* * *
   ...и все-таки, при всей искренности, есть доля хитрости. Если не в сказанном, то в том, чего не сказано. Значит, и в нашем "вдруг" и в выкриках мы все обращиваем себя шерсткой. "Холодно". "Некрасиво".
   Какие же мы зябкие. Какие же мы жалкие.
   (об "Уед.", за уборкой книг, осенью 1912 г.).
   * * *
   "Заштампованный человек", который судится и не по материалу, и не по употреблению, а - по "штампу". И кладутся на него "штампы" - один к другому, все глубже. Уже "вся грудь в орденах". И множество таких и составляют "заштампованное отечество".
   Которое не хватает силы любить.
   И стали класть "штамп" на любовь.
   И положили "штамп" на церковь.
   Вот наша история.
   (выйдя покурить на лестницу).
   * * *
   Осени поздней, цветы запоздалые...*
   этот стих для меня только миф. Ни осени, ни дерев осенью - не видел никогда (иначе как в младенчестве).
   Только появится грибок, - собирай книжки и отправляйся в город. "Начало ученья". Грибок появляется в августе, а иногда уже к концу августа: и вот этот год только 2 раза сходил с Васей за грибами, и почти ничего не нашел, так, /2, /4 сковородки, всяких - и подберезовиков, и сыроежек, и лисичек даже. Белый - только один. А местность - грибная.
   У детей - всех - чудная лесная память. Лет 6 назад, за Териоками, мы забрались совсем далеко и совсем в глушь, перескочив какие-то плетни и пробравшись через какие-то болотца. Вдруг - вечереет. Я испугался: мама ждет к ужину, мама будет испугана. "Дети, скорее домой, темнеет!!!" Все тут в один момент.
   Я совершенно беспамятен, и знаю в общем - куда идти, но совершенно не помню дороги - где именно проходили. А ведь можно попасть в полуболотца и не выбраться до утра. Вдруг дети кричат. "Папа - сюда, папа - туда!!!" И Васька, такой крошечный, едва 7-ми лет, шагает уверенно, как король или старый лесовик. "Вон - береза, мы проходили мимо, вон - бугор, тогда остался влево". Так как уже темнело, то мы почти бежали, а не шли; и не прошло часа, как послышались "ау" прислуги, высланной нам навстречу.
   Мама, вся обессилев от испуга, говорила:
   - Что же это вы со мной делаете?..
   - Ну, мама! - дети наши, как лесовики, их можно куда угодно пустить, не заблудятся.
   И Таня, и Вера, и Варя - все как герои. Точно выросли, "доведя папу домой". И грибы. Корзинки. И сейчас - чистить на кухне (лучший момент удовольствия, "торжество правды" и "награда за подвиг").
   Чего же, в образовательном отношении, стоит один такой вечер; и неужели его можно заменить знанием:
   Много есть имен на is Masculini generis: Panis, piscis, crinis, finis1.
   О, черт бы их драл!!!
   Но пусть это жестокая необходимость - в ноябре, в октябре, а не когда
   Роняет лес багряный свой убор.*
   _______________________________
   1Мужского рода: хлеб, рыба, волосы, конец (лат.).
   Да, и эта строка для меня тоже миф. Мы ничего теперь этого не видели. Мои бедные дети, такие талантливые все, но которым ученье трудно, - никогда этого не видят.
   Не видят, действительно, этого оранжевого великолепия лесов. А что ребенок, в 7-11 лет, почувствует, увидев его, - кто иссчитал? кто угадал?
   Может быть, оранжевый-то лес в детстве спасет его в старости от уныния, тоски, отчаяния? Спасет от безбожия в юности? Спасет отрока от самоубийства.
   Ничего не принято во внимание. Бедная наша школа. Такая самодовольная, такая счастливая в убожестве. "Уже проходим алгебру" (с сопляками, не умеющими утереть носа).
   * * *
   Необыкновенной глубины и тревожности замечание Тернавцева, года 3 назад. Я говорил чуть ли не об университетах, о профессорах, может быть, о правительстве и министрах. Он меня перебил:
   - Пустое! Околоточный надзиратель - вот кто важен!
   Он как-то повел рукой, как бы показывая окрест, как бы проводя над крышами домов (разговор был вечером, ночью):
   - Тут вот везде под крышами живут люди. Какие люди? как они живут? никто не знает, ни министр, ни ваш профессор. Наука не знает, администрация не знает. И не интересуется никто. Между тем какие люди живут и как они живут - это и есть узел всего; узел важности, узел интереса. Знает это один околоточный надзиратель, - знает молча, знает анонимно, и в состав его службы входит - все знать, "на случай"; хотя отнюдь не входит в состав службы обо всем докладывать. Он знает вора, - он знает проститутку, - он знает шулера, человека сомнительных средств жизни, знает изменяющую жену, знает ходы и выезды женщины полусвета. Все, о чем гадают романы, что вывел Горький в "На дне", что выводят Арцыбашевы и другие - вся эта тревожная и романтичная жизнь, тайная и преступная, ужасная и святая, находится, "по долгу службы", в ведении околоточного надзирателя, и еще, "по долгу службы", ни в чьем ведении не находится.
   Он почти только недоговорил, или мысленно я договорил за него:
   - Вот бы где служить: где подлинно - интересно, где подлинно всемогущественно*.
   Я только ахнул в душе: "В самом деле - так! и - никому в голову не приходило!"
   Он как-то еще ярче и глубже это сказал. Почти в этом смысле: все службы - призрачны и литературны, а действительная служба одна - это полицейская.
   Сам Тернавцев - благороднейший мечтатель, а la Гамлет. И вдруг - такая мысль!
   (20 августа, 12 ч.).
   * * *
   Только русская свободушка и подышала до евреев.
   Которые ей сказали "цыц":
   И свободушка завиляла хвостом.
   * * *
   Вся русская "оппозиция" есть оппозиция лакейской комнаты, т. е. какого-то заднего двора - по тону: с глубоким сознанием, что это - задний двор, с глубокой болью - что сами "позади"; с глубоким сознанием и признанием, что критикуемое лицо или критикуемые лица суть барин и баре. Вот это-то и мешает слиться с оппозицией, т. е. принять тоже лакейский тон. Самым независимым человеком в литературе я чувствовал Страхова, который никогда даже о "правительстве" не упоминал, и жил, мыслил, и, наконец, служил на государственной службе (мелкая и случайная должность члена Ученого комитета министерства просвещения с 1000 р. жалованья), имея какой-то талант или дар, такт или вдохновенье вовсе не интересоваться "правительством". То ли это, что лакей-Михайловский, "зачарованный" Плеве, или что "дворовый человек"-Короленко, который не может прожить дня, если ему не удастся укусить исправника или земского начальника или показать кукиш из кармана "своему полтавскому губернатору"*. "А то - и повыше", думает он с трясущимися поджилками. "На хорах был пристав: и вот Анненский, сказав после какого-то предостережения, что пусть нас слушают и там показал на хоры", - пишет Любовь Гуревич, - т. е. показал на самого пристава!!! Какая отчаянная храбрость. Страхов провалился бы сквозь землю от неуважения к себе, если бы в речи, имеющей культурное значение, он допустил себе, хоть минуту, подумать о приставе. Он счел бы унижением думать даже о министре внутренних дел, - имея в думах лишь века и историю. Вот эта прелестная свобода не радикалов - к ним и манит, т. е. манит к славянофилам, к русским, которые решительно ничего о "правительстве" не думают, ни - "да", ни - "нет", "и - да", "и - нет". Когда хорошо правительство поступает - "да", когда худо, бездарно, беспомощно - "нет". Правительство есть просто орган народа и общества; и член общества, писатель, смотрит на него как на слугу своего, т. е. слугу таких, как он, обывателей, граждан. Так. образ., признание "верховенства власти" есть у радикалов, и решительно его нет у "нашего брата". Вот чего не разобрано, вот о чем не догадываются. Политическая свобода и гражданское достоинство есть именно у консерваторов, а у "оппозиции" есть только лакейская озлобленность и мука "о своем ужасном положении".
   * * *
   Покорить брак закону любви...
   казалось бы, в этом ведь христианство: все - покорять закону согласия, мира, тишины. Но, именно, в христианстве, - не в мусульманстве, не в еврействе, - две тысячи лет бьется другой принцип:
   Покорить любовь закону брака.
   И все в этом задыхаются.
   Кажется, что в нашем браке - и не Евангелие, и не Библия (уж, конечно): это - римский государственный брак. Отцы Церкви были все обывателями Греко-Римской Империи, или - чисто Римской: и понятие об "основной социальной клеточке" взяли из окружающей жизни.
   Вот почему мои порывы к новой семье хотя кажутся и суть "антиканонические", но суть подлинно евангельско-биб-лейские стремления, и только антиримско-языческие, неосторожно взятые в "каноны".
   Бог сотворил любовь. Адам и Ева были в любви - и по сему, единственно, Библия их нарекла иш и иша ("сопряженные"), муж и жена. Любовь древнее "закона брачного". И понятно, что древнейшее и основное не умеет покориться новому и прибавочному.
   Не "существительное" согласуется в роде, числе и падеже с "прилагательным", а "прилагательное" согласуется с "существительным".
   И следуйте этому, попы; или, во всяком случае, вам не будут повиноваться.
   Будете убивать за это, и все-таки вам повиноваться не будут: по слову Писания - "любовь сильнее даже и смерти"*.
   * * *
   Очень хорошо "расположение образования" в стране: от 8-ми до 22-х лет - прилежное учение. "Долбеж", от которого не поднимешь головы... От 22-х лет до 35-ти - корректная служба, первые чины и первые ордена. В 35-ть лет - статский советник. Женат (с приданым) и первые дети; ну, это - "кухня и спальня". Достигнув статского советника, - карточный стол, мелок, и пока он проигрывает начальству, а потом - ему будут проигрывать подчиненные. Тогда он будет уже действительный статский советник.
   Потом умрет. И в черной кайме "жена и дети" извещают, что "после тяжкой болезни" Иван Иваныч наконец "скончался".
   * * *
   Это здоровая реакция на "глупости", что гимназисты не учатся.
   - Не учитесь, господа. Ну их к черту. Шалите, играйте. Собирайте цветы, влюбляйтесь. Только любите своих родителей и уважайте попов (ходите потихоньку в церковь). На экзаменах "списывайте", - в удовлетворение министерской ненасытности.
   В 20 лет, когда уже будете, конечно, женаты, начинайте
   полегоньку читать, и читайте все больше и больше, до самой смерти.
   Тогда она настанет поздно, и старость ваша будет мудрая.
   * * *
   ...а то вас с детства делают старичками, а в старости предложат жениться. "Ибо уже так мудр, что можешь теперь воспитывать детей", которых теперь родить не можешь.
   Вы им скажите, взрослым:
   - Нет, папаша: я буду за книгами и бумагой, за письменным столом и делами сидеть - под старость. Ибо будет ум "вершить дела". А теперь я глупенький, побегу в поле, нарву цветов и отнесу их девочке.
   * * *
   Из этих слов И. Христа, что "нельзя разводиться мужу и жене, токмо как по вине прелюбодеяния", духовенство извлекло больше доходов, чем из всех австралийских, и кали-форнских, и алтайских золотых россыпей.
   И хотя отсюда брызнули кровь и мозг человечества; церковь не может их перетолковать, распространить или усложнить, потому что иначе закроются золотоносные россыпи. И на отстаивание и сохранение буквальными этих слов положено более усилий, чем на защиту всего Евангелия.
   Что не отдаст человек за восстановление своего семейного счастья? В эту-то кнопку духовенство и надавило.
   (посвящается памяти С. А. Рачинского)
   * * *
   Теряя девственность, девушка теряет свое определение. Она не согрешила (закон природы), она никого не обидела. Всему миру она может сказать: "Вам какое дело". Так.
   Но когда с нею будут говорить, как с девушкою, как с "барышнею", а не "барыней", не как с "дамою", ведь она не скажет:
   - Я уже не девушка.
   Она нечто утаит. И это на каждом шагу. Всякий день она вынуждена будет солгать. Она окажется в положении, как "с не своим паспортом" в дороге; с "ложным видом" в кармане.
   Правдивая в девстве, искренняя в девстве, прямая в девстве, - теперь (потеряв девство) она будет вынуждена каждый день согнуться, скривить, сказать "неправду" и упрекнуть себя за "недостаток мужества".
   Это такая мука.
   Но и еще ужаснее, что, "сгибаемая бурей", она наконец начнет расти криво, как-то "боком", неправдиво.
   Она вся потускнеет. Сожмется. И вовсе не по "греху", коего нисколько не содержится в совокуплении, но по этим обстоятельствам - потеря "девственности", в самом деле, есть "падение". И эмпирически с этого времени девушка обыкновенно "падает" и "падает". "Падает" в должности. "Падает" в труде. Падает "дома".
   Но анафемы (общество, старшие): предупредите же это ужасное несчастие детей ваших своевременным, возможно ранним замужеством. И никогда не смейте кричать - "ты пала" (родители дочерям), когда уже 3-4 года прошло, когда она все томилась, ожидая.
   (т. е. после "сформирования"); (вообще должен бы
   быть в законе определен срок "уплаты векселей",
   срок - пока девушка "обязана ждать". Пока
   все обществу, и ничего - девушке. Закон должен,
   напр., сказать: "После 30 лет сохранение девства
   не обязательно, и материнство не несет никакого
   порицания, а ребенок законен"!
   * * *
   Да, я тоже думаю, что русский прогресс, рожденный выгнанным со службы полицейским и еще клубным шулером, далеко пойдет:
   Сейте разумное, доброе, вечное.* Сейте. Спасибо вам скажет сердечное Русский народ.
   Вообще у русского народа от многочисленных "спасибо" шея ломится. Со всех сторон генералы, и где военный попросит одного поклона, литературный генерал заставит "век кланяться".
   Щедрину и Некрасову кланяются уж 50 лет.
   * * *
   Все-таки бытовая Русь мне более всего дорога, мила, интимно близка и сочувственна.
   Все бы любились. Все бы женились. Все бы растили деточек.
   Немного бы их учили, не утомляя, и потом тоже женили. "Внуки должны быть готовы, когда родители еще цветут" - мой канон.
   Только "+"страшна.
   (вернувшись со свадьбы Светозара Степановича).
   * * *
   Кто же была Суламифь*?
   Каждая израильтянка в вечер с пятницы на субботу.
   "Песнь песней" надо сближать с тем местом Иезекииля (14-я или 16-я глава), где говорит через пророка Б., как он встретил деву Израиля: "и груди (только что) поднялись у тебя"... "и волосы показались"... и "Я взял кольцо и вдел тебе в ноздри, и повесил в уши запястья"... И т. д. "Но ты... всем проходящим по дороге давала жать свои сосцы... и Ассуру, и Египтянину"...
   (за газетами утром).
   * * *
   Место это - чудно. Его каждый юноша и каждая девушка Должны заучить наизусть - как корень жизни своей, как основание прав своих:
   Книга пророка Иезекииля, глава XVI. 693
   И было ко мне слово Господне: "Сын человеческий!" выскажи Иерусалиму мерзости его.
   "И скажи: так говорит Господь Бог дщери Иерусалима: твой корень и твоя родина в земле Ханаанской, отец твой Аморрей и мать твоя Хаттеянка.
   При рождении твоем, в день, как ты родилась, пупа твоего не отрезали, и водою ты не бьша омыта для очищения, и солью не бьша осолена, и пеленами не повита.
   Ничей глаз не сжалился над тобою, чтобы из милости к тебе сделать тебе что-нибудь из этого; но ты выброшена была на поле, по презрению к жизни твоей, в день рождения твоего.
   И проходил Я мимо тебя, и увидел тебя, брошенную на попрание в кровях твоих, и сказал тебе: "в кровях твоих живи!" Так. Я сказал тебе: "в кровях твоих живи".
   Умножил тебя, как полевые растения; ты выросла и стала большая, и достигла превосходной красоты: поднялись груди, и волосы у тебя выросли; но ты была нага и непокрыта.
   И проходил Я мимо тебя, и увидал тебя, и вот, это было время твое, время любви; и простер Я воскрылия риз Моих на тебя, и покрыл наготу твою; и поклялся тебе, и вступил в союз с тобою, - говорит Господь Бог; и ты стала Моею.
   Омыл Я тебя водою, и смыл с тебя кровь твою, и помазал тебя елеем.
   И надел на тебя узорчатое платье, и обул тебя в сафьяновые сандалии, и опоясал тебя виссоном*, и покрыл тебя шелковым покрывалом.
   И нарядил тебя в наряды, и положил на руки твои запястья и на шею твою ожерелье.
   И дал тебе кольцо на твой нос, и серьги к ушам твоим, и на голову твою прекрасный венец.
   И пронеслась по народам слава твоя.
   И взяла нарядные твои вещи из Моего золота и из Моего серебра, которые Я дал тебе, и сделала себе мужские изобретения, и блудодействовала с ними.
   И взяла узорчатые платья твои, и одела их ими, и ставила перед ними елей Мой и фимиам Мой.
   И хлеб Мой, который Я давал тебе, пшеничную муку, и елей, и мед, которыми Я питал тебя, - ты поставляла перед ними в приятное благовоние. И это - было, говорит Господь Бог".
   * * *
   Получил два характерных письма.
   Многоуважаемый Василий Васильевич! Я решился обратиться к вам с просьбой, которая вам, быть может, покажется странной и даже нахальной. Я студент 3-го курса Психо-Неврологического ин-та. Денег своих не имею. Живу помощью отца.
   Эти деньги меня страшно тяготят - прямо "руки жгут".
   С удовольствием отказался бы от этой поддержки. Но больше мне неоткуда ждать помощи. Зарабатывать уроками и т. п. - сами знаете, что это такое!..
   Я и решил, при первой возможности, отказаться от денег отца. И вот мне пришло в голову попросить у вас 2000 руб. Может быть, мои соображения слишком наивны - но когда я узнал, что у вас имеется 35 000 руб. (Уединенное), я решил, что вы вполне можете уделить мне 2000 руб.
   На эти деньги я мог бы еще 4 года проучиться (раньше кончить не удастся), затем стал бы выплачивать самым усердным образом.
   Мне будет очень обидно, если вы меня примете за афериста.
   На что я решился - мною глубоко продумано. Конечно, гарантии своей честности я вам представить не могу - вы можете мне или поверить, или с омерзением бросить письмо в корзинку...
   Во всяком случае, для меня - моя просьба вещь серьезная и я прошу вас поверить, что в ней нет ничего шарлатанского.
   Мне бы очень хотелось получить от вас ответ.
   Г. Ш.
   Адр. СПБ. Екатерининская ул. д. NN Студенту Г. И. Ш.
   27авг. 1912г.
   P.S. Мне желательно, чтоб содержание этого письма осталось между нами.
   Г.Ш.
   Удивительно: автор, нужду коего я должен заметить, - не заметил в том же "Уед.", что около 35 000 кормятся 11 человек, из них - 5 маленьких детей, и - больная затяжно годы, жена. "Мне до вас - дела нет"; но вам до меня - есть дело.
   - Но почему?
   - Я студент, будущность России, а вы - старик и ничего. Очень мило.
   М.Г.
   Частенько в газетах мне приходилось читать: такой-то утопился, такой-то застрелился, та-то отравилась; оставляя перед смертью записку: "Есть нечего", "Нечем было жить". И, прочитавши про какое-либо самоубийство, я думал: "Неправда, не может быть, чтобы человеку, который имеет руки и желает работать, нечем было жить; тут не что иное, как оправдание перед кем-то в своей преждевременной кончине". Я думал, что такой человек имеет какую-то душевную драму, и, не в силах ее пережить - он лишает себя жизни. Записка? - записка открывает лишь часть, малую часть его душевной драмы; простое совпадение обстоятельств.
   И так думая, я приходил к такому выводу: Человек, если он может и желает работать, всегда может отыскать для себя труд и прокормить себя, и никогда не решится, исключительно из-за этого, лишить себя жизни. И я это еще увереннее говорил про холостого человека.
   Но мне, совершенно неожиданно для меня, пришлось прийти к обратному заключению. И не при помощи каких-либо умозаключений, а просто испытывая это поневоле на себе.
   Познакомлю Вас с собой.
   Я техник, окончил курс низшего механико-технического училища, где учился первым учеником, и не потому, что я очень зубрил, а потому, что мне очень легко давалось то, что давалось другим с трудом. Служил на одном месте и учился дома; хотел все сдать экзамен на аттестат зрелости. Но, видя, что успехи по учению у меня неважные, - репетитора же я не мог нанять, - я решил ехать в Петербург, зная, что здесь (в Петербурге) я могу довольно дешево приготовиться, отдавая для этого свободные вечера.
   Приехал. Работу на первое время нашел. Начал приискивать места. Работа кончилась. А места все найти не могу. Вот уже 2 месяца, как я ищу работы или места; но его нет. Я искал его в различных отраслях труда: я мог бы быть чертежником, слесарем, работать на станках по обработке металла или дерева, мог бы ухаживать за паровой машиной, двигателем или динамо-машиной, или же быть монтером по электричеству; но где бы я ни просил, соглашаясь вперед на какое угодно жалованье, мне всегда отказывали1. - "У нас полный комплект служащих". "Все места заняты". Вот тот типичный ответ, который я получал в конторах и правлениях, или же - от сторожа, где не пускали не только работать, но и просить места. Все деньги, которые я привез и заработал, были или прожиты, или израсходованы на объявления; осталось от них всего 3 рубля, - да не улыбающаяся перспектива помирать с голоду. Помереть с голоду! как это звучит? но нет! я до этого не дойду и лишу себя жизни.
   1 Все работы и службы уже заняты евреями или немцами; все практическое - расхватано ими. "Русского человека - просто никуда не пускают": - аксиома улиц, контор, торговли. "Иди - на Хитров рынок, иди - в хулиганы, иди - в революцию" (вот в ней прикармливают, и - тоже инородцы и из-за границы). Прикармливают по простейшему мотиву: - "прочь с дороги, конкуренты". Вот об этой стороне "рабочего вопроса" ни гу-гу Горнфельд, ни гу-гу Короленко, ни гу-ry Мякотин и Пешехонов. Может быть, Плеханов и кн. Кропоткин откликнулись бы? Ну, это "звездочеты": смотрят на небо и не замечают земли... Печать? свобода мысли? свобода закричать? указать?
   - Ха! ха! ха! ха! ха! ха!..
   - Покричи, покричи. Понатужься. Нет, уже все, очевидно, "устроилось" и "окончилось". Ах, надежда: М. Г. Гершензон услышит: ведь он славянофил? Друзья мои, русские, вас никто не услышит в России, уже все "отработано" и вообще все "кончилось"... Ба! ба! ба! - Максим Горький, Леонид Андреев?.. Еврейский хохот вокруг:
   - Ха! ха! ха! Пукнут ли они против тех, когда мы их столько лет хвалили, славили и называли гениями... "Закруглено"... Завязано "крепким узелком"...
   В России с голоду никто не умирал, а я показывать пример не буду. Я пойду старой, проторенной другими, дорожкой.
   Правда, есть еще другие выходы: или идти просить милостыню, или пойти служить мальчиком на посылках, но то и другое я сделать не хочу, потому что - не могу.
   Я хочу жить! Я хочу работать! Я могу работать! У меня свежие силы. Но что же мне делать, когда получаю такой ответ: "Все места заняты!" Что?
   "Полный комплект служащих. Нам больше не надо".
   Тут кипит жизнь! тут идет работа! а я? - Я лишний. Ведь не такой же я лишний, как лишний пуд для носильщика тяжестей; как лишний в шлюпке человек при кораблекрушении. Положи лишний пуд носильщику на спину, и он упадет и другие не снесет. Посади лишнего человека в лодку, лодка потонет, и никто не спасется. Ведь не такой же я лишний? Как вы думаете?
   А время летит. Придет час, и одним человеком меньше станет. Такова жизнь! Всему научили меня, - не то, так другое могу делать; а главному: как жить? как приспособиться к жизни? - и забыли научить. Фонарей в дорогу много надавали, а спичек не дали; потухли фонарики один за другим: вот и заблудился! и темно! темно!
   Если прибавить к этому письму мой адрес, то я боюсь, что вы подумаете, что я хочу порисоваться, - или, что еще хуже, вы можете подумать, что я прошу помощи; и я решил послать вам это письмо без адреса и фамилии. Так будет лучше! Да!
   С почтением к вам пребываю
   СПБ.
   Октября 11 дня 1911г.
   Какое страшное письмо. Усилия мои предупредить несчастие - письмо в газете к анониму - прийти ко мне уже, вероятно, опоздало.
   * * *
   Толстой удивляет, Достоевский трогает.
   Каждое произведение Толстого есть здание. Что бы ни писал или даже ни начинал он писать ("отрывки", "начала") - он строит. Везде молот, отвес, мера, план, "задуманное и решенное". Уже от начала всякое его произведение есть, в сущности, до конца построенное.
   И во всем этом нет стрелы (в сущности, нет сердца).
   Достоевский - всадник в пустыне, с одним колчаном стрел. И капает кровь, куда попадает его стрела.
   Достоевский дорог человеку. Вот "дорогого"-то ничего нет в Толстом. Вечно "убеждает", ну и пусть за ним следуют "убежденные". Из "убеждений" вообще ничего не выходит, кроме стоп бумаги и собирающих эту бумагу, библиотеки, магазины, газетного спора и, в полном случае, металлического памятника.
   А Достоевский живет в нас. Его музыка никогда не умрет.
   (сентябрь).
   * * *
   На том свете, если попадешь в рай, будут вместо воды поить арбузами.
   (за арбузом).
   * * *
   - Какой вы хотели бы, чтобы вам поставили памятник?
   - Только один: показывающим зрителю кукиш.
   (в трудовом дне).
   * * *
   У меня есть какой-то фетишизм мелочей. "Мелочи" суть мои "боги". И я вечно с ними играюсь в день. А когда их нет: пустыня. И я ее боюсь.
   * * *
   "Пароход идет" писательства - идет при горе, несчастии, муках души... Все "идет" и "идет"... Корректуры, рукописи...
   (история с рыжей лошадью изЛисино).
   * * *
   Крепче затворяй двери дома, чтобы не надуло. Не отворяй ее часто. И не выходи на улицу.
   * * *
   Не сходи с лестницы своего дома - там зло.
   Дальше дома зло уже потому, что дальше - равнодушие.
   (Лисино).
   * * *
   Так, один около одного болтается: Горнфельд трется о спину Короленки, Петрищев где-то между ногами бегает, выходит - куча; эта куча трется о такую же кучу "Современного мира"*. Выходит шум, большею частью, "взаимных симпатий" и обоюдного удивления таланту. Но почему этот "шум литературы" Россия должна принимать за "свой прогресс"?
   Не понимаю. Не поймет ни пахарь, ни ремесленник, и разве что согласится чиновник. "Я тоже бумажное царство, - подумает он, - и не разумею, для чего они отделяются от меня. Мы вполне гармоничны".
   * * *
   Ты бы, демократ, лучше не подслушивал* у дверей, чем эффектно здороваться со швейцарами и кухарками за руку. От этого жизнь не украсится, а от того, решительно, жизнь воняет. Притом надо иметь слишком много самообольщения и высокомерия, чтобы думать, будто она - будет осчастливлена твоим рукопожатием. У нее есть свое достоинство, и, как ни странно, в него входит получить гривенник за "пальто", которого ты никогда не даешь. (I).