- Так не будет милости? - сумрачно спросил Смолокуров.
   - Что за милости?.. Помилуйте, Марко Данилыч! - сказал Веденеев.
   - В таком разе просим прощенья, - сказал Смолокуров и поспешно ушел.
   Ругает мысленно Марко Данилыч Веденеева за его несговорчивость, злобится на Орошина, что того и гляди выхватит он у него из рук выгодное дело, такое, какого на Гребновской никогда еще не бывало, а пуще всего свирепеет на Седова, на Сусалина и других рыбников, что не дали ему столько денег, на сколько подписались. Не правит и себя Марко Данилыч, досадует и на себя, сам с собой рассуждая. "Как это я обмишурился?.. На такое условие согласился. Заживо гроб себе сколотил... отдал себя своей волей недругам... Конечно - не уганешь (Вместо "угадаешь". ), где упадешь, где потонешь, на всяк час ума не напасешься, а все-таки обидно... Молокососы, слетышки старого воробья объехали!.. Видно, стар становлюсь... Одурел годами - пустобородые мальчишки травленого волка загнали в тенёта".
   А тут как нарочно Седов. Пищит Иван Ермолаич на всю Гребновскую, обманщиком, мошенником Марка Данилыча обзывает.
   - Чужой товар облыжно за свой выдавать!.. Обманом денежки вытягивать из нас!.. Вот твой приказ! - смеются только над ним. Бери его, а деньги назад подавай, не то в полицию.
   Сусалин тоже подходит, ругается, в драку лезет даже. И другие рыбники сбираются и все с яростью кидаются на Марка Данилыча. Один Белянкин стоит одаль. Сам ни слова, а слезы дрожат на ресницах: "Пропали кровные, годами нажитые денежки!" Такую горькую думу он думает.
   Закричал во всю мочь Марко Данилыч на рыбников:
   - Эй вы, остолопы!.. Черти этакие!.. Дичь необразованная!.. Чего попусту горла-то дерете? Слушай, что хочу говорить!
   Полюбились ли, не полюбились ли рыбникам такие речи Марка Данилыча, их надо спросить, но своего он добился. Без ругани, без крика, без шума выслушали его рыбники. А сказал он им вот что:
   - Глядите: вот расписка в моих ста тысячах, что внес третьего дня. Вот расписка в семьдесят пять тысяч рублей, что с вас собрал. Двадцати пяти тысяч не хватает, а завтра в полдень надо их уплатить. Есть у меня довольно векселей - смотрите - люди верные: Водопьянов, Столбов, Сумбатов, а Веденеев за грош их не принимает. А ежели завтра к полудням останных двадцати пяти тысяч ему не уплачу - все пиши пропало. Орошин перебьет - он им сполна триста тысяч на стол кладет...
   И ежель мы завтра всех денег не внесем - убыток всем... Орошин рыбным делом завладает и каждого из нас под свой ноготь подогнет... То-то будет издеваться над вами!.. То- то заважничает!.. Да и покупатели и сторонние люди вдоволь над вами насмеются!.. Хотите того?.. Аль неохотп сраму принимать?
   Крики осиплых голосов, вопли, гам, даже дикие завыванья раздались по Гребновской. Ругательства, проклятья, угрозы, стоны и оханья с каждой минутой усиливались...
   - Да что ж вы, ровно псы, воете только да лаетесь? Путного слова, видно, от вас не дождаться? - в источный голос закричал Марко Данилыч и покрыл все голоса. Хотите барышей, так нечего галдеть, - двадцать пять тысяч где хотите добывайте, а если вам барыши нипочем, в таком разе орите, ругайтесь, покамест печенка не лопнула... А если жалко заведенного дела, ежель неохота верных барышей смердящему псу Орошину под хвост метать - так нечего тут галдеть...
   Хоть из земли копайте, а завтра к полудню двадцать пять тысяч чтоб были у меня в руках... Вот вам векселя на Водопьянова, на Столбова, на Сумбатова... Давайте за них чистоганом, а я на вас векселя переведу... Чого еще вам?.. Тут главное дело, чтоб треклятого Орошина одурачить... Не то он, пес треклятый, и барыши-то один заграбастает и всем делом на Гребновской завладеет, а вдобавок надо всеми над вами насмеется: "Было, дескать, у собачонок мясцо во рту, да проглотить щенкам не довелось". А щенки-то кто? Вы, вы, гребновские рыбники.
   Примолкли рыбники - кто чешет в затылке, кто бороду гладит. Будто и не бывало в них ни ярости, ни злобы на Марка Данилыча. Тузы молчали, призадумавшись, но из мелкой сошки иные еще покрикивали.
   - Отчего ж нам по твоим распискам не выдают товару?
   - Так поди вот с ними толкуй! - кротким обиженным голосом, вздохнув даже от глубины души, отвечал Марко Данилыч. - Тогда, говорит Веденеев, будешь хозяином в караване, когда все до копейки заплатишь.
   - С чего ж они, бесовы угодники, взбеленились? Сроду на Гребновской так не водилось, - кричала мелкая сошка, кроме Белянкина. Тот молча столбом стоял.
   - Поди вот с ним!.. - говорил Марко Данилыч. Сколько ни упрашивал, сколько ни уговаривал, - все одно что к стене горох. Сам не знаю, как теперь быть. Ежель сегодня двадцати пяти тысяч не добудем - все пойдет прахом, а Орошин цены какие захочет, такие и уставит, потому будет он тогда сила, и мы все с первого до последнего в ножки ему тогда кланяйся, милости у него проси. Захочет миловать - помилует, не захочет - хоть в гроб ложись.
   Призадумалась и мелкая сошка. Стали рыбники советоваться.
   - Что же нам делать теперь? - пропищал, наконец, Седов Марку Данилычу.
   - Двадцать пять тысяч добыть! Вот что надо делать! - сказал Марко Данилыч. - Берите мои векселя на Водопьянова, на Столбова, на Сумбатова. Останные пять тысяч сбирайте, как знаете... Что?.. И на пять-то тысяч силенки не хватит?.. А еще торговцы гребновские!.. Мочалка вы поганая, а не торговцы - вот что!.. На Гребновской у всех миллиона на три рыбных товаров стоит, а плевых пяти тысяч достать не могут!.. Эх, вы!.. Не рыбой бы вам торговать, а лапти плести - да и на тот промысел вряд ли сгодитесь! Была бы поближе Москва, я бы и слова не молвил, там в ломбарде у меня много побольше трехсот тысяч лежит... Да как их к завтраму доспеешь? А Веденеев ни векселями, ни билетами не берет.
   Толковали, толковали рыбники. Наконец, Седов, Сусалин и еще двое-трое согласились купить векселя у Марка Данилыча и тут же деньги ему выложили. А пяти тысяч все-таки нет.
   В Рыбный трактир пошли. Там за московской селянкой да за подовыми пирогами сладили дело.
   Чуть свет на другой день кинулись к ростовщикам. Этого народу у Макарья всегда бывает довольно. Под залог чего ни попало добыли пять тысяч.
   К полудню опять собрались на Гребновской. Шумно вели разговоры и, когда Марко Данилыч поплыл к доронинскому каравану, молча, с напряженным вниманием следили за ним, пока не спустился он в каюту.
   И Онисим Самойлыч тоже глядел со своей палубы. Невольно сжимались у него кулаки.
   Мало погодя показался Марко Данилыч. Весело махнул он картузом рыбникам. У всех нахмуренные лица прояснились.
   Волком взглянул на них Орошин, плюнул и тихо спустился в свою каюту.
   Весел, радошен Марко Данилыч по своей каюте похаживает. Хоть и пришлось ему без малого половину дешевой покупки уступить товарищам, а все ж таки остался он самым сильным рыбником на всей Гребновской. Установил по своему хотенью цены и на рыбу, и на икру, и на клей, и на тюленя. Властвовал на пристани, и, как ни вертелся Орошин, должен был подчиниться недругу.
   "Верных семьдесят тысяч, не той побольше, будет мне припену от этой покупки, - размышляет Марко Данилыч. - Дураки же, да какие еще дураки пустобородые зятья Доронина!.. Сколько денег зря упустили, все одно что в печке сожгли. Вот они и торговцы на новый лад!.. Вот и новые порядки!.. Бить-то вас некому!.. Да пускай их, - у Дунюшки теперь лишних семьдесят тысяч - это главное дело!"
   С Сусалиным встретился. Тот говорит:
   - Слышал, Марко Данилыч, новости какие? Меркулов да Веденеев только что получили наши деньги, в другую коммерцию пустились. Красный товар закупают и все без кредита, на чистоган. А товар все такой, что к киргизам да к калмыкам идет - красные плисы, позументы, бахту, бязь и разное другое по этой же самой части.
   - Рыбой, видно, не хотят промышлять, - с насмешливой улыбкой молвил Марко Данилыч.
   - Кто их знает, - сказал Сусалин. - Только слышал я от верного человека, что красного товара они тысяч на двести накупили и завтра, слышь, хотят на баржу грузить, да и на Низ.
   В самом деле, Меркулов с Веденеевым на вырученные деньги тотчас накупили азиатских товаров, а потом быстро распродали их за наличные калмыкам и по киргизской степи и в какие-нибудь три месяца оборотили свой капитал. Вырученные деньги в степях же остались - там накупили они пушного товара, всякого сырья, а к рождеству распродали скупленное по заводам. Значит, еще оборот.
   А рыбники над ними смеются да потешаются. "Всякой всячиной зачали торговать, - говорят они. - Обожди маленько - избоиной, пареной репой да грушевым квасом зачнут торговлю вести". Но по скорости зятьев Доронина считали в двух миллионах, опричь того, что получат они после тестя.
   * * *
   Чего ни хотелось Марку Данилычу - все исполнилось. Рыбой в том году торговали бойко, к Ивану Постному на Гребновской все до последнего фунта было раскуплено, и, кроме того, сделаны были большие заказы на будущий год. Покончив так удачно дела, Смолокуров домой собрался, а оттуда думал в Луповицы за дочерью ехать. Сильно соскучился он по Дуне, совсем истосковался, и во сне и наяву только у него и дум, что про нее. Ходит по лавкам, покупает ей гостинцы - бриллианты, жемчуга, дорогую шубу чернобурой лисицы и другие подарки... "Все годится на приданое...
   Ох, поскорей бы оно понадобилось!.. Тогда бы много забот у меня с плеч долой", - думает он. Марье Ивановне в благодарность за Дуню тоже хорошую шубу купил: "Совсем исправился, завтра домой", - решил он, наконец, и стал укладываться.
   Тут только вспомнил он про брата полонянника да про татарина Субханкулова. В ярманочных хлопотах они совсем у него из ума и памяти вон, а ежели когда и вспоминал о Мокее, так каждый раз откладывал в долгий ящик - "успею да успею". Так дело и затянулось до самого отъезда.
   "Надо будет повидать татарина, - подумал Марко Данилыч, укладывая дорогие подарки, купленные для Дуни. - Дорого запросит, собака!.. Хлябин говорит, меньше тысячи целковых нельзя!.. Шутка сказать!.. На улице не подымешь!.. Лучше бы на эту тысячу еще что-нибудь Дунюшке купить. Ну, да так уж и быть пойду искать Махметку".
   В темном углу каюты стоял у него небольшой деревянный ящик, весь закиданный хламом. Открыв его, Марко Данилыч вынул бутылку вишневки и сунул ее в карман своей сибирки. Отправляясь на ярманку, вспомнил он, как выходец из полону Хлябин сказывал ему, что Махмет Субханкулов русской наливкой поит царя хивинского, потому на всякий случай и велел уложить в дорогу три дюжины бутылок. А вишневку у Смолокурова Дарья Сергевна такую делала, что подобной по другим местам и днем с огнем не сыщешь. В надежде соблазнить ею татарина, Марко Данилыч тихим, ровным шагом пошел с Гребновской в казенный гостиный двор.
   Там в Бухарском ряду скоро отыскал он лавку Субханкулова. Богатый, именитый татарин, почитавшийся потомком Тамерлана, был тоже на отъезде. Перед лавкой стояло десятка полтора роспусков (Дроги для возки клади. ) для отвоза товара на пристань, лавка заставлена была тюками. Человек шесть либо семь сергачских татар, сильных, крепких, с широкими плечами и голыми жилистыми руками упаковывали макарьевские товары, накупленные Субханкуловым для развоза по Бухаре, Хиве, киргизским степям. Другие татары, слегка покрякивая, перетаскивали на богатырских спинах заделанные тюки на роспуски. Возни было много, но не было ни шуму, ни криков, ни ругани, столь обычных в ярманочных лавках русских торговцев, когда у них грузят или выгружают товары.
   В стороне, в углу, за грязным деревянным столиком сидел татарин в полинялом, засаленном архалуке из аладжи и всем распоряжался. По сторонам сидело еще двое татар приказчиков; один что-то записывал в толстую засаленную книгу, другой клал на счетах.
   Пробираясь между тюками, подошел Марко Данилыч к старому татарину и, немножко приподняв картуз, сказал ему:
   - Мне бы хозяина надо повидать.
   - Махмет Бактемирыч наверх пошла. У палатка, - отвечал татарин, оглянув с ног до головы Смолокурова. - Айда наверх!
   Вошел Марко Данилыч наверх в домашнее помещение Субханкулова. И там короба да тюки, готовые к отправке. За легкой перегородкой, с растворенной дверью, сидел сам бай (бай - богач, сильный, влиятельный человек. ) Махмет Бактемирыч. Был он в архалуке из тармаламы, с толстой золотой часовой цепочкой по борту; на голове сияла золотом и бирюзами расшитая тюбетейка, и чуть не на каждом пальце было по дорогому перстню. Из себя Субханкулов был широк в плечах и дороден, имел важный вид крупного богача.
   Широкое, скулистое его лицо было как в масле, а узенькие, черные, быстро бегавшие глазки изобличали человека хитрого, умного и такого плута, каких на свете мало бывает. Бай сидел на низеньких нарах, крытых персидским ковром и подущками в полушелковых чехлах. Перед ним на столе стоял кунган с горячей водой, чайник, банка с вареньем и принесенные из татарской харчевни кабартма, куштыли и баурсак (Татарские печенья к чаю: кибиртма вроде наших пышек, куштыли - то же, что у нас хворосты или розаны; баурсак - куски пшеничного теста, варенные в масле.) . Бай завтракал.
   - Сала маликам (Вместо эссслямн алейкюм - обыкновенное татарское приветствие при встрече, то же, что наше "здравствуй". Алейкюм селям ответное приветствие.) , Махмет Бактемирыч! - сказал Марко Данилыч, подходя к Субханкулову и протягивая ему руку.
   - Алейкюм селям, знаком! (Татары всякого и преимущественно незнакомых обыкновенно зовут "знаком". ) - обеими руками принимая руку Смолокурова и слегка приподнимаясь на нарах, отвечал Субханкулов. - Как зовут?
   - А я буду купец Смолокуров, Марко Данилыч, рыбой в Астрахани и по всему Низовью промышляем. И на море у нас свои ватаги есть. Сюда, к Макарью, рыбу вожу продавать.
   Кивнул Субханкулов головой и стал пристально разглядывать Марка Данилыча, но в ответ не сказал ему ни слова.
   - Дельце у меня есть до тебя, Махмет Бактемирыч, - помолчав немножко, заговорил Марко Данилыч. - Покалякать с тобой надо.
   - Караша садийсь, калякай, - сказал Субханкулов, подвигаясь на нарах и давая место Марку Данилычу. Чай пить хочешь?
   - Чашечку, пожалуй, хлебну, - сказал Смолокуров.
   Тяжело поднявшись с нар, Субханкулов подошел к стоявшему в углу шкапчику, отпер его, достал чайную чашку и, повернув назад голову, с масленой, широкой улыбкой молвил через плечо Марку Данилычу:
   - Арыш-маи хочешь?
   - Какой такой арыш? - не понимая слов бая, спросил Смолокуров.
   - Ржано масло, - по-русски пояснил Махмет Бактемирыч и, чтоб гостю было еще понятней, вынул из шкапчика бутылку со сладкой водкой и показал ее Марку Данилычу.
   Улыбнулся Марко Данилыч и сказал, что не прочь от рюмочки ржаного масла.
   Заварив свежего чаю, Субханкулов налил две рюмки водки и поставил одну перед гостем.
   - Хватым! - тряхнув головой и принимаясь за рюмку, сказал веселый бай Марку Данилычу.
   Выпили. Махмет Бактемирыч пододвинул к гостю тарелку с кабартмой, говоря:
   - Кусай, кусай. Караша.
   - А нешто можно это тебе употреблять, Махметушка? - с усмешкой молвил Марко Данилыч, показывая на водку. - Кажись бы, по вашему татарскому закону не следовало.
   - Закон вина не велит, - сказал бай, так прищурившись, что совсем не стало видно узеньких глазок его. Вино не велит; "арыш-маи" можна. Вот тебе чай, кусай, караша, три рубля фунт.
   Принялся за чай Марко Данилыч, а Субханкулов, развались на подушках, сказал ему:
   - Калякай, Марка Данылыш, калякай!
   Откашлянулся Марко Данилыч и стал рассказывать про свое дело, но не сразу заговорил о полоняннике, а издалёка повел разговор.
   - В Оренбурге проживаешь? - спросил он.
   - Аранбург, так - Аранбург, - отвечал бай. Перва гильдя купса, три мендаль на шея, - с важностью отвечал татарин.
   - А торговлю, слыхал я, в степях больше ведешь?- продолжал Марко Данилыч.
   - Киргизка степа торгум, Бухара торгум, Кокан торгум, Хива торгум, везде торгум, - с важностью молвил татарин и, подвигая к Марку Данилычу тарелку с куштыли, ласково промолвил: - кусай, куштыли. Марка Данылыш, - болна караша.
   - Так впрямь и в Хиве торгуешь? - сказал Смолокуров. - Далеко, слышь, это Хивинско-то царство.
   - Далека, болна далека, - отвечал бай. - С Макар на Астрахань дорога знашь?
   - Как не знать? Хорошо знаю, - сказал Марко Данилыч.
   - Два дорога, три дорога, четыре дорога - Хива, сказал Субханкулов, пригибая палец за пальцем правой руки.
   - Ой-ой какая даль! - покачав головой, отозвался Марко Данилыч. - А правду ль говорят, Махметушка, что в Хивинском царстве наши русские полонянники есть?
   - Минога есть, очинна минога на Хива русска кул Кул - (раб.) , даволна минога ест, - сказал Субханкулов.
   - Что ж? Так им и нет возвороту? - спросил Марко Данилыч.
   - Не можна... Ни-ни! - жмуря глаза и тряся головой, сказал Субханкулов. Кул бегял - бай ловил, кулу - так. И чтоб пояснить Марку Данилычу, что значит "так", стукнул себя по затылку ребром ручной кисти.
   - А выкупить можно? - немного помолчав, спросил Марко Данилыч.
   - Можна, очинна можна, - отвечал Субханкулов. Я болна много купал, очинна доволна. Наш ампаратар золоту мендаль с парсуной (Парсуна - персона, царский портрет.) давал, красна лента на шея. Гляди!
   И, вынув из шкапчика золотую медаль на аннинской ленте, показал ее Марку Данилычу
   - А как цена за русского полонянника? - спросил Марко Данилыч, разглядывая медаль и не поднимая глаз на Субханкулова.
   - Разна цена - болша быват, мала быват, - ответил Субханкулов. - Караша кул - миног деньга, худа кул - мала деньга.
   - У меня бы до тебя была просьбица, Махметушка, хотелось бы мне одного полонянника высвободить из Хивы... Не возьмешься ли?..
   - Можна, болна можна, - сказал бай, и узенькие его глазки, чуя добычу, вспыхнули. - А ты куштаначи (Куштанач - гостинец.) кусай. Марка Данылыш, кусай - вот тебе баурсак, кусай - караша. Друга рюмка арыш-маи кусай!..
   И, налив две рюмки водки, одну сам хлопнул на лоб, а другую подал Марку Данилычу.
   - Видишь ли, Махметушка, надо мне некоего полонянника высвободить, выпивши водки и закусив вкусной кабартмой, молвил Марко Данилыч. - Годов двадцать пять, как он в полон попал. А живет, слышь, теперь у самого хивинского царя во дворце. Можно ль его оттуда высвободить?
   - Можна, болна можна, - отвечал Субханкулов. Только дорога кул. Хан дорога за кула брал, очинна дорога.
   - А не случалось ли тебе, Махметушка, у ихнего царя полонянников выкупать? - спросил Марко Данилыч.
   - Купал, многа купал русска кула... Купал у мяхтяра, купал у куш-бека (Мяхтяр - знатный вельможа. Куш-бек - министр. ), у хана купал, - подняв самодовольно голову, отвечал Субханкулов. - А ты кусай баурсак. Марка Данылыш - болна кароша баурсак, сладка.
   - А что б ты взял с меня, Махметушка, чтоб того полонянника высвободить? спросил Марко Данилыч. - Человек он уж старый, моих, этак, лет, ни на каку работу стал негоден, задаром только царский хлеб ест. Ежели бы царь-от хивинский и даром его отпустил, изъяну его казне не будет, потому зачем же понапрасну поить-кормить человека? Какая, по-твоему, Махметушка, тому старому полоняннику будет цена?
   - Тысяча тилле и болше тысячи тилле хан за кула брал... давай пять тысяч рублев хану, тысячу мине!.. Шесть тысяч целкова, Марка Данылыш.
   - Что ты, Махметушка? В уме ли, почтенный? - вскликнул Марко Данилыч. Хоть и думал он, что бай заломит непомерную цену, но никак не ожидал такого запроса. - Эк, какое слово ты сказал, Махмет Бактемирыч!.. Ведь этот кул и смолоду-то ста рублей не стоил, а ты вдруг его, старого старика, ни на какую работу негодного, в шесть тысяч целковых ценишь!.. Ай-ай, нехорошо, Махметушка, ай-ай, больно стыдно!..
   - Шесть тысяч, - крепко прищурясь, сказал Субханкулов. - Дешева не можна. Кул у хана - дешева не можна.
   - А как же ты, Махметушка, Махрушева-то, астраханского купца Ивана Филиппыча, у царя за семьсот с чем-то целковых выкупил?.. - сказал Марко Данилыч, вспоминая слова Хлябина. - А Махрушев-от ведь был не один, с женой да с двумя ребятками. За что ж ты с меня за одинокого старика непомерную цену взять хочешь? Побойся бога, Махмет Бактемирыч, ведь и тебе тоже помирать придется, и тебе богу ответ надо будет давать. За что ж ты меня хочешь обидеть?
   - Кто калякал, Махрушева я купал? - весь встрепенувшись, спросил Субханкулов.
   - Слухом земля полнится, Махметушка, - с усмешкой молвил Марко Данилыч. И про то знаем мы, как ты летошний год солдатку Палагею Афанасьевну выкупал, взял меньше двухсот целковых, а за мещанина города Енотаевска за Илью Гаврилыча всего-навсе триста рублев.
   - Кто калякал? - смущаясь от слов Смолокурова, спрашивал бай.
   - Да уж кто бы там ни калякал, а ты сам знаешь, что говорю необлыжно, отвечал Марко Данилыч, глядя пристально на прищуренные глазки татарина.
   Субханкулов что-то пробормотал сам с собой по-татарски.
   - Так как же у нас дело-то будет, Махметушка? спросил Марко Данилыч.
   Не сразу ответил татарин. Подумал, подумал он, посчитал на пальцах и сказал, наконец:
   - Давай, Марка Данылыш, пять тысяч цалкова. Вывезу кула. Весна - получай.
   - Не многонько ль будет, Махметушка? - усмехнувшись, молвил Смолокуров. Слушай: хоть тот кул и старик, а Махрушев молодой, да к тому ж у него жена с ребятками, да уж так и быть, обижать не хочу - получай Семьсот целковых - и дело с концом.
   - Не можна, Марка Данылыш, не можна, - горячо заговорил татарин. - Не можна семьсот цалкова. Четыре тысяча.
   - Не дам, - сказал Смолокуров и, вставши с нар, взялся за картуз. - Дела, видно, нам с тобой не сделать, Махметушка, - прибавил он. - Вот тебе последнее мое слово - восемьсот целковых, не то прощай. Согласен деньги сейчас, не хочешь, как хочешь... Прощай...
   - Не хады, Марка Данылыш, не хады, - схватив за руку Смолокурова, торопливо заговорил Субханкулов. Караша дела - караша сделам. Три тысячи дай.
   - Не дам, - решительно сказал Марко Данилыч, выдергивая руку у Субханкулова. - А чтоб больше с тобой не толковать, так и быть, даю тысячу, а больше хочешь, так и калякать с тобой не хочу...
   - Калякай, Марка Данылыш, пажалыста, калякай, - перебил Субханкулов, хватая его за обе руки и загораживая дорогу. - Слушай - караша дела тащи с карман два тысяча.
   - Жирно будет, Махметушка - водой обопьешься! Сказано, тысяча - не прикину медной копейки. Прощай - Недосуг мне, некогда с тобой балясы-то точить, молвил Марко Данилыч, вырываясь из жилистых рук татарина.
   - Тысяча?.. Караша. Еще палтысяча, - умильно, даже жалобно не сказал, а пропел Субханкулов.
   - Сказано: не прибавлю ни копейки, - молвил Марко Данилыч, - а как вижу я, что человек ты хороший, так я от моего усердия дюжину бутылок самой лучшей вишневки тебе подарю. Наливка не покупная. Нигде такой в продаже не сыщешь, хоть всю Россию исходи. Домашнего налива - густая, ровно масло, и такая сладкая, что, ежель не поопасишься, язык проглотишь.
   У татарина глазки запрыгали. Зачмокал даже.
   - Такой тебе, Махмет Бактемирыч, наливки предоставлю, что хивинский царь за нее со всех твоих товаров копейки пошлин не возьмет. Верь слову - не лгу, голубчик... Говорю тебе, как перед богом.
   Субханкулов только редкую бородку свою пощипывает. "У какой урус (Урус русский. ), - думает он. - Как он узнал?.. Мулле скажет-ай-ай... ахун узнает беда..."
   - Не калякай, не калякай, Марка Данылыш, - тревожно заговорил он. - Не можна калякать! Пажалыста, не калякай.
   - Что мне калякать? Одному тебе сказываю, - добродушно усмехаясь, весело молвил Марко Данилыч. Зачем до времени вашим абызам сказывать, что ты, Махметушка, вашей веры царя наливкой спаиваешь... Вот ежели бы в цене не сошлись, тогда дело иное - молчать не стану. Всем абызам, всем вашим муллам и ахунам буду рассказывать, как ты, Махметушка, богу своему не веруешь и бусурманского вашего закона царей вишневкой от веры отводишь.
   - Малши, пажалыста, малши, - тревожно стал упрашивать татарин Марка Данилыча.
   Не на шутку струсил бай, чтоб служители аллаха не проведали про тайную его торговлю. Тогда беда, со света сживут, а в степях, чего доброго, либо под пулю киргизов, либо под саблю трухмен попадешь.
   - А доведется тебе, Махметушка, с царем вашей веры бражничать да попотчуешь ты его царское величество моей вишневочкой, так он - верь ты мне, хороший человек, - бутылку-то наизнанку выворотит да всю ее и вылижет, подзадоривал Субханкулова Марко Данилыч.
   - С ханом не можна наливка пить, - чинно и сдержанно ответил татарин. Хан балшой человек. Один пьет, никаво не глядит. Не можна глядеть - хан голова руби, шея на веревка, ножа на горла.
   - Экой грозный какой! - шутливо усмехаясь, молвил Марко Данилыч. - А ты полно-ка, Махметушка, скрытничать, я ведь, слава богу, не вашего закона. По мне, цари вашей веры хоть все до единого передохни либо перетопись в вине аль в ином хмельном пойле. Нам это не обидно. Стало быть, умный ты человек - со мной можно тебе обо всем калякать по правде и по истине... Понял, Махметка?.. А уж я бы тебя такой вишневкой наградил, что век бы стал хорошим словом меня поминать. Да на-ка вот, попробуй...
   И с этим словом Марко Данилыч вытянул из кармана бутылку вишневки и налил ее в рюмки. У бая так и разгорелись глазенки, а губы в широкую улыбку растянулись.
   - На-ка, Махметка, отведай, да, отведавши, и скажи по правде, пивал ли ты когда такую, привозил ли когда этакую царю хивинскому.
   Отведал Субханкулов и, ровно кот, зажмурил глаза.
   - Якши, болна якши! Якши - хорошо. - промолвил он вне себя от удовольствия.
   И, осушив рюмку, поспешно протянул ее Марку Данилычу, говоря:
   - Якши!.. Давай... Ешшо давай!.. Болна караша.
   - Что ж молчишь, Махметка? Говори - пивал ли такую? - спрашивает Марко Данилыч, а сам другую рюмку наливает.