Дедушка встретил матроса приветливо.
   - Здорово, приятель! - сказал он. - Внук прожужжал мне о вас все уши. Том, закрой двери. Не будем мешать тетушке.
   Он усадил Бена в кресло и принялся расспрашивать его о судьбе и о корабле, на котором Бен приехал.
   Дедушка вспомнил о своих морских путешествиях, Бен рассказывал о своих, и они скоро разговорились, как старые друзья.
   - Сбегай к Китти, Том, - сказал дедушка. - Пусть она принесет нам мадеры. Мы с мистером Бенжаменом выпьем за море и за старых моряков.
   Я бросился в кухню.
   - Китти, дайте мадеры и два стакана, - крикнул я и сейчас же побежал обратно. Я очень боялся, что Бен расскажет без меня самое интересное.
   - ...Вы совершенно правы, мистер Бенжамен, - говорил дедушка, мертвая зыбь дело серьезное. Вот когда я плавал на корвете "Колумб" в 1807 году...
   Скрипнула дверь, и Китти с подносом в руках вошла в комнату.
   - Господи! - вдруг вскрикнула Китти и уронила поднос.
   Графин и стаканы со звоном разлетелись вдребезги.
   Китти опрометью кинулась в кухню.
   - Это привидение! Это привидение!.. - кричала она.
   Матрос Бен вскочил. Он покраснел как рак, а глаза стали у него совсем круглые. Бен с шумом отбросил кресло и побежал вслед за Китти.
   - Они сошли с ума, - сказал дедушка и постучал пальцем по лбу.
   - Что разбилось? Кто сошел с ума? - В комнату влетела тетушка Эбигэйль. В одной руке у нее была пыльная тряпка, в другой метелка.
   - Китти и матрос Бен, - сказал я.
   - Какой матрос? Почему матрос? - закричала тетушка и, размахивая метелкой и тряпкой, понеслась на кухню.
   Мы с дедушкой отправились за ней.
   В кухне возле плиты стояли матрос Бен и Китти. Китти уткнулась лицом в куртку матроса Бена и громко всхлипывала. Бен гладил ее по голове своей большой красной рукой, у него тоже были мокрые глаза.
   - Извините, сэр, - сказал матрос Бен дедушке. - Она наконец нашлась!
   - Этого только не хватало!.. - воскликнула тетушка, никого не слушая. - В моем доме она целуется с матросами. Вон! Чтобы ноги вашей тут не было.
   - Охотно, мисс Нёттер, - сказала Китти. - Вот только соберу вещи. Это мой муж.
   - Муж? Врет! - закричала тетушка.
   - Попрошу вас, мисс... - Матрос Бен шагнул к тетушке.
   Но дедушка отстранил его рукой. На лбу у дедушки появилась большая морщина.
   - Успокойтесь, Эбигэйль, и уходите к себе в комнату.
   - Я не позволю!.. - крикнула тетушка.
   Она взглянула на дедушку, разом осеклась и вышла из комнаты.
   - Мистер Бенжамен, Китти, - сказал дедушка. - Пойдемте ко мне и расскажите, в чем дело.
   Мы уселись вокруг стола. Я примостился поближе к Бену и уставился ему прямо в рот.
   - Одно скажу, - начал матрос Бен и стукнул по столу широкой ладонью. - Пусть меня смоет шквал, если я оставил свою жену по доброй воле. Я ее крепко люблю и любил.
   Китти покраснела, как морковь, и стала крутить в руках уголок передника.
   - Может, Китти вам рассказывала, что мы после свадьбы поселились в Нью-Йорке, в гостинице против доков. Хорошие это были деньки. Лучших и во сне не видать. Надо вам сказать, что мать моя отдала канат на тот свет раньше, чем я научился звать ее. Мне не было и пяти лет, когда отец первый раз взял меня с собой на шхуну. С той поры я и шныряю по морям. Так вот, жили мы с Китти душа в душу три месяца. На четвертый увидел я, что деньги, - хранили мы их в Киттином чулке, - убывают, как вода в отлив. Тут я оробел: какая, думаю, работа на суше? А оставлять бедную мою Китти страх как не хочется. Каждый день крейсирую я в доках: ищу, как бы подзаработать. Ничего не попадается. И вот в одно утро на насыпи No17 окликает меня какая-то каналья в белой шляпе, делает мне знаки, зовет. Я подхожу.
   - Здравствуй, старина, - говорит он мне.
   - Здравствуй, сэр - отвечаю я.
   - Что? Работы ищешь? - спрашивает.
   - Ищу, - говорю я. - Да только ее что-то и в подзорную трубу не видать.
   - Пойдем. Может, за стаканом эля что-нибудь и сыщется.
   И пошел я за ним как дурак в кабачок "Трех морских свинок". Поставил он передо мною бутылку и говорит:
   - Скажу без лести: много я на своем веку матросов перевидел, но такие плечи и бицепсы вижу в первый раз. Это просто грех, чтобы такой человек пропадал в матросах или еще хуже того - в грузчиках. Бьюсь об заклад на пятьдесят долларов - быть вам боцманом, и я даже знаю, на каком судне. Ночью из Нью-Берфорда выходит китолов "Буревестник". На нем как раз не хватает одного человека.
   - Не подходит, - отвечаю. - Я крепко пришвартован к суше. Я человек женатый.
   А он мне:
   - Вот и пользуйтесь случаем. Место хорошее. Подарков сколько жене навезете из плавания!
   А сам все подливает мне элю да подливает. Чокнулись мы раз, чокнулись другой - под ногами пошла самая что ни на есть килевая качка, и в голове осел такой туман, что маяка не разглядишь. И уж не знаю, что там дальше было. Помню, какую-то бумагу я подписывал, в шлюпку спускался... Очнулся я на "Буревестнике". "Буревестник" дует на всех парусах, и контракт мой подписан на три года.
   - Ах, разбойники! - стукнул по столу дедушка.
   Китти тихонько всхлипнула и вытерла передником глаза.
   Матрос Бен продолжал:
   - Уж какое этот было плаванье, я и рассказывать не стану. Человек я крепкий, но между нами скажу, по ночам иной раз ревел, как малый ребенок. Как подумаю, что осталась моя бедная Китти одна, без копейки денег, так просто глядеть на свет не хочется. Кончились наконец три года. Вошли мы в Бедфорд. Я забираю свое жалованье и сразу же отправляюсь в Нью-Йорк. Как полоумный бегу к гостинице, расталкиваю прохожих. Батюшки! - нет гостиницы. На ее месте огромный каменный дом. Говорят, два года тому назад построен. Я в полицию.
   - Где Дан Шекфорд, хозяин береговой гостиницы?
   - Умер в прошлом апреле.
   - Как же мне разыскать теперь мою жену? - пристаю я ко всем.
   Сказали мне, чтобы я дал объявление в газетах. Дал... Никто не откликается. Пропала моя Китти. Целый год я толкался в Нью-Йорке. Искал по гостиницам, на улице каждую женщину оглядывал - не Китти ли? Вышли деньги. Пустился я опять в плаванье. В каждом порту расспрашивал, не знает ли кто ирландку Китти Коллинс. Никто не знает. И если бы не мастер Том, - закончил матрос Бен свой рассказ, - так бы до самой смерти мы и не встретились с Китти.
   Дедушка встал и подошел к маленькому шкафчику в углу комнаты.
   Он достал другую бутылку мадеры и сам ее раскупорил.
   - По такому случаю следует выпить, - сказал дедушка и налил четыре стакана.
   - Здоровье мастера Тома, - пробасил матрос Бен.
   22
   Матрос Бен поселился с Китти в маленьком домике на набережной и навсегда остался в Ривермуте.
   Домик Бен выкрасил в два цвета: снизу - черным, сверху - зеленым, а на крыше укрепил мачту с подъемным флагом. Домик стал как настоящий корабль.
   - Смотрите, мистер Бенжамен, - шутил дедушка, - он того и гляди уплывет в море.
   Внутри было тоже как на корабле: камбуз (так Бен называл свою кухню) и каюта. Добрую половину камбуза занимал очаг, по стенам висели медные, ярко вычищенные кастрюли и сковородки, а в углах стояли удочки, лежали свернутые каната и сети. В каюте стол был привинчен к полу, вместо кровати - висячая койка, под окном матросский сундук, а на стене полка с разными редкостями. Когда я приходил в гости к Бену, он снимал все редкости с полки и раскладывал их на столе. Там был моржовый клык с вырезанным на нем эскимосом, челюсть акулы, китайский божок и панцирь большой черепахи. В рамках из ракушек висели картинки: кораблекрушение и битва с пиратами. В домике Бена пахло рыбой и морской травой.
   Я познакомил с Беном всю нашу компанию, и мы целыми вечерами торчали в корабельном домике.
   Бен чудесно вырезал из дерева кораблики. Настоящий фрегат, с мачтами, с полной оснасткой, висел у него в каюте на крючке, ввинченном в потолок.
   У каждого из нас было по кораблю с верфи матроса Бена, и городские мальчишки просто умирали от зависти, когда мы пускали на реке свою флотилию.
   Бен научил нас управлять парусами, грести ласточкой, закидывать сети и показал, как ловить рыбу на донную удочку: вместо приманки на леску привешивается свинцовая рыбка с крючком во рту. Тяжелая рыбка гирей тянет лесу на самое дно. Оттого удочка и называется донной.
   Бен сам отлил каждому по три рыбки, блестящие, с чешуйками.
   Для рыбной ловли у нас было свое любимое место в конце Старой Якорной улицы, там, где она упирается в набережную.
   Ни один прохожий не заглядывал сюда, ни одна телега не поднимала здесь пыли, а трава затянула берег и даже мостовую как в поле.
   Крайний дом по якорной улице был домик Бена. Это было очень удобно. Всегда можно было сбегать к Китти за краюшкой хлеба с солью или за веревочкой для оборвавшейся лески.
   Но больше всего мы любили эту часть набережной из-за пушек.
   Пушки остались в Ривермуте от войны с англичанами. Тяжелые старинные пушки стояли рядом у самого берега и смотрели жерлами на воду. От дождей, снега и ветра они покрылись плесенью и ржавчиной. Колеса их вросли в землю. Две пушки свалились набок.
   Как-то раз я, Чарлз Марден, Фил Адамс и Джек Гаррис по обыкновению пришли на наше любимое место с донными удочками. Но в этот день рыба не хотела клевать.
   Чарлз Марден воткнул удочку в землю. Он разлегся на траве, болтал ногами в воздухе и насвистывал.
   Джек Гаррис бросал в воду плоские камешки. Камешки подпрыгивали, как лягушки, и оставляли на воде дорожку из расходящихся кругов.
   Я сидел верхом на жерле самой большой пушки и считал, сколько раз подпрыгивает камешек Джека.
   - Всего три раза. Маловато, Джек!
   - Одиннадцать! Вот это рекорд!
   - Черти, распугаете всю рыбу, - ворчал Фил Адамс.
   - Все равно не ловится, - сказал я и хлопнул по шее свою чугунную лошадь.
   Чугун был горячий от солнца и шершавый. Я ногтем подковырнул ржавчину: рыжая скорлупка отвалилась, и открылась черно-зеленая блестящая лысинка. Я вынул перочинный ножик и стал скоблить дальше. Лысинка превратилась в целую плешь.
   Потом я поворошил веткой в жерле пушки. Высыпалась кучка песка, щепочек, сухих травинок; выбежал встревоженный паук.
   "А что, если ее как следует вычислить, - подумал я, - выстрелит она или не выстрелит?"
   Я обошел пушку со всех сторон. Целая.
   - Ребята, знаете? Пушка выстрелит!
   - Вот те на! - сказал Чарлз Марден. - С чего же это она выстрелит? У тебя на чердаке не все в порядке, Том.
   - У меня на чердаке замечательный план, - ответил я.
   План?
   Джек Гарри оставил камешки и повернулся ко мне.
   - Выкладывай. Давно Сороконожки не выдумывали ничего умного. Можно было подумать, что они подохли.
   - Я предлагаю вычистить пушку. Задать ей порядочную порцию пороху и запалить.
   - Браво, - сказал Гаррис. - Бросай свою удочку, Фил. Посмотрим, можно ли ее отчистить. Марден, сбегай к Бену, попроси у него тряпку, напильник и какой-нибудь старый нож.
   - А он дома?
   - Дома. Видишь, флаг развевается.
   (Матрос Бен всегда спускал флаг, когда уходил в море на рыбную ловлю.)
   Целый час мы все вчетвером возились над пушкой.
   - Здорово отчищается, - сказал Адамс, вытирая рукавом мокрый лоб.
   - А что, если мы вычистим еще одну или две?
   - Ну - две?! - закричал я. - Мы все вычистим! Мы такую канонаду зададим, что весь Ривермут три года помнить будет!
   - Сегодня же я созову экстренное собрание Сороконожек, - сказал Джек Гаррис. - Дело серьезное. Надо собрать денег и обсудить все как следует.
   23
   - Ну, значит решено, - сказал Джек Гаррис после долгого и шумного собрания Сороконожек.
   - В кассе у нас шесть долларов. Каждому выдается по полдоллара. На, Блэк! Считай! Верно? Забирай, Фил! Держи, Нокс!.. Все получили? Отлично! Только не вздумайте все разом идти в одну лавку. Том, Перец Виткомб, Генри Блэк и я пойдем к толстому Пеллю. Все - в разные дни. Вы - в портовую лавчонку. Остальные - в магазин на верхней улице. С завтрашнего дня начинаем чистку батареи. Тащите с собой тряпки, ножи, машинное масло, если у кого есть. Том Белли, не забудь! Ты обещал разузнать про фитили.
   - Я сейчас побегу а матросу Бену, - ответил я.
   - Ты ему все расскажешь? - спросил Лангдон.
   - Нет, что ты? Я к нему подъеду осторожно. Уж я знаю, как с ним разговаривать. Начну про морскую битву и выспрошу все, что нужно.
   - Так, значит, в субботу? - спросил Чарлз Марден.
   - Непременно в субботу! - закричал я. - Вы только подумайте: переполоху хватит на все воскресенье. Гаукинс заболеет со страху, и утром не будет проповеди.
   - Ну, можно и по домам, - сказал Гаррис.
   - Подожди, Джек! - крикнул Перец. - Ребята, за то,что Том придумал такую знатную штуку, я предлагаю назвать нашу батарею - батареей Белли.
   - Ура! Батарея Белли! Батарея Белли! - закричали все.
   Целую неделю мы возились с пушками. На набережную мы приходили с удочками и ведерками. Но в ведерках вместо червяков лежали свернутые тряпки, ножи, бутылочки с маслом и порох.
   В сухом месте под камнем мы вырыли яму, поставили туда жестяной ящик и ссыпали в него наши запасы пороха. Ящик мы забросали хворостом, засыпали песком и камешками.
   Фитили были уже готовы. Матрос Бен не только рассказал мне, как надо их делать, но сам сделал столько фитилей, что их хватило бы на три батареи Белли. Я подробно выспросил, как надо обращаться с фитилями, сунул их в свое ведерко и побежал на набережную. Было решено, что фитили заложит Фил Адамс, а подпалю их я. Это нужно было делать ночью, ловко и очень осторожно.
   В назначенную ночь, с субботы на воскресенье, в половине двенадцатого я сунул в карман коробок спичек и надвинул на глаза шапку.
   Ощупью, на цыпочках, я спустился по лестнице и прошел по коридору. Громко щелкнул ключ выходной двери. Я прижался к стене и прислушался. Все было тихо. Я нажал плечом дверь и выскользнул на улицу.
   На улице было темно и пусто. Дома стали серые, незнакомые, окна, закрытые ставнями, были как спящие глаза. Трубы, крыши, углы кто-то обвел угольным карандашом. Конец улицы провалился в темноту.
   Я поежился. Жалко все-таки, что я не взял с собой Фила.
   Ну, надо идти. Я тихонько сбежал со ступенек и пошел к Якорной, стараясь держаться поближе к домам. Возле домов лежала тень, густая, как вакса.
   Вдруг за дощатым забором залаяла собака.
   Я вздрогнул, разбудит сторожа...
   Собака лаяла на всю улицу.
   - Чего ты? Дура! - Я побежал бегом.
   Дома кончились. От реки пахнуло холодной сыростью. Двенадцать пушек стояли правильным полукругом. Черные жерла смотрели вверх. "Вот такие были они в настоящем деле", - подумал я.
   Мне показалось, что за рекой раскинут неприятельский лагерь. Главнокомандующий послал меня открыть огонь. Враг может заметить меня каждую минуту.
   Я обошел пушки. Запалы были в порядке. От запалов тянулись белые фитили. Они сплетались в один главный. Главный фитиль извивался по земле, как большой жирный червяк.
   "Молодец Фил! Ничего не забыл. Теперь только зажечь привод".
   Я нагнулся. Дорожка пороха шла к концу главного фитиля. Я вытащил коробок и, повернувшись спиной к ветру, зажег спичку.
   Прикрыв огонек ладонью, я поднес спичку к приводу.
   А вдруг сразу вспыхнет?! Я бросил спичку и отскочил в сторону. Огонек мелькнул в темноте и погас.
   Под ногами у меня хрустнул прутик. Я поднял его, зажег и осторожно коснулся красным язычком пороховой дорожки. Голубой светлячок подпрыгнул и с легким треском побежал по песчинкам. Он добежал до фитиля, и фитиль загорелся.
   Готово! Домой!
   Я бросился бежать.
   Только бы успеть! Только бы успеть! Что, если они начнут палить раньше, чем я нырну в постель?
   Вот наконец и наша улица. Наше крыльцо.
   Я перескочил через три ступеньки и толкнул дверь. Сердце колотилось так громко, что казалось - и тетушка Эбигэйль и дедушка непременно услышат.
   Я пробрался к себе в комнату и юркнул под одеяло, не раздеваясь, в куртке и башмаках.
   Уф, слава богу! Теперь пусть стреляют!.. Что же они не стреляют?! Вдруг ветер задул огонь? Вдруг фитиль оборвался? Все пропало!
   Я сел на кровати.
   Бум-м... - тяжело грохнуло на улице.
   Задрожали оконные стекла. На умывальнике подпрыгнул таз.
   Бум... Бах... Ба-ах...
   Ура! Заговорила батарея Белли!
   Внизу кто-то взвизгнул, хлопнула дверь. Зашлепали ночные туфли дедушки.
   Я вскочил, скинул куртку и высунулся за дверь.
   - Вы слышите, дедушка? Что это такое?
   - Понять не могу, мой друг. Одевайся, выйдем на улицу, посмотрим.
   Я опять надел куртку и спустился вниз.
   ...Трах... Барабах...
   Тетушкина дверь распахнулась.
   Белое привидение вылетело в столовую и бросилось к дедушке.
   - О, Даниэль! Мы погибли! Город взорвался!
   Тетушка была в ночной рубашке до пят. Из-под чепчика, как рожки, торчали две папильотки.
   - Пустяки, Эбигэйль. Мы проживем еще сто лет. Все уже закончилось.
   Бум... Бум... Бум... Тарарабах... - ответила батарея Белли.
   Тетушка заметалась по комнате, ломая руки.
   - Примите ваши пилюли, Эбигэйль, и ни о чем не беспокойтесь. Мы сейчас узнаем, в чем дело. Идем, Том.
   Город нельзя было узнать. Десять минут тому назад все дома спали, словно проглотили сонный порошок.
   А теперь...
   Все ставни распахнулись. В окнах торчат ночные колпаки и чепцы. Хлопают двери. Мелькают фонари. По улицам мечутся полуодетые люди.
   Какая-то старушка,с мышеловкой в одной руке и подушкой в другой, чуть не сшибла нас с ног.
   - Это конец света! Это конец света! - кричала она.
   Посередине мостовой стояла кучка мужчин. Дедушка подошел к ним.
   - Я говорю вам - это английские... - горячился толстый лавочник.
   - Причем тут Англия! - пожимал плечами доктор Таппертит. - На свете столько неизученных явлений природы. Землетрясение, подземные извержения.
   Бух... Б-бах... Бум-м...
   Отряд полицейских промаршировал по улице.
   - Наконец-то, - сказал кто-то в толпе. - Последними в нашем городе просыпаются полицейские и пожарные.
   Кто-то дернул меня за куртку. Я обернулся. За спиной у меня стоял Фил Адамс.
   Он подмигнул мне одним глазом и шепнул:
   - Здорово? А?
   Полицейские подошли к пушкам, когда батарея Белли уже умолкла.
   Над набережной стлался густой дым. Пахло порохом и гарью.
   Я и Фил, спрятавшись за углом Якорной улицы, сами видели, как озадаченно потоптались полицейские на набережной и в том же порядке вернулись в город.
   - Это палили старые пушки на Якорной, - разнеслось по Ривермуту.
   - Я говорил, что это чья-нибудь злая шутка, - уверял доктор Таппертит.
   - Вы, сэр, говорили совсем другое, - сердился лавочник.
   - Плохая примета! Страшная примета! - качали головой старушки. Пушки сами стреляют - быть войне!
   Только когда начало светать, ривермутские жители разошлись по домам, двери захлопнулись, ставни закрылись.
   В постели я вспомнил старушонку с мышеловкой и доктора Таппертита в плаще и ночном колпаке. Я так расхохотался, что мне пришлось уткнуться носом в подушку, чтобы снова не перепугать тетушку.
   Утром, еще до завтрака, я побежал смотреть на батарею Белли. По дороге я встретил Фил Адамса и Джека Гарриса.
   - Вы куда?
   - На набережную, понятно.
   В начале Якорной улицы нас догнали Перец Виткомб и Фред Лангдон. В конце - Чарлз Марден и Генри Блэк.
   Все Сороконожки, точно сговорившись, бежали к реке.
   В каком виде была наша славная батарея!
   Пушки разлетелись в разные стороны, будто их разбросал ураган. Две скатились по откосу и застряли в тине. Земля почернела от пороха и топорщилась комьями. Одна пушка дала широкую трещину вдоль всего дула. Другая - оторвалась от лафета. У третьей - отскочил кусок чугуна, по крайней мере, с человеческую голову.
   Этот кусок угодил в дымовую трубу матроса Бена.
   Когда мы пришли к Бену, он стоял на крыше и укреплял новую железную трубу, вместо разрушенной кирпичной.
   - Хороши вы! - крикнул нам с крыши матрос Бен. - Взять под обстрел корабль дружественной державы! А я-то, старый дурак, собственными руками приготовил фитили этим пиратам.
   - Не сердитесь, матрос Бен, - сказал я. - С железной трубой гораздо лучше. Больше похоже на корабль!
   Ривермут так никогда и не узнал, почему палили старые пушки. Муниципалитет предложил награду тому, кто найдет виновников, но никто не явился за наградой.
   Сороконожки народ честный.
   24
   Я прислонил письмо к чернильнице и посмотрел на него издали. Потом наклонил голову и посмотрел сбоку. Строчки шли правильно. Ни одна буква не выскакивала из ряда. Только под словом "Ривермутской" еще виднелся след карандашной линии. Я взял резинку и осторожно стер линию.
   Местное
   ***************
   МИСТЕРУ ТРЕНТУ
   Редактору "Ривермутской Утки"
   Готово. Теперь в почтовую контору.
   Я бережно опустил письмо в карман и вышел из дому.
   "Кажется, лучше отнести самому, - думал я. - Еще затеряется на почте... Приду и скажу: "Доброе утро, мистер Трент. Вот мои стихи. Называются "Южная ночь". Нельзя ли их напечатать в вашей газете?"
   Мистер Трент прочтет и скажет:
   - Поздравляю вас, молодой поэт. Стихи прекрасные. Они украсят следующий номер".
   Я представил себе мистера Трента, высокого, сухого, в синих очках.
   "А вдруг он скажет совсем не так:
   - Зачем вы притащили эту дрянь, глупый мальчишка? Занимались бы лучше своими уроками".
   "Нет, гораздо лучше по почте. Не так страшно. Хорошие стихи напечатают. Плохие - выбросят вон, и конец с концом!"
   Я решительно зашагал к почте.
   Почтовый чиновник протянул в окошечко руку, взял у меня письмо, повертел его, стукнул печатью и бросил в кучу других писем.
   - Оно не потеряется? - спросил я дрожащим голосом.
   - У нас письма не теряются, - ответил чиновник и захлопнул окошечко.
   Я вышел на улицу.
   И зачем я послал? Отвратительные стихи. Мистер Трент будет просто смеяться надо мной. Расскажет Гримшау... Узнают мальчишки... Задразнят... Проходу не дадут. Забрать, сейчас же забрать письмо.
   Я взбежал по лестнице.
   Почтовый чиновник сидел за своим окошком и что-то писал в большой книге.
   Ну, как я ему скажу? Оставлю. Будь что будет.
   "Больше всего на свете я хочу, - думал я вечером, укладываясь в постель, - чтобы Трент напечатал стихи и чтобы папа и мама поскорее приехали".
   Целых три года я не видел папу и маму. Я писал им каждую неделю и получал от них письма. Но ведь это совсем не то. Месяц тому назад мама написала мне, что они собираются в Ривермут и выедут, как только папа получит отпуск.
   С этого дня я только и думал об их приезде. Считал вместе с дедушкой, сколько дней им придется плыть на корабле, каждое утро смотрел на барометр.
   - Дедушка, я изменился с тех пор, как они уехали? - приставал к дедушке.
   - Очень, мой друг, - отвечал он.
   - Я вырос?
   - На целую голову.
   - Но они меня все-таки узнают?
   - Узнают, я думаю, - отвечал дедушка, улыбаясь.
   Что-то скажет папа, когда увидит мои стихи, особенно, если их напечатают? Стихи про Новый Орлеан, про лунную ночь в нашем саду. Маме-то они, наверное, понравятся.
   Каждое утро я с тревогой разворачивал "Ривермутскую утку".
   Стихи не появлялись.
   "Выбросили! Конечно, выбросили, - думал я, - значит,стихи дрянь".
   Но на другой день я опять открывал газету.
   И вот в пятницу я цвидел: в конце второй страницы два ровных столбика коротеньких строчек.
   Над ними мелким шрифтом:
   Стихи юного, но подающего надежды поэта.
   Редакция желает молодому поэтическому дарованию,
   украшающему в настоящее время почтенную школу
   мистера Гримшау, крепнуть и развиваться.
   Потом две переплетающиеся веточки и название:
   ЮЖНАЯ НОЧЬ.
   А внизу подпись:
   ТОМАС БЕЛЛИ.
   - Напечатали! Напечатали!
   Я вскочил и, как флагом размахивая газетой, три раза перескочил через стул.
   Поэт Томас Белли.
   Томас Белли - поэт!
   Я распластал газету на столе.
   ЮЖНАЯ НОЧЬ.
   Неужели это мои стихи? Честное слово, хорошие!
   Я перечитывал стихотворение с первой строчки до последней, потом опять с первой до последней. И так - раз десять.
   Пойти показать дедушке? Нет, пусть лучше сам заметит. А вдруг он пропустит? Он никогда стихов не читает.
   Я вертел газету в руках.
   "Из Чикаго нам пишут..."
   "Из Буэнос-Айреса пишут..."
   "Из Нового Орлеана пишут..."
   А ну-ка, что пишут из Нового Орлеана?
   "В городе свирепствует жестокая холера.
   Больницы и госпитали переполнены. По последним
   сведениям (28 сего месяца), за одни сутки было
   отмечено 74 смертных случая. Жители спешно
   разъезжаются".
   Я сразу забыл про стихи.
   - Дедушка! Дедушка! Вы читали? В Новом Орлеане холера! - вбежал я в делушкину комнату...
   Дедушка сидел грустный.
   - Да, Том, я знаю, - сказал он, - я только что получил письмо от папы.
   - Они выехали? Едут?
   Дедушка покачал головой.
   - Нет, Том. Папа не получил отпуска. Хозяин конторы сам уехал из Нового Орлеана и оставил на папу все дела.
   - Как же так?
   Дедушка ничего не ответил. Я поплелся из комнаты.
   Ночью я никак не мог уснуть. Я переворачивался с боку на бок, вставал и опять ложился. Я думал:
   "В Новом Орлеане холера. Люди падают на улице и бьются в судорогах. Проезжают черные телеги с мертвыми телами. Надо спасти папу и маму. Надо их просто увезти".
   И я решил: еду в Новый Орлеан.
   В той же "Ривермутской утке" я нашел объявление: на судно "Роулингс" требуется мальчик для услуг. "Роулингс через четыре дня уходит из Бостона в Новый Орлеан.
   Я очень обрадовался. Денег у меня нет. Дедушка меня ни за что не отпустит, с ним и говорить нечего. Убегу тайком и поступлю на "Роулингс". Ехать надо завтра же.
   Я собрал свои вещи, связал их в узелок и, когда стемнело, отнес в конюшню к Джипси.
   Оттуда можно было взять узелок незаметно и уйти, как будто к товарищу.