— Разумеется. Репня — тот самый мужчина, которого вы чуть не сделали импотентом. А Лапоть убил ученого.
   Неверие Света вдруг заколебалось: столь осведомленная колдунья была бы известна всей Словении.
   — А что касается вашей любви ко мне… Семаргл лишил бы вас Таланта, если бы вы влюбились в простую женщину. Но вы влюбились в богиню, а это совсем-совсем другое дело!
   Она смотрела на него тем самым — мудрым, грустным и всепрощающим — взглядом, и взгляд этот добил Света. Ему вдруг стало ясно, что только у богини и должен быть подобный взгляд. Не зря же такие глаза киевские иконописцы изображают на лице Иисуса Христа!.. И не зря же он, Свет, хотел, чтобы такие глаза были у его Кристы в «Новом приишествии»!
   — Милый мой волшебник, — продолжала Вера-Додола. — Я потому и явилась на Землю. Грядет новая эпоха, и в эпоху эту уже не выжить людям, не умеющим любить. Какой для вас будет жизнь, если ваш Талант сделается невостребованным? А это может произойти — вы сами присутствовали при эксперименте, родившем новое время. Я должна научить волшебников любить простых женщин. И первым будет кандидат в новые Кудесники. Ведь в случае с ним половина дела уже сделана — его любят.
   — Вы думаете, — трепыхнулся еще раз Свет, — что я влюблюсь в Забаву?
   — Я не думаю, — сказала Додола. — Я знаю. Так же, как знаю, что колдун, бросивший вызов новой эпохе, не доживет и до завтра. Потому я и позволила уйти вашим гостям. Своей смертью чародей Лапоть искупит совершенное им преступление.
   — Так надо же… — Свет вскочил, но Додола снова положила ему ладонь на макушку:
   — Не надо.
   И он понял: она права. И в самом деле не надо. Потому что прямых улик против Буни Лаптя все равно нет. Даже если удастся найти Ритуальный Нож, который Буня наверняка выбросил. Разве волшебники никогда не теряют своих атрибутов? Разве оные атрибуты у них не воруют любители сувениров? А богиню Додолу в свидетели не вызвать даже Верховному судье… И если бы от Света что-то сейчас зависело, он бы сделал все возможное, чтобы организовать опекуну министерства безопасности самый наипримитивнейший несчастный случай. К примеру, обеспечить ему кораблекрушение. Вдали от берега.
   Но от него уже ничего не зависело, и потому он спокойно сидел в кресле, бездумно глядя в пространство: слишком уж много информации сразу обрушилось на его несчастный мозг. Молчала и Додола. Никто из них не считал времени: богини бессмертны — для них и месяц что миг, а ему до ужина уже ничем не хотелось заниматься. Вернее, не моглось…
   А потом в дверь постучали. Свет вдруг обнаружил, что гостевая не защищена охранным заклятьем. Впрочем, это его ничуть не тронуло.
   Он просто стряхнул оцепенение, потянулся и гаркнул:
   — Войдите!
   Вошел Берендей.
   — Извините, чародей! К вам посыльный.
   Додола отвернулась. Свет встал, вышел из гостевой, спустился вниз.
   Посыльный был от сыскника Буривоя Смирного. Свет сорвал печать и вскрыл пакет. Это была копия донесения министру безопасности и Кудеснику. В донесении сообщалось, что совершивший убийство академика Барсука и признавшийся в оном в присутствии чародея Смороды опекун Лапоть во время препровождения к Кудеснику предпринял попытку скрыться. Препровождающий злоумышленника волшебник-сыскник Буривой Смирный, прекрасно понимая тщетность стрельбы, тем не менее был вынужден согласно уставу применить табельное огнестрельное оружие. Как ни странно, беглец был убит на месте. Сыскник Буривой Смирный способен объяснить случившееся лишь желанием Лаптя покончить с собой (любое другое объяснение противоречило бы магической биологии) и готов немедленно подвергнуться проверке Контрольной комиссией.
   — Что ж, — сказал вслух Свет. — Богам противоречат лишь сумасшедшие.
* * *
   На подходе к площади стража проверила у Репни пригласительный билет.
   Народу возле Перыни было еще не видимо-невидимо, но скоро здесь и в самом деле яблоку станет негде упасть. Впрочем, возле площади перед Святилищем было и вовсе свободно: все-таки дюжинные люди по возможности стараются держаться подальше от волшебников. Да и пригласительных билетов сюда распространялось ограниченное количество. В основном, тут расхаживали молодицы с детишками — во-первых, нет давки (стражники строго следят за этим), а во-вторых, какая мать не поддастся соблазну подставить свое дитятко под взгляды владеющих Семаргловой Силой? До чего же сильны в бабах разные поверья! Одни все отдать готовы — абы зачать от колдуна, другие считают, что если ее дитя побудет хоть немного рядом с такой кучей волшебников, Семарглова Сила коснется и его, мово родименького… Дуры велесовы!
   Одна такая дура — старший ребенок, пухлый карапуз, за руку держится, младший, грудныш, в кожаном стойлице перед животом висит (явная приезжая!) — остановилась бок-о-бок с Репней.
   — Скажите, сударь, когда начинается богослужение? — Говор вологодский, окающий. — Успею я ребенка покормить?
   Репня бросил взгляд на часы в стене Святилища.
   — Успеете. Еще полчаса.
   Часы, словно только и ждали его реплики, тут же ударили половину. Вологжанка благодарно улыбнулась Репне, растелешила вымя. Не смущаясь, сунула в рот ребенку набухший коричневый сосок.
   Репня сразу же постарался смыться в сторону. Не любил он эту картину, еще с тех времен, как Лада кормила грудью Святополка, не любил. Почему-то увлеченный материнским соском ребенок всегда вызывал у Репни острый приступ ревности.
   Кормящих близ него больше не наблюдалось, все детишки передвигались уже на своих ногах. Но разговоры были соответствующие…
   — Мамуля, это чалодеи, да?
   — Да, Глебушко, чародеи. Вот они, в голубых одеждах.
   И впрямь на площади перед Святилищем начали появляться чародеи и мужи-волшебники. Постепенно площадь заполнялась, над нею повисал многоголосый мужской гомон.
   А когда часы пробили четверть до полудня, Репня увидел Светозара Смороду. Кастрат вышагивал себе, аки лом проглотил, а рядом…
   — Ясна, — прошептал Репня.
   Ему показалось, что его шепот громыхнул над площадью набатом. Но нет, никто даже не обернулся.
   — Мамуля, гляньте-ка, тетя! Она — чалодейка, да?
   — Да, Глебушко, чародейка. Видите, на ней голубая одежда?
   Послушать эту мамулю, так всякий, напяливший на себя голубой балахон, враз становится чародеем.
   Конечно, это была не Ясна — такое токмо Репне могло прийти в голову.
   И тут он узнал ее.
   Мир вокруг съежился, скрючился, сжался. За пределами его остались и по-прежнему еще кормящая своего дитятю вологжанка, и Глебушка со своей всезнающей мамашей. И все-все-все остальные.
   Теперь в мире была только она. Вызывающе-пшеничные волосы, фигура, статность которой не мог скрыть никакой балахон, изящно выгнутая рука, которой она опиралась на…
   Ах, неважно. На кого бы она ни опиралась, Репня был счастлив уже тем, что видит ее.
   Богослужение прошло как во сне. Что-то там вопил Верховный Волхв, ему подвывал хор. Репню они не интересовали. Репня полностью забыл, для чего он сюда приехал. Теперь его нимало не трогала сопричастность к великому Братству. Чего она стоила, эта сопричастность, рядом с белокурой красавицей, которой в подметки не годились все женщины подлунной!
   Пару раз красавица оглянулась. Репня не был уверен, что она увидела его, но возможность этого вознесла его на новую, небывалую высоту. И если бы не стоящие впереди стражники, он бы наверняка бросился к ней, вырвал из холодных лап кастрата и…
   Репня очнулся. Богослужение закончилось. Рассасывалась на площади толпа в голубых одеждах. Расходились окружавшие его молодицы.
   — Мамуля, а куда пошли чалодеи?
   — К себе домой, Глебушко. У них много работы.
   — Они тоже лаботают? Как вы?
   — Да, Глебушко. И работа их много важнее моей.
   Репня не стал дослушивать торжественных мамулиных проповедей кандидату в будущие волшебники Глебушке (а иначе зачем Глебушкина мамуля привела сюда своего малолетнего отпрыска?) и зашагал прочь.
   Все дальнейшее по-прежнему происходило аки во сне. Репня куда-то шел, где-то сидел, пережевывал неизвестную пищу, пил безвкусные напитки, слушал песни без мелодии и с непонятными словами, а сердце его было там, по ту сторону Волхова, в сером особняке на набережной, одно из окон которого украшает надежная металлическая решетка — чародей Светозар Сморода тоже не всегда и не везде доверяет охранным заклятьям.
   В себя Репня пришел только вечером.
   Он стоял возле того самого, заветного особняка. На своем месте была решетка в окне второго этажа, на своем месте были солнце и Волхов. Лишь Репне здесь не было места.
   Он потряс головой, ошалело посмотрел по сторонам. Разумеется, он мог бы прийти к чародею Смороде и без особого приглашения. Ведь наверняка тот еще не разобрался в порученном ему деле — в противном случае гостья уже не жила бы в его доме. В пятницу с проникновением в этот дом у Репни проблем не было. Но сегодня ему что-то мешало. Не мог он сегодня войти и предложить себя в качестве быка на племя.
   Оставалось ждать в чаянии, что Светозар и его гостья, как и вчера, выйдут на прогулку.
   Стражников сегодня почему-то здесь не было, и Репня болтался возле самого дома.
   Ждать ему пришлось недолго. Правда, Светозар и его гостья из дома не вышли, зато оттуда появился хорошо знакомый Репне опекун министерства безопасности Буня Лапоть. Опекуна сопровождал неизвестный мужчина. Оба они имели настолько прибалделый вид, что Репня понял: в его услугах здесь больше не нуждаются. По-видимому, Светозар, не застав его вчера дома, нашел для своих целей другого быка на племя. И похоже, сей бык добился потрясающих результатов. Потому-то и присутствовала сегодня на богослужении белокурая красавица в голубой одежде, потому-то и ошарашены тем, что они увидели, представители министерства безопасности.
   Ошарашенные представители сели в экипаж. Репня тоже хотел удалиться, но ноги его не держали. Как во сне, он сел на скамеечку и сидел до тех пор, пока не почувствовал на себе чей-то неотвязный взгляд. Взгляд сверлил его насквозь, и Репня поднял голову.
   Сквозь решетку заветного окошка на него смотрела желанная белокурая красавица, и на лице ее было такое выражение, что ноги сами подняли Репню со скамейки и понесли прочь от этого дома.
* * *
   Ужинать гостья не пошла. Заявила, что богине человеческий ужин ни к чему, а нектар и амброзию в доме чародея Смороды пока не подают.
   Свет изрядно подивился такому ответу, однако настаивать на присутствии гостьи за столом не стал. Сегодня он и вовсе не имел представления, о чем можно говорить за трапезой с богиней. И потому отужинал в обществе Забавы.
   Забава вела себя в ставшей уже привычной манере: учтиво и смирно. Как самая настоящая служанка. Никаких фиолетовых молний и язвительных реплик — тишь да гладь. Сонное царство…
   После ужина Свет заставил себя отправиться за письменный стол, на очередное свидание с миром без волшебников. Но сначала заглянул в энциклопедический словарь. На букву «а» и «н». Прочитав, что такое нектар и амброзия, поморщился, покачал головой и принялся проделывать обычные предтворческие манипуляции: положил на стол чистый лист бумаги, достал из коробки новое перо, подлил в непроливайку свежих чернил. И обнаружил всю тщетность привычной суеты — знакомого душевного настроя она не создала. Сегодня в его душе вновь царила отнюдь не Криста.
   Некоторое время Свет спорил с судьбой, стараясь загнать мысли в предназначенное им русло, даже исчиркал разнообразными крючками лежащий перед ним бумажный лист. Но добиться так ничего и не добился: вторая Мессия его не волновала. Волновала его бывшая кандидатка в матери Ясны, оказавшаяся на поверку богиней любви и брака. В конце концов он сдался, отпустил мысли на свободу.
   И очень быстро обнаружил, что недавняя вера в россказни Веры-Додолы быстро умирает. По зрелом размышлении внутренняя логика рассказанной ею истории становилась менее убедительной, стремительно таяла. Словно кусок сахара в стакане с кипятком… А потом стало ясно, что этой логики не было и вовсе.
   Свет аж зубами скрипнул. И в самом деле, где это видано, чтобы богиня с целью взять под опеку человека пробиралась к нему в дом таким странным и неуклюжим способом?.. Правда, пути божьи неисповедимы, но все в природе стремится к простоте, и вряд ли боги ведут себя иначе! И для Додолы проще всего было не объявлять о своем существовании немалому количеству людей, а попросту взять судьбу чародея Смороды в свои невидимые руки и крутить им, словно пастух кнутом. И даже не требовалось для этого представляться кнуту в качестве пастуха…
   М-мда-а! Где были его глаза, его ум и его логика! Негоже кандидату в новые Кудесники с такой легкостью покупаться на нелепые бабьи россказни!
   Впрочем, тут он не прав, нелепыми Верины россказни назвать нельзя. Если принять во внимание, что россказни эти рассчитаны на глубоко религиозного человека, то они очень даже лепы и умны. Другое дело, что богиня должна бы знать внутренний мир человека, с которым намерена связаться. Если она богиня!.. А если не богиня, то кто? Ведь чудеса ей подвластны, и немалые чудеса. Даже те, которые не с руки ни самому Свету, ни даже Кудеснику…
   Свет принялся вспоминать, что ему известно об этой Вере от других людей. Известно было немного, и это немногое ясно говорило, что никаких чудес она не совершала. Все чудеса начались после того, как она попала в дом чародея Смороды. Именно здесь у нее начала пропадать и появляться аура, именно тут она начала оказывать влияние на людей. Более того, если взглянуть на ее поведение в доме с точки зрения логики, то получается, что она делала все от нее зависящее, лишь бы подольше поддерживать интерес к себе со стороны хозяина дома. А если сделать очередной логический вывод, то получается, что чародей Сморода и является главной целью этой девицы. Впрочем, постойте… Кажется, Репня Бондарь утверждал, что она — женщина…
   Свет помотал головой: верить Бондарю в этой ситуации — все равно что слушать упившегося медовухой. Бондарь ведь на эту девицу явно глаз положил, а когда Бондарь на кого-либо глаз кладет, его душу осеняет одна-единственная забота — заглянуть в додолин кладезь приглянувшейся ему бабы. Так что верить мы Репне не будем. А будем верить имеющимся у нас фактам. А по имеющимся у нас фактам получается, что Вера-Додола проявляла свою колдовскую силу, лишь находясь в непосредственной близости от чародея Смороды. И если поразмыслить дальше, то получается, что оная Вера-Додола очень смахивает на явление, известное в теоретической магии под названием «колдун-наездник». Кажется, еще в середине семьдесят второго века тогдашний Кудесник… Бронислав, что ли?.. вывел теоретическое обоснование возможности существования такого типа Талантов. Во всяком случае, в отличие от Таланта матери Ясны, такие Таланты основам теоретической магии не противоречат.
   Свет достал с полки справочник по истории развития волшебства, полистал страницы.
   Где тут у нас семьдесят второй век?.. Так, Кудесника, оказывается, звали вовсе не Бронислав, а Вышеслав… Бронислав был чуть ранее… Ага, вот оно!.. «Ментальные характеристики Таланта гипотетического колдуна-наездника, не позволяя ему творить заклинания собственноручно, обеспечивают усиление и преобразование заклинаний, творимых Талантом, на котором паразитирует колдун-наездник. На практике посейчас не встречались…» Свет хмыкнул. И посейчас — тоже. Но мать Ясна, кстати, вообще не должна была существовать. И тем не менее существовала…
   Так-так, сама по себе затея была бы весьма неглупой. Оседлать кандидата в новые Кудесники и втихаря работать на свои собственные цели. Да, тут любая сказка оправдана, даже сказка про богиню. Посмотрим-ка дальше. Ага, теоретически подобный тип Таланта ничем не отличается от прочих типов и представляет собой использование преобразованной энергии либидо. Вот и отлично! Значит, способы борьбы с такими колдунами существуют и не должны отличаться от существующих методов.
   Свет поставил справочник назад, на полку, и еще некоторое время поразмышлял. А потом обнаружил, что его душа вновь готова сопереживать душе Кристы, продирающейся сквозь злоключения в мире без волшебников. И хотя агрессивностью сегодня и не пахло, он вновь взялся за перо: привычки в жизни для того и существуют, чтобы их без особой необходимости не нарушать.
* * *
   И во середу утром Репня пребывал как во сне. Токмо если раньше это был сон грусти и тоски, то ныне — сон ревности.
   Репня не находил себе места. Ревность сжигала Репню. Перед ним снова и снова оживала эта картина: Вера во взрачном облегающем платье плывет по набережной Волхова, а рядом с ней вышагивает этот долговязый кастрат. И она опирается на его десницу, смеющаяся, веселая, радующаяся. Как невеста опосля венчания… А вот они оба в голубом — на площади перед Святилищем. И вновь она опирается на десницу этого… Сучка синеглазая!
   Упиваясь сном ревности, Репня поставил на газ чайник, открыл банку подаренного последней любовницей летошнего варенья, нарезал белого хлеба, взялся за сыр. И тут звякнул колокольчик у входной двери.
   Репня замер: ему показалось, будто перед закрытой дверью стоит она, равнодушно посматривает по сторонам, дергает ручку звонка, удивляется, что никто не открывает долгожданной гостье.
   Колокольчик звякал и звякал, а Репня сидел ни жив ни мертв. Наконец до него дошло, что он ведет себя по-детски, глупо и недостойно врача-щупача. Там, за этой дверью, мог быть кто угодно — от Вадима Конопли до старой стервы, хозяйки дома.
   Репня шумно вздохнул, положил на стол нож и подошел к двери.
   — Кто там?
   — Я.
   Репня похолодел: это и в самом деле был ее голос.
   — Откройте, Репня! Нам нужно поговорить.
   По-прежнему все было, как во сне. Как во сне Репня отпер замок и распахнул дверь, как во сне посторонился, пропуская гостью в комнату.
   Она была в том же самом платье, что было на ней позавчера. Сняла шляпку, повесила ее на вешалку.
   — Может, чаю? — Репня вдруг страшно засуетился, подскочил к газовой плите. — Ой, да он же еще не вскипел… Но это быстро. Присаживайтесь к столу.
   К столу она подошла. Но не присела. И на хлеб с сыром не посмотрела.
   — Я пришла сказать вам, чтобы вы перестали себя мучить. Между нами ничего не может быть. Ни-че-го! — Она произнесла последнее слово по слогам, словно тремя ударами разрубила связывавший их узел. — Забудьте меня.
   — Забыть вас, — пролепетал Репня. — Но… — Он задохнулся.
   Она смотрела на него спокойно и равнодушно. Словно на ненужную вещь… И не собиралась не то что задыхаться, а даже вздыхать.
   — Я… не… могу, — произнес наконец Репня. — Это… выше… моих… сил.
   Она кивала в такт каждому произнесенному им слову. Как будто не понимала смысла этих слов. Но нет, где там — не понимала!
   — Сможете! Вы не похожи на слабого… А ваша любовь мне не нужна!
   Она произнесла это таким тоном, что Репня сразу понял: все, чем он грезил в последние дни, ввек не будет реализовано. Так, пустые мечты зеленого юнца, еще не успевшего столкнуться с правдой жизни, еще не наученного Мокошью ничему. Он вспомнил свой воскресный сон и пролепетал:
   — Вам нужна не моя любовь, Додола, а кое-что совсем другое…
   — Я не Додола, — сказала она. — А вы не Перун. И ваши оскорбления ничего не могут изменить. Я по горло насытилась вами в тот, первый день.
   — Простите меня! — пролепетал он. — Я не знал… — Он не договорил, испугавшись едва не прозвучавшей правды.
   Но ее, судя по всему, и не интересовало, что он хотел сказать.
   — Надеюсь, вы меня поняли. Не забудьте, что я колдунья. Прощайте! — Она повернулась к двери.
   — Подождите!!! — взмолился Репня. — Дайте мне хотя бы разочек поцеловать вас. Напоследок…
   Что-то в его голосе остановило Веру. Она обернулась к Репне, посмотрела в глаза. Лицо ее дернулось: наверное, она хотела скривиться от отвращения, но сумела справиться с собой.
   — Хорошо, — сказала она.
   Репня приблизился к ней, наклонился. Она оперлась руками о стол, закрыла глаза. Репня коснулся ее губ, положил ей на рамена шуйцу, прижал к своей груди, ощутив восхитительную упругость ее персей. Но губы ее были мягкими и бесчувственными. И вся она была словно тряпичная кукла в руках кукольника. Наверное, с кастратом — если бы тому потребовались ее поцелуи — она бы целовалась совсем по-другому.
   Репне захотелось еще крепче прижать ее к своей груди, и он попытался поднять десницу. Веру передернуло. Десница Репни остановилась, легла на стол, обо что-то укололась.
   Вера выставила перед собой руки, уперлась в грудь Репни, оттолкнула его:
   — Ну хватит, хватит! Дорвались до бесплатного…
   Он понял, что все кончилось, сейчас она уйдет. И больше уже ничего не будет… Он встрепенулся — так пусть же прикосновение к ней станет последним, что он получит от жизни. Пусть его повенчает с нею собственная смерть. Пусть эта дева пронесет через всю свою жизнь вечную вину перед любившим ее человеком.
   Он прикусил нижнюю губу, размахнулся, ожидая пагубного магического ответа, и изо всей силы ударил ее ножом в спину.
   Ответа не последовало.
   Она вытаращила глаза, вцепилась скрюченными перстами в отвороты его халата и страшно заверещала. Так верещал подстреленный когда-то Репней на охоте заяц. И чтобы прекратить эти жуткие звуки и погасить этот жуткий взгляд, Репня замахнулся ножом еще раз. А потом еще… И еще… А потом нож сломался.
   Но она уже перестала верещать. В груди у нее заклокотало, персты разжались, и она рухнула перед ним — сначала на колени, а потом ничком. Клокотание прекратилось, она содрогнулась и застыла.
   Репня пришел в себя. Отбросил в сторону окровавленный обломок. Выключил закипевший чайник. Затаил дыхание: нет ли шума в коридоре, не услышал ли кто издаваемых Верой звериных криков.
   В коридоре было тихо. Вера лежала неподвижно, платье на спине бугрилось красными ошметками, из-под головы сочилась струйка крови — должно быть, вытекала изо рта. Репня пощупал пульс.
   Пульса не было.
   Репня с трудом сел на стул. Каким-то образом он умудрился убить уже вторую колдунью. Как же она позволила ему такое? Наверное, из-за того, что он любил ее, в нем не было агрессии, которую она отразила бы на нападающего. Ведь он не убивал ее — он просто обретал ее в свою полную собственность. Как жених невесту… Смерть-таки повенчала их, но Репня решился не поэтому: он просто знал, что жить без Веры — выше его сил. Наверное, потому и взялся за нож. Наверное, его десница понимала, что, если не будет рядом Веры, то некого будет ласкать и она не будет нужна хозяину… Зачем еще нужны руки, как не для того, чтобы ласкать любимых!
   Смерть повенчала их. Оставалось проделать свою половину пути.
   Репня залез в докторский саквояж, достал бланк медицинской справки и перо. Сел за письменный стол и нацарапал на обороте бланка:
   «Это была вторая мать Ясна. Я убил ее своей любовью. Как и первую. Да простят меня обе».
   Расписался.
   Потом достал из саквояжа пузырек с дигитоксином, лег рядом с трупом Веры и сделал себе укол.
* * *
   Когда тело Репни перестало дергаться в судорогах, шевельнулся труп Веры. Контуры его размылись, затем раздвоились.
   Вера поднялась с пола. Если бы кто-то в этот момент находился в комнате, он бы увидел, что через ее обнаженное тело просвечивает мебель. Затем внутри нее заклубился туман, сделался матовым, успокоился. Теперь мебель сквозь ее тело уже не просвечивала.
   Вера наклонилась над Репней, с грустью посмотрела на свой обезображенный труп в залитом кровью платье и подошла к двери.
   Дверь квартиры доктора Бондаря открылась, но оттуда никто не вышел. Потом точно так же открылась дверь в подъезде. Старая стерва выглянула из своей каморки, пробормотала что-то насчет сквозняка.
   Тротуар на этой стороне улицы находился в тени домов. Поэтому поддержание невидимости не требовало от Веры особых усилий. Лишь когда она проскакивала промежутки между домами, приходилось накладывать заклятье и на собственную тень.
   Труднее всего пришлось на мосту. Здесь сохранение невидимости потребовало от нее двойных усилий. А потом она свернула на набережную Торговой стороны, и утреннее солнце вновь скрылось за домами.
* * *
   Обнаружив утром, что гостья исчезла, Свет себе места не находил. Он не удивился тому, что она исчезла из заклятой светелки, и не обеспокоился, потому что знал — она вернется. Он был настолько в этом уверен, что заранее отнес в гостевую свой колдовской баул.
   Но куда бесы могли унести эту сумасшедшую?! И как специально — именно в то утро, когда он решился-таки опробовать на ней перуново заклинание!..
   В то, что она и в самом деле является Додолой, Свет по-прежнему ни в коей мере не верил. И дураку понятно, что Вера преследует в игре с ним какие-то свои цели. Собственно говоря, что она совсем не та, за кого себя выдает, было ясно с самого начала, но тогда он не думал, что ее целью является именно он, чародей Свет Сморода. Теперь он был в этом уверен. И потому — что бы она там ни говорила — желал побыстрее дать заключение Кудеснику: способна или нет Вера стать второй матерью Ясной. А там пусть сами разбираются.
   Его нетерпение возросло до такой степени, что он не мог уже высидеть в кабинете. Спустился вниз, в сени. Из трапезной выглянул Берендей:
   — Что-нибудь нужно, чародей?
   — Нет, — сказал Свет, и Берендей скрылся в трапезной.
   В общем-то, ждать в сенях было глупо. Поэтому Свет зашел вслед за экономом в трапезную. Берендей смотрел на него с удивлением.