Разведка - в точном ее назначении - раньше велась военными атташе при столицах враждебных государств, и атташе работали на свой страх и риск, имея немало удач и досадных провалов. Казань была единственным городом в России, где позволялось жить офицерам генеральных штабов Германии и Австрии, куда они приезжали под видом изучающих русский язык. С ними поступали цинично и просто. Этих явных шпионов сознательноспаивали , после чего, опутав их долгами, перекупали на свою сторону.
   Вена боялась Киевского военного округа, где разведкой против Австрии заправлял умный и энергичный капитан Михаил Сергеевич Галкин. Германия остерегалась Варшавы, где агентурным "бюро" руководил полковник Николай Степанович Батюшин, о котором ходили легенды. Однажды на маневрах присутствовал немецкий император Вильгельм II, сопровождаемый царем. Батюшин, недолго думая, забрался в карман германского кайзера, вытащил оттуда записную книжку, быстро перефотографировал ее и снова вложил в карман кайзера. Ни сам "Вилли", ни сам "Ники", ни их многочисленная свита даже не заметил этого...
   Именно в штабе Варшавы был разоблачен русский полковник по фамилии Гримм, за деньги продававший Вене и Берлину планы русской мобилизации. Как бы в отместку за это предательство Гримма, полковник Батюшин перекупил "на корню" офицера-шпиона Б. Ройя, который и сделался главным осведомителем русского Генштаба о вооружении германской армии. Кстати, портфель от Гримма попал в руки Рэдля, который переправил его в Петербург, а взамен подлинных планов русской мобилизации подложил планы фальшивые...
   Но после переворота в конаке Белграда разведке России выпало немало новых хлопот: следовало оберечь сербов от возможной агрессии Австро-Венгрии. По городам и весям Галиции, где стояли "под ружьем" австрийские гарнизоны, стали бродить с переносными станками точильщики, предлагавшие жителям точить затупившиеся ножницы, серпы и кухонные ножи. Венская контрразведка не сразу спохватилась, что в этих "мужиках", таскавших на своем горбу тяжелые абразивные круги с ножным приводом, затаились русские офицеры-разведчики...
   Как и в каждой тайной борьбе, жертвы были с обеих сторон, были свои трагедии, были свои мученики. Шпионы, работавшие из-за денег, перепродавались дешево, становясь "двойниками" и даже "тройниками", зато в тюрьмах годами томились подлинные агенты разведки - офицеры русской армии, которые сознательно шли на любые муки ради своих патриотических убеждений, ради большой и неподкупной любви к родине.
   На этом мы и закончим нашу первую главу.
   Глава вторая
   "РАЗБЕГ НАД ПРОПАСТЬЮ"
   Пусть в его биографии, горькой и необычной, многое останется неизвестным, выдумывать я ничего не хочу и не буду.
   Сергей Тхоржевский
   Написано в 1936 году:
   ...портрет К.Е. Ворошилова на сцене подсвечивался специальным прожектором, а в его речи можно было выделить слова:
   - Война теперь будет, товарищи, очень грозной, очень жестокой, с применением самых страшных, невиданных доселе нигде и никогда в мире средств.
   Мне сразу вспомнилось, что еще в 1871 году - сразу после Седана! русский канцлер князь А.М. Горчаков публично заявил, что предел вооружения в войне французов с немцами был достигнут, а совершенствовать оружие далее - это преступление против человека. Наконец, на маневрах 1909, года пресытившись зрелищем мощных гаубиц и грохотом пулеметов, даже Альфред Шлифен оторопел, заявив кайзеру: "Все мыслимое и немыслимое нами уже изобретено, и развивать военную технику далее - это абсурд; всевышний будет на стороне многочисленных стрелковых дивизий..." В самом деле,где же конец?
   5 мая 1936 года моторизованные дивизии Муссолини вошли в Аддис-Абебу. Странную позицию заняли европейские державы; в газетах Англии и Франции пишут о "неполноценности" абиссинского государства, как бы заранее оправдывая правомочность Италии, более цивилизованной, убивать и грабить. Но судить о "неполноценности" могут только невежды в истории, из которой известно, что арапы-эфиопы - наследники древнейшей цивилизации мира... Я прослушал по радио речь абиссинского негуса Хайле Селассие, который на пресс-конференции в Лондоне рассказывал о том, как вполне цивилизованные чернорубашечники Муссолини душили его народ в облаках иприта:
   - Мы бросали винтовки и закрывали глаза. Едва заметный дождик осыпал нашу армию. В сражении при Макале погибло столько людей, что у меня не хватает мужества назвать их число. Мой народ умел голыми руками останавливать фашистские танки, но мы оказались бессильны в облаках отравляющего нас газа, который неслышным дождем опускался на наши тела, наши посевы, наш скот и наших детей... Нас буквально ослепили ипритом, на телах появились белые пятна, как от проказы, а через двадцать минут наступала смерть при явлениях тяжелого ожога. А ведь мы, - заключил негус, - все былибосиком !
   Мне все противнее вылавливать из эфира голоса радиодикторов Рима или Берлина, надоело присущее им бахвальство: нет уже просто решений дуче, а есть "исторические решения" Муссолини, уже не стало просто речей Гитлера, зато есть "речи фюрера, имеющие историческое значение", и, наконец, все, что ни делается, все обязано войти в "анналы истории". Когда потомки разгребут вилами эти анналы, сколько навоза они обнаружат на этих помойках истории.
   Итальянский фашизм и германский национал-социализм, хотя и сомкнули свои ряды, но все-таки идут пока самостоятельно. Муссолини еще покрикивает в сторону Берлина, считая Гитлера лишь выскочкой, примазавшимся к его идеям. В своих лекциях я постоянно твержу об агрессивности Германии, хотя мне и пытаются возражать: мол, немецкий пролетариат не станет воевать с государством победившего пролетариата, а мы будем бить врагов на его территории, побеждая его малою кровью. На это я отвечаю, что речи наших оптимистов-ораторов не всегда согласованы с мнением военных специалистов:
   - А бескровных войн не бывает! Вас приучают в Академии только наступать, но плохо, что вы не знаете законов отступления. Между тем искусство войны оборонительной зачастую сложнее войны наступательной. В отходе Барклая-де-Толли и Голенищева-Кутузова был заложен более здравый смысл, нежели в безумном уповании Наполеона непременно побывать в Москве...
   Гитлер еще скорбит о Версальском договоре, как об удавке, намотанной на шеи всех немцев. Что за чушь! Ведь если разобраться, то Версаль нисколько не ущемил Германию в ее естественных границах, немцы полностью сохранили свое национальное единство. Но почему они с 1919 года ревут, как стадо быков, приведенных на бойню? Мне кажется, в этом вопросе имперские понятия немцам стали дороже национальных, и вот именно этим широко пользуется Гитлер... Сейчас очень неспокойно в Испании, а Гитлер уже проговорился, что для полноты счастья ему желательно видеть свастику в Вене и даже в Праге!
   На очередной лекции слушатели спросили меня, как итальянская экономика справляется с расходами на военные нужды.
   - Она и не справилась! - отвечал я. - Там проводится анекдотическая кампания по сдаче золотых обручальных колец, с холостяков дерут страшные налоги. Школьников гоняют по квартирам, чтобы они отвинчивали от дверей бронзовые и медные ручки. Вряд ли есть практический смысл в том, чтобы готовить искусственный каучук, если он в пять раз дороже привозного! Наконец, Муссолини, на мой взгляд, не обладает юмором. Иначе он не сдал бы на переплавку три тонны (!) своих бронзовых бюстов, повершив тем самым всех сборщиков утильсырья...
   Сейчас по углам ходят тихие пересуды об отравлении Максима Горького врачами Левиным и Плетневым. Ежов, помощник Ягоды, доказывал, что "враги народа" пропитывали ядами обои в комнате "великого пролетарского писателя". Странно!.. Да простит мне бог, но "пролетарским" писателем я Горького никогда не считал, а его "Мать" - слабейшая из вещей, им написанных. А как понимать убийство сына Максима Горького теми же "врагами народа", если все в Москве знают, что он попросту сгубил себя алкоголем. Сейчас в колхозах царит почти крепостное право, какого крестьяне не ведали при помещиках, а в стране два хозяина - сам Хозяин и его ОГПУ, а кто там важнее - сам черт не разберет. Интересно, решится ли наш Хозяин пустить в переплавку свои многочисленные бюсты и монументы?..
   Летом 1936 года начался мятеж Франко в Испании. В эти тревожные дни меня попросили использовать в своих целях допрос немецкого шпиона. Это был русский. Отлично законспирированный, он служил в наших гарнизонах Белоруссии, и долгое время ни у кого даже не возникало мысли, что это отличный агент гитлеровского абвера. Прежде меня ознакомили с его делом:
   - Заодно посмотрите - не ваш ли это приятель?
   Я узнал его сразу: это был капитан Владимир Вербицкий, как и я, окончивший Академию русского Генштаба. На допросе я нарочно сидел за его спиной и по напряжению спины чувствовал, как ему хочется обернуться, ибо всей шкурой Вербицкий ощутил опасность для себя не столько спереди, сколько сзади... Во время допроса он держался твердо, ловко выскальзывая из логических "ловушек", и следователям это надоело.
   - Обернитесь, - разрешили Вербицкому.
   Наши глаза встретились, и он понял, что проиграл. Но проиграл не сотню рублей в картишки, а продул всю свою жизнь. При этом ожесточился, осыпая меня грубыми оскорблениями.
   - Где ж тебе еще быть? - кричал Вербицкий. - Предатель, гадина, мразь... Я ведь не забыл, что тебя выкинули из Генштаба в дальний гарнизон за то, что ты не вернул долгов, жил на деньги своих любовниц... Только таких мерзавцев и держат большевики! Жаль, что тебя не придушили еще раньше...
   Я остался спокоен, а следователи сказали:
   - Мы вас покинем. Вы тут сами разберитесь...
   Со своего стула я перебрался за стол:
   - Сначала о моей совести. Я не полез в партию большевиков и до сих пор навещаю церковь, о чем, кстати, мои сослуживцы знают. Но именно совесть и разделила нас с тобой: я остался честным офицером российского Генштаба, а ты служишь германскому, точнее - гитлеровскому абверу... Разве не так?
   - Не старайся поставить комару клизму, - в раздражении отвечал Вербицкий. - Все равно я ничего тебе не скажу.
   - Не надо! Говорить стану я, а ты слушай. И пусть мои слова оживят твою память, а возможно, пробудят и твою угасшую совесть русского человека... Тебя вытащил из эмигрантского болота полковник Бискупский, когда-то бывший мужем очаровательной Насти Вяльцевой, а сам Бискупский давно замечен в окружении палача Гиммлера. Затем ты оказался в "Гроссмишеле", что в десяти верстах от Кенигсберга, где и повторил свою науку в школе шпионов "Абверштелле". После оказался на улице Магазинкату, дом восемь, в Хельсинки, откуда однажды финский полковник Меландер, лично подчиненный Карлу Карлычу...
   - Хватит! Я не знаю никаких Карлов Карлычей.
   - Его все знают - это барон, Маннергейм, который тебя и меня обучал когда-то в манеже верховой езде. Вспомни, наконец, как мы вместе ломали кости на парфорсной охоте в "Поставах" под Вильной. Так вот, этот самый полковник Меландер через свое "окно" и пропихнул тебя к нам...
   - А хоть поджаривай - я ничего не знаю!
   - Зато мы уже знаем. Ты провален. Но в случае провала тебе приготовлено обратно "окно", и ты не строй из себя дурака.
   - Хорошо, - усмехнулся Вербицкий, - назови мне это "окно", и тогда я согласен остаться в дураках.
   - Твое запасное "окно" в тундрах Мурманской области, в бывшей Лапландии, где лопари, к сожалению, еще плохо понимают значение границы, их оленьи стада гонимы из Финляндии к нам и обратно. С таким стадом ты должен пройти до Рованиеми, откуда точно по расписанию ходят на юг маршрутные автобусы...
   - Ты много знаешь! - ответил Вербицкий, и я ощутил его растерянность. - Допустим, я сел в автобус. Что дальше?
   - Далее ты из Хельсинки рейсовым пароходом доберешься до Кенигсберга... Может, назвать улицу и номер дома?
   - Зачем?
   - Мы оба проверим нашу стареющую память.
   - Валяй, сволочь! Мне теперь все равно.
   На клочке бумаги я написал: "Кенигсберг, улица Штейндамм, дом No 44, пансионат фрейлен Данти Лана для холостых мужчин".
   - Убедился? - спросил я Вербицкого, когда он прочел этот адрес. - Так вот, - продолжал я, подходя к главной цели этого допроса. - Когда ты прибудешь на место, не забудь сказать майору абвера Целлариусу, что я, старый агент российского Генштаба, а ныне ответственный работник Генштаба советского, согласен передавать абверу интересующие его сведения...
   Вербицкий вдруг вскочил и хотел вцепиться мне в горло. Я отбросил от себя его руки, просил сесть обратно.
   - Успокойся! - сказал я ему. - Ты же сам понимаешь, что ждет тебя в будущем... Может, сейчас тебе предоставляется последний шанс исправить трагическую ошибку, которую ты совершил. Бискупский утащил в эмиграцию бриллианты Вяльцевой, а что утащил ты, кроме штанов на себе? Конечно, кое-кто за кордоном и живет, приплясывая. А тебя завербовали в тот момент, когда в кармане не было даже пфеннига на кружку пива...
   Вербицкий разрыдался. Это был кризис. Я не мешал ему. Еще продолжая рыдать, он просил меня:
   - Ну, ладно. Я не скрою, что ты обставил меня хорошо. Но я продолжаю не верить тебе... Так хотя бы ради нашего прошлого, ради России, ответь прямо - на чем я попался?
   - Возможно, ты никогда бы не попался, ибо прошел две отличные школы русскую и германскую. Но ты слишком стал выделяться в своем гарнизоне неестественным фанатизмом, слишком горячо распинался в любви к Сталину, уже больно правильно и крикливо хвастал успехами на партийных собраниях... Ты просто потерял чувство меры, необходимое любому агенту.
   - Скажи! Только честно... когда меня шлепнут?
   Я позвонил, чтобы в кабинет принесли чай и печенье. После чего вручил Вербицкому бесплатную путевку на две недели в санаторий имени Дзержинского - на берегу реки Луги:
   - Красивые места! Для нас памятные тем, что мы еще в пору академической младости проводили там триангуляцию на местности. Только чухонские комары донимали... Помнишь?
   - Счастливые времена! - оживился Вербицкий, и лицо его даже порозовело. - В тамошних лесах тебе попалась странная колдовская усадьба, где ты танцевал с привидением.
   - Да, это история странная... Думаю, после отсидки в тюрьме и допросов тебе следует отдохнуть, - сказал я. - Через неделю я сам навещу тебя в санатории. Тогда и продолжим очень крупный разговор о моих заслугах абверу...
   Потом следователи спрашивали меня - почему Вербицкий так пылко обвинял меня в пьянстве, распутстве и прочих грехах.
   - Неужели все это можно приписать вам?
   - Это правда, - не скрывал я. - Но об этом периоде жизни я расскажу как-нибудь в другой раз.
   ...новости из Германии. Четыре миллиона мальчиков будут носить ножи, а подростки из организации "гитлерюгенд" не расстаются с боевыми кинжалами. В классах немецких школ снимают распятья с приказом - повесить на их место портреты фюрера. Символ мученичества Христа можно понять, но почему лопоухий Фриц или Ганс должен постоянно созерцать перед собой хамскую рожу Гитлера? Вот еще новость. Гитлер недавно перед дипломатами жаловался, что немцы задыхаются в тесноте:
   - Скоро мы будем толпиться на территории Германии подобно пассажирам в переполненном автобусе. Теперь на одну квадратную милю в рейхе приходится уже триста сорок жителей.
   - Если это так ужасно, - отвечали ему, - то почему же вы поощряете часто беременеющих женщин? Почему платите роженицам за третьего ребенка и, наконец, не жалеете пособий за рождение четвертого ребенка в семье?
   Гитлер не нашелся с ответом, но эту беседу с дипломатами запретили публиковать в немецких газетах.
   Сейчас у меня все по-старому, ничего нового. Вербицкий через "окно" пропущен за рубеж и, как мне стало известно, уже был принят в Миккеле, на личной даче Маннергейма, затем появился в Кенигсберге... Наверняка он доложил Целлариусу о моем желании "сотрудничать" с германской разведкой, которую я весьма охотно насыщал бы разной чепухой о вооружении РККА до тех пор, пока абвер не облопался бы ею, как удав.
   Но пока немцы в Москве не ищут контактов со мною. Вчера в театре я сидел невдалеке от ложи, которую занимали члены германского посольства. Я дважды перехватил внимательный взгляд военного атташе. В антракте он, кажется, даже порывался подойти ко мне, но почему-то не сделал этого...
   Вывод один: следует ожидать возвращения Вербицкого!
   1. Чужое письмо
   Итак, я угодил в лапы русской контрразведки...
   В большом кабинете меня ожидал немолодой армейский полковник (уже с брюшком), и он глядел на меня с презрением - как барышня на сороконожку. Перед ним выложили два револьвера, изъятые из моих карманов при аресте на Гожей улице Варшавы. Встав напротив окна, он проглядел их стволы на свет:
   - Да-с... где ты, гнида, успел их так закоптить?
   Эта "гнида" возмутила меня:
   - Прошу обращаться ко мне с уважением. Я не только столбовой дворянин, но имею чин десятого класса.
   - Так и что? Молиться нам на тебя? Лучше скажи сразу, за сколько продался сам и продал матушку-Россию?
   Я решил, что мой арест связан только с событиями в Белграде, но полковник о делах в конаке даже не заикался.
   - Клянусь, я не знаю за собой никакой вины.
   - Все так начинают свои молитвы... Но мы ущучили тебя еще на вокзале Вены, где ты дважды любезничал с этим вислоухим обормотом... Вынь письмо! Положи его на стол.
   Я выложил письмо без марки и свой паспорт.
   - Парижанин? - усмехнулся полковник, глянув в него.
   Тут появился тот самый вежливый господин, что принимал участие в моем аресте. Но теперь, переодетый в мундир штабс-ротмистра, он источал нежный малиновый звон шпорами. Не обращая на меня внимания, он по-домашнему присел на подоконник. В его руках оказалась вязальная спица, расплющенная на конце. Ротмистр просунул ее в угол конверта, намотал письмо на спицу, аккуратной трубочкой извлекая его наружу. Бегло просмотрев текст послания, он сказал полковнику:
   - Ну, я пойду... подзаймусь химией.
   - Что там? Щавель или пирамидон?
   - Да нет. Скорее, опять мазня для сведения бородавок.
   Он удалился, названивая шпорами. Полковник спросил:
   - Когда тебя успели завербовать? (Я пожал плечами.) Ну, молчи. Надо же собраться с мыслями... А где ты так много палил из револьвера, кстати, австрийского производства?
   Я сказал, что из Парижа завернул в Белград, чтобы развлечься, а в "Кичево" был лакей, хороший парень, состоящий в "Боб-клубе", вот мы с ним и поехали к Шести Тополям на Саве, где спортивный тир, там и палили себе на здоровье.
   Моя информация вызвала злорадный смех:
   - Неужели мы поверим, что, приехав в Белград, ты с первым же лакеем кинулся со всех ног в тир, чтобы стрелять из двух револьверов по мишеням? Наконец, чтобы развлечься, из Белграда ездят в Париж, а ты из Парижа поехал в Белград... Скажи проще: Париж - для отвода глаз, а на вокзале в Вене тебя ожидала встреча с майором Цобелем.
   - Я не видел никакого майора!
   - Зато тебя с ним видели... Ладно. Посиди.
   Не хотелось верить, что вместе с чужим письмом я положил за пазуху ядовитую гадину, которая меня же столь сильно ужалит. Я был отведен в подвальную комнату без окон, поразившую меня отсутствием клопов, столь необходимых для тюремной обстановки. Через день меня снова отконвоировали по лестнице в кабинет, где - помимо полковника с ротмистром - присутствовал и неизвестный мне человек в штатском.
   На этот раз полковник разговаривал вежливо:
   - Мы допускаем, что нечаянно, но все же вы сыграли весьма некрасивую роль. Этот венец с большими ушами - майор Ганс Цобель из "Хаупт-Кундшафт-Стелле"... Догадываюсь, что ранее вы никогда даже не слышали о такой богадельне?
   - Нет.
   - Так называется австрийская разведка. И не вы первый попались на эту удочку. К сожалению, наши головотяпы, бывающие в Вене, оказывают услуги Цобелю, с самым невинным видом переправляя письма для тайной агентуры, враждебной России. Надеюсь, вы не очень сердитесь за наше грубое обращение?
   Господин в штатском представился:
   - Подполковник Лепехин из Киевского управления... Именно ради вас я приехал сегодня утром в Варшаву, ибо ваше дело не так-то просто, как это кажется. - Он показал мне письмо, уже проявленное в лаборатории: между зеленоватых строчек самого невинного содержания о погоде в Вене и ценах на продукты явно проступали рыжие буквы тайного шифра. - Писано симпатическими чернилами марки "F", которые в аптеках выдаются за средство от выведения бородавок. Мы расшифровали, что в тексте изложен запрос о передислокации наших артиллерийских парков из Гомеля в Полтаву... Теперь вы поняли, молодой человек, сколько хлопот вы доставили нам и себе этим письмом?
   В кабинет принесли ужин с вином и свежей клубникой. Меня пригласили к столу. Лепехин сказал, что, пока я был под арестом, департамент полиции "просветил" меня со всех сторон:
   - О вас еще со скамьи "Правоведения" сложилось мнение как о будущем светиле российского правосудия. Но у меня к вам вопрос - имя Фитци Крамер ничего не говорит вашему сердцу?
   - Поверьте, впервые слышу.
   Мне объяснили, что пани Желтковская, владелица фотографии на Гожей улице, служит лишь "почтовым ящиком". А письмо предназначено для госпожи Крамер, кафешантанной певички из Будапешта, которая часто ангажируется в Киеве на летние сезоны. Но это письмо тоже не для нее: она передаст его венским шпионам, давно орудующим в Киевском военном округе. В этом случае я мог бы помочь контрразведке их выявить...
   Склонность к приключениям, наверное, заложена в моем характере. "Хаупт-Кундшафт-Стелле" - и я! Кто кого?
   - Но чем же, господа, я могу быть полезен?
   - Вот об этом сейчас и подумаем, - начал Лепехин. - Письму из Вены мы вернем прежний божеский вид, с ним поедете в Киев, где должны повидаться с певичкой. При свидании с Фитци назовитесь курьером от Цобеля. Эта курва, конечно, сделает большие глаза, ибо ждет письмо из "почтового ящика". Но вы скажите, что на Гожей заметили "хвост", а письмо следует передать срочно, этим и объясняется ваше появление в Киеве.
   Нашу милую беседу прервал ротмистр:
   - У венского курьера Фитци сразу запросит денег.
   - В этом случае, - продолжил Лепехин, - вы предложите ей свидание где-либо в публичном месте, обещая вручить письмо и деньги. Наверняка ее где-то поблизости будут страховать венские агенты, а мы, в свою очередь, тоже не станем витать в облаках и окажемся возле вас...
   Когда мы расходились от ужина, подполковник Лепехин проводил меня и наедине даже обнял - почти дружески:
   - Об этом пока не знают даже в департаменте полиции, но контрразведке уже известно, что вы делали в Белграде...
   Моя реакция выразилась в дурацком смехе.
   Прибыв в Киев, я профланировал в сад-буфф, где увидел Фитци Крамер, которая, задирая перед публикой шлейф своего платья, обдала меня каскадом игривых намеков. Она пела:
   Кот пушистый, серебристый!
   С красным бантом,
   Ходит франтом.
   На крышах он мяучит,
   В подвалах кошек мучит...
   После концерта мы встретились за кулисами; вблизи Фитци показалась мне обворожительной в своей греховности. Я вкратце объяснил ситуацию с Гожей улицей, где меня ожидала опасность, но Фитци, не испугавшись, просила вручить ей письмо.
   - И... деньги! - вдруг потребовала она.
   - В какой сумме гонорар вам обещан?
   - Триста... нет, пожалуй, чуть больше.
   Я ответил, что такие деньги боюсь иметь при себе:
   - Передам при встрече. Где и когда угодно?
   - Я постоянно завтракаю в "Ротонде" на Бибиковском бульваре. Напротив же "Ротонды" магазин меховых вещей Габриловича, через стекло витрины вы сразу увидите меня...
   Об этом условии я спешно известил офицеров контрразведки. Лепехин ответил, что действовать следует демонстративно, дабы поймать шлюху с поличным, а заодно надо вызвать к себе внимание возможных агентов венской разведки. С такими словами он вручил мне ассигнацию в 500 рублей:
   - Скажите Фитци, что ей полагается лишь двести.
   - Но кто же мне в кафе разменяет сразу полтысячи? Ведь на такие деньги можно дом построить.
   - В том-то и дело, что разменять не смогут. Кельнер, наш агент, скажет: "Здесь вам не банк!" - и посоветует перейти улицу, чтобы вы сами разменяли ассигнацию на мелкие купюры в меховом магазине Габриловича. Вы так и сделаете, после чего считайте себя свободным. Остальное - наша профессия...
   Утром следующего дня я встретился с Фитци в "Ротонде", где певичка завтракала топленым молоком с гренками. Посетителей было мало: в отдалении сидел грузный человек с тросточкой, по виду скучающий маклер или игрок на бегах, у окна с видом безденежного франта просматривал газеты знакомый мне штабс-ротмистр. Я передал женщине письмо и сказал:
   - Могу вручить вам только двести рублей. Поманив лакея, я показал ему полутысячную купюру.
   - Здесь вам не банк! - ответил он, как положено.
   Вслед за этим я выразил желание пересечь Бибиковский бульвар, дабы разменять деньги в кассе магазина
   Габриловича. Но рука Фитци вдруг ловко вырвала у меня ассигнацию:
   - Знаю я эти фокусы! Я ведь тоже стою немалых денег...
   И письмо от Цобеля и все мои деньги мигом исчезли в ее ридикюле. Я невольно глянул в сторону ротмистра, но он глазами показал мне свое полное недоумение. Лакей тоже понял, что наша пьеса играется с отсебятиной, и не нашел ничего лучшего, как подсчитать стоимость заказанного мною завтрака: