сергеевич ответил, что теперь уже нужны не аргументы, а нечто другое.
   Смысл его слов я понял, когда развернул газеты и увидел "беловежские" документы, подписанные главами РСФСР, Украины и Беларуси. Они в корне меняли дело, создавали совершенно новую обстановку, по сути дела, узаконивали развал Союза.
   Этот шаг, хотя в принципе и не был неожиданным, являлся новым потрясением для страны, да и для всего мирового сообщества. Беловежское соглашение трех руководителей -- логическое завершение линии на разрушение Союза, проводимой определенными общественно-политическими силами, того контрпереворота, который, по сути дела, начался в стране в ходе подавления августовского путча, на время приобрел подспудные, скрытые формы, а теперь снова вышел наружу и одержал верх, несмотря на все усилия со стороны Президента остановить его.
   Что касается декларации об образовании Содружества Независимых Государств (СНГ), то для одних это должно было служить успокоительным средством (не все уничтожается), для других некоей переходной формой, для третьих -- просто прикрытием истинных целей.
   Соглашение трех руководителей своим острием направлено против Центра. Собственно, его основной смысл и сводится к ликвидации союзных структур. Ведь в том, что касается экономических отношений между республиками, оно воспроизводит многие положения проектов политического и экономического договоров, но решительно отрицается необходимость Центра. Правда, говорится о создании неких координирующих органов с пребыванием в Минске, но никто всерьез этой оговорки не воспринял, она стала предметом шуток
   Вот один штрих. Несколько дней спустя я принимал своего частого собеседника последнего времени -- посла Республики Корея г-на Ро Мен Кона. Информируя меня о ходе решения вопроса со зданием для Южнокорейского посольства, в котором я ему чем-то помогал, посол, хитро улыбнувшись, спросил: "Может, теперь надо обзаводиться таким зданием в Минске?"
   Особый вопрос о законности принятых решений. Как могли руководители трех республик из пятнадцати, входящих в Союз, не имея на то полномочий высших органов власти своих республик, собраться и решить вопрос о существовании СССР? Можно было бы еще понять, если бы они выступили с предложением другим республикам рассмотреть этот вопрос. Но принималось не предложение, а решение, лишь открытое для присоединения других республик и государств.
   Никакого заседания Госсовета, естественно, не состоялось. Горбачев встретился с Ельциным и Назарбаевым, а затем с Муталибовым, Набиевым и еще с кем-то. Что касается Кравчука и Шушкевича, то они вообще в Москву не приехали.
   Вечером было опубликовано заявление Президента. Оно было выдержано в принципиальном, но не конфронтационном духе. Отмечены даже некоторые позитивные моменты беловежских решений: участие Украины, признание необходимости сохранения единого экономического пространства. И вместе с тем в Заявлении со всей определенностью подчеркивается, что вопрос о судьбе Союза должен решаться только конституционным путем с участием всех суверенных государств и с учетом воли их народов. Необходимо, чтобы все Верховные Советы республик и Верховный Совет СССР обсудили этот документ вместе с проектом Договора о Союзе Суверенных Государств. А с учетом того, что формула государственности входит в компетенцию Съезда народных депутатов СССР, выдвинуто предложение для этой цели созвать съезд. К сожалению, эти предложения, отвечающие конституционным нормам, были проигнорированы.
   Беловежские соглашения были буквально на следующий день, что называется сходу, практически без обсуждения ратифицированы парламентом Украины, еще через день -- Беларуси, а 12 декабря и Верховным Советом Российской Федерации. Последовали и другие лихорадочные шаги. Кравчук объявил себя Верховным Главнокомандующим вооруженных сил республики с подчинением себе трех военных округов на территории республики и Черноморского флота с оставлением в центральном подчинении лишь стратегических сил. Спрашивается, а разве Черноморский флот -- не стратегическая сила? На встрече Ельцина с Бейкером в присутствии Шапошникова и Баранни-кова в открытую обсуждался вопрос о верховном главнокомандовании без Президента СССР.