Сакс Ромер
Невеста доктора Фу Манчи

ГЛАВА I
ФЛОРЕТТА

   За все время пути вдоль изрезанного скалистого мыса я не мог избавиться от навязчивой тревоги. Меня беспокоило состояние доктора Петри. Несомненно, сейчас он ищет меня. Я усмехнулся: кто-нибудь в это самое время обязательно ищет и его. Он слишком серьезно подошел к своим обязанностям. Загадочная эпидемия, вынудившая французские власти обратиться к его великолепным мозгам, измотала его до предела. За завтраком он не смог поднять столовую ложку, чтобы сунуть ее в рот. Однако на мое более чем сдержанное замечание он только махнул рукой и трусцой побежал в лабораторию.
   Неужели этот наивный умница возомнил себе, что репутация Королевского медицинского общества целиком зависит от успеха его грандиозных экспериментов?!
   Мой катер, как масло, резал соленую воду Средиземного моря. Прохладные потоки воздуха ласкали обожженные плечи и шаловливо трепали волосы. За мысом я надеялся найти уютную бухточку. Каково же было мое удивление, когда, обогнув мыс, я увидел, что не обманулся в своих ожиданиях. Вокруг высились каменные громады, как нельзя лучше скрывавшие мой катер.
   Я бросил якорь и, скинув шлепанцы, осторожно спустился в теплую воду. Несколькими гребками преодолел узкий пролив, соединяющий бухточку с заливом, и по спокойной воде поплыл в сторону пляжа Сент-Клер де ла Рош. Возможно, желание испытать собственные силы подтолкнуло меня совершить этот героический марафон, однако моя затея была не столь глупа, как может показаться с первого взгляда. Пляж Сент-Клер де ла Рош с некоторых пор был закрыт новыми владельцами, и чтобы не лишить себя удовольствия понежиться под его солнцем, приходилось вторгаться в его пределы со стороны моря.
   Вода в заливе имела неприятный запах гнилых помидоров и болотной тины, но, как бы то ни было, хорошо то, что хорошо кончается. Не прошло и часа, как мои ноги в двадцати ярдах от берега коснулись дна.
   И в тот же миг я увидел ее…
   Она сидела на горячем песке, спиной ко мне, и частым гребнем расчесывала волосы. Когда я ощупью, оскальзываясь и спотыкаясь, принялся выбираться к заветному берегу, я сказал себе: «Стерлинг, тебе ужасно повезло, ты нашел то, что никому никогда не удавалось! Лопни мои глаза, но эта прелестная обитательница Сент-Клер де ла Рош — настоящая русалка… а может быть, чем черт не шутит, сама сирена!»
   С изумлением я созерцал это сказочное создание.
   Ее обнаженные руки, плечи, стройная прямая спинка вызвали во мне судорогу восторга. Южное свирепое солнце и едкая морская соль обжарили ее тело до нежной золотистой корочки. Густые каштановые волосы волнами ложились ей на плечи, и ветер томно перебирал их очаровательные завитки. Увы, остальное за дальностью расстояния мне было не разглядеть.
   Испытывая здоровое любопытство молодого мужчины, я решительно направился в сторону русалки.
   Однако, к своему глубокому сожалению, я обнаружил, что она отнюдь не русалка: пара стройных и загорелых ножек дискредитировала мою гипотезу. Увы, она была всего лишь человеческое дитя — эта прелестная девушка с осиной талией и в модном светлом купальнике, облегающем ее вполне земные прелести.
   Я сделал еще один шаг к ней и вдруг ощутил невыносимый, леденящий душу ужас. Липкий комок страха подкатил к горлу, мышцы ног задрожали, и меня неудержимо потянуло броситься прочь — прочь, как можно быстрее. С минуту стоял я, ослепший и оглушенный, изо всех сил борясь с приступом слабости, который напомнил мне перенесенную недавно болезнь, вывезенную из Южной Америки Спустя несколько мгновение я уже убеждал себя, что причиной панической лихорадки, так внезапно мною овладевшей, был рецидив этой болезни, от которой я, по всей видимости, еще не совсем оправился. Иного объяснения тогда мне не могло прийти в голову.
   Да и каким образом эта милашка сумела бы нагнать на меня такой страх?
   Усмехнувшись, я не раздумывая направился прямо к ней.
   Однако стоило мне сделать еще пару шагов, как она, заслышав мою спотыкающуюся походку, обернулась.
   Неожиданность ее внимания испугала меня и наполнила блаженным трепетом. Затаив дыхание, я смотрел на прелестное лицо. Никогда за всю жизнь мне не доводилось видеть такого лица! Ее руки и плечи были настолько изящно вылеплены природой, что я, старый холостяк, приготовившийся на всякий случай к разочарованию, напротив, был околдован.
   Бронзовая от загара, она походила на изысканную статуэтку, отлитую в мастерской гениального художника. Черты ее лица были величавы и полны достоинства: тонкий прямой нос, аристократический абрис губ, огромные глаза с длинными пушистыми ресницами. Синие, как воды Средиземного моря, они сейчас в изумлении были широко распахнуты, словно мое внезапное появление не на шутку встревожило их обладательницу.
   Как многие мужчины, я всю жизнь мечтал о совершенной красоте, но никогда мне не приходило в голову, что самое мое дерзкое мечтание вот так мило отставит в сторону очаровательный локоток и, подняв на меня небесной синевы глаза, спросит:
   — Как вы здесь очутились?
   Ее голос имел тот мелодичный звук, который вырабатывается долгими занятиями вокалом. К несчастью, начало нашей встречи оказалось не столь безоблачным. Ее колючий, настороженный взгляд несколько отрезвил меня.
   — Меня принесла волна, — ответил я и как можно вежливее добавил: — Я не напугал вас?
   — Ничто не может меня напугать, — сказала она тем же тоном холодной неприязни, который я прочитал в ее глазах, впрочем, глазки ее были чертовски умны и излишне любознательны, несмотря на все свое великолепие.
   — Простите. Мне следовало бы предупредить вас о своем появлении.
   Она не мигая в упор смотрела на меня, как удав на кролика. Мягко говоря, мне стало как-то не по себе. Разговор явно не клеился. Судя по полуобнаженному телу, незнакомка была очень молода, однако на всем ее облике лежала печать мрачной тайны, которую ее нарочитая беззаботность не могла рассеять. Неожиданно я увидел крошечные ямочки на ее щеках. Она улыбнулась, и эта улыбка навеки сделала меня ее рабом.
   — Пожалуйста, объяснитесь, — попросила она. — Вы же не случайно оказались тут?
   — Конечно, нет, — согласился я. — Все идет по детально разработанному плану.
   Она растянулась на песке, подставив ладони под личико, словно ожидая занимательного рассказа.
   — Что же это за план такой у вас, я бы очень хотела знать? — спросила она, став снова неожиданно серьезной.
   Я присел, чувствуя более обычного угловатость своего тела.
   — Понимаете, у меня мечта осмотреть достопримечательности этого пляжа, — начал я. — Пляж Сент-Клер имеет исторический интерес и совсем недавно был открыт для осмотра. К сожалению, я не успел. Дороги на пляж уже нет. Мне сказали, что некто Махди-бей купил это место и нашел возможным закрыть его для посетителей. К тому же, как я слышал, ему теперь принадлежит вся земля вокруг пляжа; поэтому я, верный своей мечте, затеял добраться до Сент-Клер вплавь. Как видите, мой план удался.
   — И что же вы собираетесь делать дальше? — спросила она с таким видом, что у меня засосало под ложечкой.
   — Как сказать… — Мне не хотелось говорить, но надежда увидеть ее улыбку заставила меня продолжать. — Я планирую взобраться на Сент-Клер и, если повезет, рассмотреть с его высоты, что за удивительное течение прибило меня к берегу.
   Я искал ямочки на ее щеках. Но их не было. Взамен я увидел странное отсутствующее выражение, исказившее ее лицо. Казалось, что из нее вынули нечто живое и перенесли куда-то очень и очень далеко, может быть, даже в иной мир. Будто по мановению злой колдовской воли внезапно поблекла ее красота. Снова меня объял страх и неведомая сила повлекла неумолимо прочь.
   Она заговорила. Ее речь стала отрывистой и резкой, а голос настолько глухим, что, казалось, он принадлежит кому-то другому, но только не ей. Ее глаза остановились и теперь смотрели вдаль, не замечая моего присутствия.
   — Вы говорите, как деловой человек. — сказала она. — Кто вы?
   — Мое имя Алан Стерлинг, — выпалил я и вдруг испытал жуткое чувство, словно этот вопрос задала не она, хотя ее губы произнесли его.
   — Вы живете где-нибудь поблизости?
   — Да.
   — Алан Стерлинг. — Она повторила мое имя. — Что-то шотландское?
   — Да, мой отец, доктор Эндрю Стерлинг, родом из Шотландии, но он сейчас живет на Среднем Западе в Соединенных Штатах, где я и родился.
   Она тряхнула головой, отбросив с лица великолепные каштановые кудри. Этот жест выглядел как восстание против сковавшей ее чуждой силы. Она поднялась на колени и посмотрела на меня. Ее пальцы играли с песком. На миг показалось, что восстание завершилось победой и что она снова станет такой, какой была в начале нашей встречи, — очаровательной и милой. Однако ее следующие слова перечеркнули все мои надежды. Разум ее и сердце отныне принадлежали не ей.
   — Так, значит, вы американец? — спросила она. Странное чувство, словно я разговариваю с механической куклой, охватило меня.
   — Да, я родился в Америке, но корни мои в Эдинбурге, так что, по правде говоря, я сам не знаю, кто я такой.
   — Разве? А вы подумайте.
   Она села на песок, скрестив ноги, как на изображениях жриц любви.
   — Теперь, будьте добры, назовите мне ваше имя, — попросил я как можно мягче. — Свое я уже вам сказал.
   — Флоретта.
   — Флоретта?
   — Просто Флоретта.
   — Однако, я думаю, что Махди-бей…
   Мне показалось, что она с лету подхватила мой вопрос, потому что, не дослушав, перебила меня.
   — Махди-бей, — начала было Флоретта, — он…
   Внезапно она осеклась. Ее взгляд заскользил над моим плечом. Сейчас я был убежден, что она вслушивалась — внимательно вслушивалась — в некий далекий звук.
   — Махди-бей… — настойчиво повторил я, стараясь вернуть ее к разговору.
   Флоретта поспешно перевела на меня рассеянный взгляд.
   — Мистер Стерлинг, — сказала она, — мне надо спешить. Я не должна разговаривать с вами.
   — Почему? — воскликнул я. — Я надеялся, что вы покажете мне достопримечательности виллы «Сент-Клер».
   Она нетерпеливо тряхнула головой.
   — Как пришли, так и уходите, той же дорогой. Вам нельзя быть со мной.
   — Я не понимаю, почему…
   — Потому что это очень опасно.
   Она положила гребень в полиэтиленовый пакет, который лежал рядом с ней, подобрала купальную шапочку и поднялась.
   — Вы не боитесь, что я могу утонуть?
   — У вас есть моторная лодка, которую вы спрятали за тем камнем. Я слышала, как вы подплыли сюда.
   Это было постыдное разоблачение.
   — Теперь я понимаю, почему вы не испугались меня.
   — Не знаю, что вы имеете в виду. Я совсем не такая, какой могу показаться с первого взгляда. Вы когда-нибудь слышали о Дерсето?
   Резкие перемены темы, как и настроения, сбивали с толку.
   — Что-то не припомню, — отвечал я. — Это случайно не морская богиня?
   — Если вам известна ее тайна, то, прошу вас, забудьте, что я Флоретта. Думайте обо мне, как о Дерсето. Тогда вы, может быть, сумеете что-нибудь понять.
   В ту минуту ее слова не произвели на меня впечатления, хотя впоследствии мне пришлось часто думать о странном содержании этой фразы. Что мне следовало отвечать ей? Я терялся в догадках. Мысли мои пребывали в первозданном хаосе. Внезапно все переменилось. Я вдруг услышал странный звук.
   Звук был настолько необычен, что в тот раз я не смог подобрать подходящие слова для его описания. Но трагические обстоятельства, которые вскоре последовали вслед за этим, заставили меня хотя бы попытаться. Звук этот более всего походил на звон колокола, но то не был колокольный звон. Невероятно высокий, почти на грани слышимости, он, казалось, исходил откуда-то издалека и вместе с тем ниоткуда. И, несмотря на всю свою странность, он был полон невыразимой благозвучности. В нем едва угадывалась неуловимая мелодия. Словно сказочный горн эльфов протрубил над моим ухом!
   Я вскочил и стал нетерпеливо оглядываться вокруг. Увидев мое возбуждение, Флоретта, не говоря ни слова, вдруг повернулась и побежала прочь!
   Изумление охватило меня. Я, не отрывая глаз, смотрел на ее стройную фигуру, торопливо взбирающуюся по каменистой тропе, до тех пор пока она не скрылась из виду.
   И потом — желание бежать, и как можно скорее, вновь завладело мной, теперь уже непреодолимо…

ГЛАВА II
БАГРОВАЯ ТУЧА

   Когда я взобрался на борт катера и завел двигатель, то почувствовал, что нервы мои крайне раздражены. Но уже на подходе к пристани, над которой располагалась вилла Петри, во мне осталась одна лишь досада.
   Флоретта была не только самой прекрасной женщиной в мире, но и самым таинственным существом, с каким мне когда-либо приходилось встречаться; чем более я думал о ней, вспоминая подробности нашего разговора, тем сильнее склонялся к мысли, что она лгала мне. Очаровательная девушка в доме богатого египтянина… Что она могла делать там?
   Здравый смысл подсказывал ответ, но я отказывался его принять. Мне было отвратительно даже подумать об этом, однако иного объяснения я не видел. Странный звук, так внезапно оборвавший нас… о нем я предпочитал не думать.
   Когда, поставив лодку на ее обычное место, я поднимался по раскаленным плитам, ведущим к вилле, меня огорчила мысль, вдруг пришедшая мне в голову: доведется ли еще раз увидеть Флоретту, и захочет ли она видеть меня?
   В грустном настроении я вошел в дом. Мадемуазель Дюбоннэ нигде не было видно. Вероятно, она ушла в город, по магазинам. Как всегда, в ее программу войдет стаканчик аперитива с подругами в любимом кафе. Петри же, конечно, сейчас корпит в лаборатории.
   Смешав себе виски с содовой, я откинулся в кресле, стоявшем на веранде, и позволил глазам рассеянно блуждать по живописным садовым цветам. За садом в сторону моря сбегали красные черепичные крыши домов, между которыми высились ярко-зеленые шевелюры пальм и пирамиды тополей. Далеко на горизонте сияла тонкая полоска Средиземного моря.
   Я подумал, что веранда, — самое подходящее место для отдыха, и принялся мечтать о Флоретте.
   Вне всякого сомнения, моя затея с пляжем сильно утомила меня. Тело требовало горизонтального положения. С приятным хрустом в костях я растянулся в шезлонге. Горячее солнце грело мне кожу. Я закрыл глаза и тут же погрузился в сон.
   Мне снилось, что я лежу в точно таком же шезлонге, под таким же горячим солнцем на балконе невероятно высокого здания. Я почему-то решил, что это здание — Эмпайр Стейтс Билдинг в Нью-Йорке. Я видел и другие высотные здания. Они, миля за милей, тянулись стройными рядами до поблескивающей на горизонте полосы океана.
   Купол безоблачного неба надо мной был ослепительно синим. Раскаленное марево бледной дымкой клубилось над чудовищным городом, который лежал у моих ног.
   Затем я услышал необычайно высокий странный звук. Он что-то напоминал мне, но я не мог вспомнить что. На горизонте, далеко-далеко над голубым океаном, появилось пятно — не больше ладони. Оно быстро увеличивалось, разворачиваясь, словно веер, и становилось все больше и больше. Вскоре оно заняло полнеба: огромная багровая туча с кровавыми разводами по краям.
   Затем я увидел крошечную сверкающую точку в том месте, где веер обычно имеет ось и откуда расползались пурпурные щупальца этой чудовищной тучи. Ее веер продолжал раскрываться, захватывая своими щупальцами-перьями синее пространство неба.
   Сверкающая точка стремительно неслась ко мне и наконец обрела определенную форму. Кошмарного вида дракон, извиваясь подобно гигантскому змею, летел на меня, раскрыв отвратительный зев и высунув раздвоенный на конце язык. На костистой голове, увенчанной царственным гребнем, восседал человек в желтом сияющем одеянии.
   Его лицо, желтое и лоснящееся, поблескивало золотом. На косичке, свитой на темени и стоявшей торчком, как шпиль, сверкал магический шар.
   Это был сам Сатана, император Преисподней. Я понял, что он пришел овладеть обреченным городом.
   В следующий момент я заметил на драконе еще одного всадника: женщину, увенчанную сверкающей алмазной диадемой, в ослепительном белом платье. Ее неземная красота наполнила мое сердце трепетом и ужасом узнавания.
   Это была Флоретта.
   Багровая туча закрыла собой все небо, и город погрузился во мрак; там, где трепетали солнечные лучи, воцарилась тьма. Я вздрогнул и с ужасом открыл глаза.
   Надо мной стоял доктор Петри. Его тень лежала на моем лице.
   — Привет, Стерлинг, — бодро сказал он. — У тебя опять приступ?
   В ответ я лишь пожал плечами и через секунду совершенно пришел в себя. И, как только сознание вернулось ко мне, я увидел, что передо мной — тяжело больной человек. Доктор Петри стоял, привалившись к белой стене веранды, рядом с большим кувшином для вина, который сейчас служил цветочным горшком.
   На нем не было шляпы, и его темные взлохмаченные волосы за этот день буквально покрылись пеплом. Он курил сигарету и смотрел на меня тем пронизывающим взглядом, который культивируют в своей практике все без исключения врачи. Его глаза задорно поблескивали, хотя под ними лежали глубокие тени.
   — Целый день в воде, и, как следствие, дурной сон и кошмары, — предупредил я его диагноз.
   Петри покачал головой и стряхнул пепел в кувшин.
   — Тропическая лихорадка — не шутка даже для организма с твоей конституцией, — веско произнес он. — По-видимому, Стерлинг, тебе вредно иметь много свободного времени.
   Однажды в верховьях Амазонки, куда я забрался по роду своей профессии — охотника за орхидеями, я был сбит с ног жестоким приступом тропической лихорадки. Мое состояние было безнадежным, и товарищи по экспедиции оставили меня там, где я лежал. Один на один с джунглями и с Богом. Если бы не немец-золотоискатель, перед которым я в вечном долгу, я стал бы добычей любителей падали.
   — Что свобода? Нечто эфемерное… — заворчал я, морщась от головной боли, и налил себе виски. — Если кто и платит за свободу ценой здоровья, то только вы. Скоро вы загоните себя в могилу. Запомните мои слова, доктор.
   — Слушай, — прервал он меня, — оставим мое здоровье. У меня серьезные неприятности.
   — Что, еще один?
   Он кивнул.
   — Сегодня на рассвете.
   — Кто на этот раз?
   — Садовник. Он работал на вилле, которую сейчас снимают американцы. Та, что на склоне Сент-Клер де ла Рош со стороны моря.
   — Сент-Клер де ла Рош, — как эхо, повторил я.
   — Да, то самое место, которое вы облюбовали для исследований.
   — Вы думаете, его можно спасти?
   Он нахмурился.
   — Картье и другие в полной панике, — бросил он. — Если вся правда об эпидемии просочится в город, от Ривьеры останутся одни стены. И они знают это! Сегодня, Стерлинг, я потерял еще одного больного.
   — Как?
   Пальцы Петри нервно пробежали по волосам.
   — Видишь ли, диагноз невероятно затруднен. В крови первого больного я обнаружил трипаносомы. Удивительно, во Франции — муха цеце! Да это просто смешно, и тем не менее я вынужден поставить диагноз — сонная болезнь. Рискнул применить «654», препарат Байера в моей модификации, — тут он скромно улыбнулся, — и чудом больной выкарабкался.
   — Почему чудом? А как же ваш препарат?
   Он посмотрел на меня как на ребенка, и я подумал, что он выглядит совершенно измученным.
   — Препарат действен лишь в случаях сонной болезни, да и то на ранней стадии. Но тут налицо не сонная болезнь!
   — А что же?
   — Вот они, чудеса-то! Я высеял культуру трипаносом из крови больного. У меня глаза на лоб полезли, когда я рассматривал их под микроскопом! Оказалось, что эти трипаносомы не зафиксированы наукой. С одной стороны, они по всем признакам принадлежат к возбудителям сонной болезни, с другой… одним словом, я открыл новый вид трипаносом, Стерлинг! С той минуты я безостановочно над ними работаю.
   — Именно безостановочно!
   — Оставь. Стерлинг, — поморщился Петри. — Опять ты о своем. Ты только посмотри, что я нашел!
   Петри вскочил и принялся возбужденно расхаживать по комнате.
   — На одной из трипаносом сидела бацилла пестис!
   — Бацилла пестис?
   — Да, Стерлинг, бацилла пестис. Обыкновенная чума.
   Я вытаращил глаза.
   — Во всем этом есть одно «но», Стерлинг, — продолжал доктор Петри. — Обнаруженные мной трипаносомы имеют качественные отличия от уже известных, но то же самое я могу сказать и о бацилле пестис! У нее иное строение мембраны. А во-вторых, налицо симбиоз, заметь, удивительно гармоничный симбиоз простейшего и бактерии, что само по себе невероятно!
   — Будьте милосердны, доктор, — взмолился я. — У меня кружится голова от ваших открытий. Единственное, что я понял, — всем нам здесь крышка.
   — У тебя ясные мозги, Стерлинг, но пара извилин им бы не помешала, — начал Петри и вдруг взорвался: — Все наши знания пошли к черту, Стерлинг! Природа снова наставила нам рога! Ах, что же делать, что же делать…
   Он замолчал, заложил руки за спину и забегал по комнате.
   Его настроение передалось мне; я забился в кресло и стал размышлять.
 
   Когда Петри оканчивал первый курс Эдинбургского университета, мой отец был приглашен читать лекции на кафедру микробиологии. Они быстро оценили друг друга, и между маститым профессором и зеленым студентом завязались теплые отношения, которые в скором времени переросли в дружбу. С тех пор они так и остались друзьями.
   Мы еще жили в Эдинбурге, когда доктор Петри окончил университет и отправился на практику в Каир. Иногда по делам он наезжал в Лондон. Тогда мы встречались с ним. Одно время я даже провел у него в доме часть своих каникул. Итогом наших встреч стала крепкая дружба. Помню, как был я разочарован, когда он, по случаю вручения ему медали Королевского медицинского общества за исследования в области тропических болезней, приехал в Лондон один, без своей юной жены. Мне много рассказывали чудесного о ее красоте, но, к сожалению, я так и не смог выразить ей свое восхищение.
   Его настоящий визит предполагался на короткий срок, однако был продлен по настоянию французского правительства. За последнее время репутация доктора Петри значительно выросла, и французы, узнав, что он в Лондоне, попросили его заняться этой странной болезнью, которая уже унесла несколько жизней. Они предоставили в его распоряжение виллу «Жасмина», небольшую, но весьма живописно расположенную неподалеку от Ривьеры.
   Тремя неделями позже, получив известие от моего отца о моем возвращении из Бразилии, Петри выехал в Лиссабон, чтобы встретить меня. Я был очень плох. Тропическая лихорадка, длительное плавание через Атлантический океан изнурили мой организм до нервного истощения. Петри забрал меня к себе, чтобы своим профессиональным оком наблюдать за процессом моего выздоровления. Несколько дней меня мучил страх остаться инвалидом, но потом дела пошли на поправку.
   — Ты не видел нового пациента? — неожиданно спросил Петри.
   — Нет.
   Он подошел к окну, поставил свой стакан на подоконник и, внимательно посмотрев на меня, сказал:
   — Я бы хотел, чтобы ты взглянул на него. В Бразилии тебе, конечно, приходилось сталкиваться с редкими болезнями, к тому же ты видел жертвы угандийской сонной болезни, жуткий оскал у трупов и то, что Картье называет «черными стигматами». Твоя профессия, Стерлинг, просто клад. У тебя колоссальный опыт, поэтому мы сейчас поедем в клинику, и ты внимательно посмотришь на моего больного. А вдруг что-нибудь вспомнишь!
   Я начал медленно набивать трубку.
   — Ни за что, доктор, — ответил я.
   Грохот далекого выстрела сотряс тишину. Крейсер французского военно-морского флота вошел в залив Виллефранс…

ГЛАВА III
КРОВАВЫЕ ПЯТНА

   — Боже мой, какой ужас! Закройте его, доктор. Я не усну от кошмаров.
   За что, за какие грехи Провидение насылает на бедное человечество подобные болезни? Человек, который сейчас лежал передо мной, два дня назад мирно трудился на винограднике. Ему не было еще и тридцати, когда чума оборвала его жизнь.
   — Вот характерные признаки чумы, — спокойно сказал Петри, пропустив мимо ушей мои возгласы.
   Он дотронулся до лба покойника. На нем от самых волос до бровей багровым синяком темнело пятно. Загорелое лицо осклабилось в жуткой усмешке. Глаза закатились так, что видны были только белки.
   — Особенно обрати внимание на это подкожное кровотечение, — невозмутимо продолжал Петри. — Оно необычно локализовано. Когда я смотрю на такие лица, мне всегда кажется, что они заслоняются от света. Не правда ли, как тень от козырька? Когда эта багровая тень достигает глаз — все, конец!
   — Жуткое лицо! Никогда не видел ничего подобного!
   Мы вышли.
   — Я тоже! — признался Петри. — Первые признаки заболевания напоминают симптомы сонной болезни, но скорость развития на этой стадии необычна. Все начинается с увеличения лимфатических узлов в подмышках, а заканчивается — черной стигматой, которая вынуждает меня думать, что передо мной типичный случай чумы. Но это еще не все. Я сейчас тебе покажу одну любопытную штуку. Надеюсь, ты поможешь мне в ней разобраться.
   Если кто-нибудь попросит меня назвать главную черту характера доктора Петри, я не задумываясь скажу: скромность.
   Загнав машину в гараж, Петри стал спускаться по крутой вымощенной дорожке, которая вела к флигелю. Он находился в сотне ярдов от главного здания виллы. Флигель ранее принадлежал садовнику, теперь же, по просьбе Петри, он был переоборудован в лабораторию.