— Ну, как партизанам им цены нет, — признал Сазонтьев. — Храбры, дисциплинированы. Большинство из них воины в третьем поколении.
   — У них забавное сочетание мусульманского вероисповедания и социалистических взглядов на устройства государства, — напомнил Володин. — Они даже обращаются друг к другу товарищ, а не господин.
   — Курды, нарды, крестики-нолики, — пробормотал Соломин. — Черт его знает как все это обернется.
   — Ну так что решим, предложим им переселиться в Чечню? — настаивал Сизов. — А то потом будет неудобно отказываться от своих слов.
   — Так ты же уже все решил, — сказал за всех Сазонтьев. — Мы же знаем твою манеру: «Мы тут подумали и я решил».
   — Ну раз так, то значит все и решено.
* * *
   Два месяца шли переговоры, курды выторговали себе автономию, большую материальную помощь и провоз на территорию России своего оружия. К весне караваны автобусов с переселенцами начали заполнять дороги ведущие из Армении в Россию. В мае завершилось основное переселение, жилья даже в разрушенных войной районах хватало, из России начали поступать трактора и зерно для посевной, везли коров и коз, лошадей и овец.
   Той же весной, в марте, за окраиной старинного горного поселка Очхой-Мортан произошла встреча двух командиров. На небольшой опушке встретились две группы вооруженных людей. Одну из них возглавлял бородатый, длинноволосый чеченец по имени Хасан, вторую коренастый, пышноусый курд Ахмед Мухтар-Бек. До нельзя потрепанный камуфляж чеченца резко контрастировал с новеньким, российским армейским полушубком курда. Поздоровавшись предводители отошли в сторону и усевшись на два пенька начали неторопливую беседу.
   — Зачем ты приехал в наши края, Мухтар-Бек?
   — Нас выжили с родины, и мы хотим обрести ее здесь.
   — Но эта наша родина! Ты поселился в поселке в самом большом доме около мечети, но это мой дом. Русские сделали с нами то же самое, что турки с вами. Уезжай от сюда, аллахом тебя прошу!
   Курд покачал головой.
   — Нам некуда ехать, это последний шанс сохранить нас как один народ. Вас осталось мало, горстка людей. Выходи из леса и живи с нами в мире, никто тебя не тронет, аллахом клянусь!
   — Ты не понимаешь! — горяче заговорил Хасан. — Мы хозяева этого мира, тут все принадлежит нам — земля, вода, скалы, горы, воздух, — все это только наше. Мы не потерпим присутствия в Ичкерии кого-то еще.
   — Зря ты так, — осуждающе качнул головой Ахмед Мухтар-Бек. — Мы хотим жить с вами в мире, зачем нам война? Мы навоевались за тридцать лет более чем достаточно, нам нужен мир и покой.
   — Значит ты ни чего не понял, — сказал поднимаясь чеченец. — И это плохо. Мира ты здесь не найдешь. Русский хитрый, он хочет столкнуть нас лбами, чтобы мусульмане убивали мусульман.
   — Так ты угрожаешь нам? Неужели с этой горсткой людей ты хочешь воевать с нами? — курд ткнул пальцем в сторону воинов чеченца. — У меня в пять раз больше бойцов, чем у тебя.
   — Нет, ты так не думай, это только малая часть моего отряда, остальные находятся в надежном месте. Я тебе не угрожаю, наоборот. Я предлагаю тебе объединиться и начать войну священного джихада против неверных. У тебя много солдат, у меня много денег. За каждого убитого русского солдата я буду платить тебе сто долларов, за офицера — пятьсот, тысячу за подбитый бронетранспортер, две — за машину, три — за танк.
   — Это интересное предложение, надо его обдумать, — согласился курд. — Через два дня я приму решение. Встретимся здесь же, в это же время.
   Спустя два дня семеро чеченцев во главе со своим командиром осторожно двигались по укромной тропе в сторону селения.
   — Как думаешь, Али, согласится этот толстый курд с нашими предложениями? — спросил Хасан, оборачиваясь к своему лучшему другу.
   — Скользкий он какой-то, не верю я ему.
   — Да, поверить трудно. Но надо взять их на жадности. Видел, как заблестели его глаза когда я начал разговор про доллары? Нам только подтолкнуть его, заставить убить первого русского, а потом все пойдет как надо. Русские еще пожалеют, что привезли этих турецких ослов в наши горы. Эти же курды еще помогут нам освободить Ичкерию для чеченцев. А там мы уж сами решим, жить им здесь или не жить.
   — Ты хочешь расплачиваться с ними настоящими долларами? — поинтересовался Али.
   — Зачем, у нас два ящика подделок, надо же их использовать.
   Хасан засмеялся, и двинулся дальше.
   До условленного места оставалось не более полкилометра, когда что-то тонко свистнуло, и замыкающий повалился на землю. Из его горла торчало острие толстой арбалетной стрелы. Через секунду вторая стрела поразила следующего бандита, а когда оставшиеся пятеро поняли в чем дело, было поздно. Несколько выстрелов из автоматов с глушителями и удачно брошенный нож решили судьбу всех боевиков. Ни кто из них не успел даже нажать на курок.
   Убедившись что все чеченца мертвы Мухтар-Бек приказал пятерым своим воинам.
   — Этих зароете прямо здесь, вон в той яме. Заберите оружие и документы, их надо отдать русским. Остальные за мной.
   Тропа с явно потревоженной прошлогодней листвой через час вывела многочисленный отряд курдов к подножию большой горы.
   — Вот они, — сказал один из разведчиков, протягивая бинокль командиру. — Там что-то вроде землянки. Один сидит караулит, один варит, остальные, наверное, там, внизу.
   Внимательно рассмотрев схрон бандитов Ахмед отдал несколько коротких приказов своим подчиненным. Через пять минут захрипел и ткнулся лицом в котел кашевар, в ту же секунду получил стрелу в горло и караульный. Курды окружили схрон, командир махнул рукой и в открытое жерло люка полетели гранаты. Грохот взрывов сменился воем и стоном раненых, прогремела одинокая ответная очередь. Тишина наступила только после еще одной порции лимонок. Спустившиеся вниз курды вернулись недовольными.
   — Их там всего трое. Где остальные?
   Но прочитав все найденные в землянке документы Мухтар-Бек остался доволен.
   — Нет, это все. Тот чеченец блефовал. На самом деле их было совсем мало, всего двенадцать человек.
   Примерно то же самое происходило по всей Чечне. Последний выстрел прозвучал спустя два года, когда курды достаточно хорошо освоились в новых для себя краях, и перещелкали местных бандитов как куропаток. К этому времени курдское население Чечни превысило триста пятьдесят тысяч человек. Курды всеми путями стремились попасть в Новый Курдистан, они пешком переходили по несколько границ, и стекались сюда не только из Турции, но и из Ирана, и Ирака. Постепенно они выжили из своей новой родины всех неугодных им чеченцев. Кое где дело доходило до откровенной резни, но русские власти закрывали на это свои глаза. Столь преданных и ревностных союзников у них в этих краях еще не было ни когда.
 
   ЭПИЗОД 56
 
   Две тысячи десятый год мог стать самым стабильным в истории России со дня военного переворота. Затихли бои в Средней Азии, Кавказ практически утихомирился, давно не тревожили Москву терракты. Промышленность наконец-то обрела стабильность и даже некоторый рост, хотя Соломин по прежнему продолжал жаловаться на несбалансированность в сфере производства, когда слишком много тратилось на то, что не давало дохода: армию, оружие, танки, самолеты, новые крейсера и подводные лодки. Но теперь выручал хлынувший в страну поток нефтедолларов. Неприятности последовали с самой неожиданной стороны. Все началось в первый майский день, по привычке отмечаемый в России как пролетарский праздник.
   Когда утром на Красную площадь начал постепенно стягиваться народ, все ответственные за порядок в столице восприняли это как должное, москвичи за последние годы привыкли отмечать все праздники многолюдными гуляньями в старом центре столице. Несмотря на пасмурную погоду настроение у всех было приподнятое, часто слышались смех и песни. Большинство из пришедших были молодыми людьми с красными и трехцветными флажками, воздушными шариками, многие несли гитары, из динамиков переносных магнитофонов неслась самая разнообразная музыка, от Высоцкого до современнейшего супер-рэпа. Но постепенно, с каждой минутой, толпа становилась все больше и больше, росла как на дрожжах. Лишь когда плотность этой толпы достигла максимума и ни кто из пришедших уже не мог сделать и шагу, милицейское начальство начало беспокоиться.
   — Что это они сегодня все приперлись сюда? — спросил генерал-лейтенант милиции Курбыко, начальник ГОВД Москвы. — Вроде никаких концертов на площади не запланировано?
   Ответ он получил через две минуты. Неожиданно толпа с криками и визгом женщин нажала и прорвала тонкую линию оцепления. Десятки людей сразу заполонили трибуны Мавзолея. Минут пять продолжалась непонятная суета, затем раздался характерный грохот перешедший в свист, и в руках у одного из молодых парней очутился микрофон. Каким образом на площади оказалась столь мощная аппаратура милицейское начальство долго не могло понять, уже потом оказалось что колонки и усилитель пронесла с собой группа молодых девушек, плотной толпой проникшая на площадь. Кто-то из митингующих хорошо разбирался в проводке Мавзолея и сумел подключить усилители к стационарным разеткам на трибуне.
   — С первым Маем, господа студенты! — разнеслось над всей площадью. Толпа ответила на это восторженным ревом, аплодисментами, свистом. У микрофона стоял высокий парень с длинными волосами стянутыми резинкой в хвост. Затемненные очки и козлиная бородка гармонично дополняла облик оратора.
   — Сегодня мы здесь не просто для того чтобы отметить мифический день солидарности трудящихся, а для того чтобы заявить властям, что мы не хотим так больше жить! Мы требуем восстановления политических свобод, отмены цензуры в газетах и на телевидении! Долой...
   В этот момент очнувшиеся от шока милиционеры попытались взять реванш. Как минимум сто человек косым клином врезались в толпу махая направо и налево дубинками.
   — Разойтись! Немедленно всем разойтись! — орал в мегафон вспотевший от ужаса Курбыко. Увы, первоначальный порыв стражей порядка увяз в плотной, превосходящей их в численности массе митингующих. Взявшись за руки студенты остановили людей в сизых мундирах и постепенно взяли их в сплошное кольцо. Давка была жуткая, истошно визжали задыхающиеся девушки, матюги и крики милиционеров постепенно начали стихать, теперь правоохранители все силы тратили на то, что не быть раздавленными в этом людском прессе.
   — Назад! — прохрипел потерявший фуражку майор милиции. — Уходим!
   С огромным трудом, под улюлюканье и издевательские пинки милиционеры вырвались из толпы. Красные, потные, частью в разорванных куртках, они столпились возле ГУМа тяжело дыша и подсчитывая потери. Большинство их них лишились своих фуражек, у некоторых из рук вырвали дубинки. Курбыко возбужденно кричал в микрофон рации:
   — Срочно на Красную Площадь ОМОН, весь, в полном составе! Снять посты с других участков, машины с водометами сюда и побольше гранат со слезоточивым газом!
   А митинг разгорался. У микрофона стояла миниатюрная, но очень звонкоголосая девушка.
   — Мы не хотим больше жить в милитаристском государстве! Мы не хотим чтобы наша парни гибли в Средней Азии и на Кавказе защищая местных баев и ханов! Долой правило Кулика!
   Отдав все приказания Курбыко опустил рацию, окинул взглядом всю панораму людского моря и, выругавшись, схватился за голову. Он уже чувствовал как становятся легче его погоны.
   Сизов получил сообщение о происходящем у себя на даче. В этот день у него за столом собрались самые близкие люди: Ольга, ее мать, сестра Сизова Ирина с детьми, Соломин с женой, не было только Сазонтьева, мотавшегося с инспекцией где-то в районе Камчатки. Только Соломин поднял первый тост, как обычно за Россию, как подошел незаменимый Фартусов и тихо сказал несколько слов на ухо Сизову. Тот сразу изменился в лице и кивнул секретарю в сторону телевизора:
   — Ну-ка, включи Си-эн-эн.
   Худшие опасения Владимира оправдались. На экране мирового информационного спрута показались до боли знакомый красные зубцы стен Кремля. Судя по ракурсу снимали сразу с трех точек: с крыши гостиницы «Россия», откуда-то из Пассажа и из самого центра митинга, с Лобного места. Молодые, красивые, возбужденные лица, красные флажки в руках девушек, частенько показывали обнимающиеся парочки. Возбужденный голос лопотавшего на английском комментатора при этом воспринимался как нечто чуждое и инородное. И все чаще телекамера показывала Васильевский спуск, куда подъезжали и подъезжали машины с громоздкими, похожими на роботов с в своих шлемах, в бронежилетах и щитами в руках омоновцами.
   — Что это? — спросил Соломин кивая на экран.
   — Господа студенты митингуют, — сквозь зубы процедил Сизов.
   — Боже мой, а Светочка ведь тоже сегодня на какой-то митинг собиралась! — ахнула жена Премьера, толстая и рыхлая, под стать мужу, Галина.
   — Ты знала про митинг и ничего мне не сказала?! — поразился тот.
   — Ну, я же думала они пройдут там в строю, как мы в свое время в пионерах, помашут флажками и все.
   — Пройдут, пионеры! — передразнил ее Соломин. — Совсем ты ее распустила!
   — Да, зато ты ее видишь два раза в месяц, когда даешь деньги на учебу!
   — Да иди ты!.. — в сердцах бросил обычно не сквернословивший Премьер, и подхватив под руку Сизова отвел его в сторону.
   — Нельзя их взять и просто так разогнать! Ты видишь, эти с камерами только того и ждут!
   — Вижу, — сквозь зубы процедил Сизов. Желваки ходили на его щеках. — Надо бы, очень надо бы их проучить, но...
   Он сделал жест рукой и понятливый Фартусов подал Диктатору мобильный телефон.
   — Малахов? Вот что, до меня их не трогай. Я скоро буду.
   Закончив разговор он повернулся к Соломину.
   — Ты со мной?
   — Конечно, как же еще!
   Уже на выходе Владимира за рукав тормознула Ольга.
   — Надеюсь ты не повторишь ошибки Таньанменя? — спросила она.
   — Не знаю, — признался Сизов. — Но я бы с удовольствием послал бы на них танки.
   — Дурак! Это же наши дети. Этим ты восстановишь против себя всех, всю страну.
   — Ты так думаешь?
   — Да! Это будет твоей большой, огромной ошибкой! Ты сразу лишишься всей своей популярности.
   — А я так не думаю. К тому же я только и делаю что принимаю непопулярные решения.
   Отодвинув жену Сизов быстро вышел из дома, в ста метрах от дома его ждал дежурный вертолет.
   Приземлился он на набережной, за гостиницей «Россия». Там их уже ждали Малахов и Ждан. Глянув на обоих силовиков Сизов сразу отметил что оба они в явной растерянности. По крайней мере такого бледного Ждана Владимир не видел еще никогда.
   — Ну что, прошляпили студентиков, рыцари плаща и кинжала!
   На этот раз даже Ждан не смог ничего ответить.
   — Пошли поближе к этой банде, — велел Сизов.
   Пустынными коридорами Пассажа их провели в комнату на втором этаже универмага, где расположилась съемочная группа ФСБ. Телекамер у них было раз в пять больше, чем у Си-эн-эн, снимали со стороны Кремля, с храма Василия Блаженного, с Исторического музея. Сизов с Соломиным по офицерской привычке предпочли более живое восприятие действительности и сразу приникли к мощным биноклям. Но, разглядеть с этой точки они мало что могли, затылки митингующих да лица стоящих на трибуне мавзолея.
   — Сколько их тут? — спросил Соломин.
   — Около десяти тысяч, — доложил глава оперативной группы ФСБ.
   — Из каких институтов?
   — Судя по плакатам из всех московских вузов. Если они, конечно, не врут.
   — Каковы требования?
   Малахов молча протянул Сизову листовку. Через его плечо текст читал и Соломин.
   — "Свободу слова, отмену цензуры, правила Кулика... " А это что еще за хреновина?
   — Это порядок введенный главным комиссаром России генералом Куликом, о том, что в институт может поступать только парень, отслуживший в армии.
   — Ну, хорошее правило, что их не устраивает? — удивился Премьер. — Они же потом идут вне конкурса!
   — Да, но они жалуются что за два года забывают все, чему их учили.
   — Значит плохо учили.
   Пока Соломин и силовики обсуждали пункты программы студентов Сизов молчал. Стоя у экрана телевизора он всматривался в лица митингующих. В них не было страха, озлобленности, наоборот, практически все эти юноши и девушки казались счастливыми и веселыми. Чувства Диктатора постепенно начало меняться. После вспышки злобы и раздражения у него неожиданно прорезалось чувство страха. Да, он не понимал и поэтому боялся этих людей. Рациональному и прагматичному Сизову было многое непонятно. Как можно вот так, безоружными, выступать против силы испытывая при этом не страх, а радость. А трое министров продолжали обсуждать ситуацию. Оправившийся Ждан с азартом предлагал свои рецепты решения проблемы.
   — Да насрать нам на то, что подумают на Западе! Сейчас зайдем со стороны Манежной площади, сначала пустим «Черемуху», потом водометы. Полчаса и тут будут валяться одни тапочки!
   — Я тебе дам тапочки! У меня Светка где-то там! Я за нее тебе голову оторву если она хоть чихнет! — пригрозил Соломин.
   Малахов в дискуссию не вмешивался, только часто поглядывал на молчавшего Диктатора. Он знал, что последнее слово все равно будет за Сизовым. В конце концов не выдержал и Соломин.
   — Нет, Владимир, ты то что молчишь?
   В этот момент к Малахову подошел офицер и протянул ему бумагу. Прочитав ее министр оживился.
   — Ну вот, кое что проясняется. Судя по разговорам в толпе в случае применения властями силы предусмотрена всеобщая студенческая забастовка. Налицо организованный заговор против существующей власти, статья 56 нашего нового Уголовного Кодекса Российской Федерации, пункт два.
   — И что? — в голосе наконец-то отвернувшегося от экрана Сизова прозвучала явная злоба.
   — Ну, как что? Теперь можно их привлечь к уголовной ответственности.
   — Что, всех? Все десять тысяч? А потом всех остальных, кто начнет бастовать?! Сколько их по столице — пятьдесят тысяч, сто?
   Сизов замолчал, потом прошелся по комнате, с явным отвращением глянул на экран.
   — Надо придумать что-то более тонкое. И вообще, надо что-то с этим делать. Только не сейчас. Что-то надо делать...
   Он выхватил из рук Соломина листовку, еще раз перечитал его, потом хмыкнул.
   — Они требуют роспуска «Союза Молодежи».
   — И что? — не понял Ждан.
   — А то, что надо собрать побольше этих твоих молодых бандитов. Но сначала нужно чтобы этих, — он ткнул рукой в сторону площади. — Стало как можно меньше.
   Он подошел к окну. Шел уже второй час митинга. Толпа скандировала вслед за очередным оратором: «Долой! Долой! Долой!»
   — Пусть пока проорутся. Кстати, какую сегодня обещали погоду?
   — Низкая облачность, но без дождей, — припомнил Соломин.
   — А жаль что без дождей. Надо бы их организовать, но попозже, когда эти устанут.
   Наконец все начали понимать замысел Сизова.
   — Да, это здорово придумано, — пробормотал Ждан.
* * *
   Митинг на площади продолжался час за часом. Когда ораторам уже нечего было сказать начали выступать самодеятельные певцы, студенческие барды. Вскоре вся заведенная публика начала пританцовывать. Но к шести часам вечера все подустали, кто-то из работников мавзолея с подачи Ждана догадался отключить на трибуне электричество. Веселье начало постепенно начало сходить на нет, последние ряды плохо слышали голоса из мегафона. Словно по заказу властей подул сильный северный ветер. Раза три над городом на низкой высоте пролетел транспортный самолет, из-за сплошной облачности ни кто из москвичей его не видел, все только слышали низкий гул. Но после этого обработанные хлористым серебром облака разразились проливным дождем. Мало у кого на площади оказались с собой зонты, ни кто не догадался захватить с собой что-нибудь поесть, пирожки, хот-доги и мороженое лоточников смолотили в первые же часы митинга, а оцепление работало только в одну сторону, по методу ниппеля, выпуская всех с площади, и ни кого на нее не впуская. За пределами Васильевского спуска и Манежной площади скопилось много молодежи готовой поддержать студентов, но с ними как раз не церемонились, беспощадно отгоняя дубинками. Постепенно толпа на площади начала таять, к девяти часам вечера людской край митинга поджался до Лобного места. Наиболее разочарованными были телевизионщики из Си-эн-эн. Показывать одиннадцать часов одну и ту же толпу было бессмысленно. Надежды на скорый погром студентов силами омона не оправдался.
   Еще через час толпа поредела еще больше.
   — Их осталось не более полутора тысяч, — доложил Сизову по телефону Малахов.
   — Виктор свою дочку нашел?
   — Да, с час назад ее выловили и увели с площади его адъютанты. Идти не хотела, хорошо отошла в туалет, там ее и перехватили.
   — Ладно, тогда запускай своих вурдалаков.
   Через пятнадцать минут со стороны Манежной площади на Красную начали вливаться плотные толпы одетых в черное подростков. Вязаные шапки, кожаные перчатки и трехцветные кокарды на груди не оставляли сомнений в их принадлежности к «Союзу Молодежи». На ходу союзники вынимали свое фирменное оружие — короткие обрезки труб обтянутые резиной.
   — Союзники, союзники! — тревожно зашелестело по толпе студентов. В первые ряды тут же перестроились наиболее тренированные в своих сражениях студенты спортинститутов. Оживились телевизионщики, но когда две толпы уже были готовы сомкнуться в одном столкновении на площади погас свет, и все остальное происходило в кромешной тьме, под непрекращающимся дождем. Слышались крики, удары, стоны, отчаянные вопли и многоэтажный мат. С Лобного места вспыхнул было свет, это телегруппа Си-эн-эн включила подсветку телекамеры. Овальным пятном высветился крутящийся калейдоскоп лиц, рук, но секунд через тридцать телекамера с хрустом разлетелась под ударами самодельных дубинок боевиков. Через полчаса все было кончено. Митингующие хлынули с площади на Васильевский спуск, и цепь омона расступилась перед ними. Позади остались десятки раненых и два трупа. «Союзников» хоть и просили только выдавить студентов с Красной площади, но те в азарте, как всегда, увлеклись.
   В прессе это побоище, конечно, подали как волеизъявление патриотично настроенных молодых людей. Но даже выступивший по этому поводу в своем обычном субботнем бриффинге Фокин не был так убедителен как обычно. Самое удивительное признание прозвучало у него в конце речи.
   — Да, кое в чем эти митингующие правы. Я согласен что цензуру в стране можно уже отменить. Именно этому будет посвящено завтрашнее заседание Верховного Совета.
   Конечно, сам Андрей никогда бы не решился произнести такие слова не посоветовавшись с Сизовым. Но на следующий день в России действительно отменили цензуру, и разрешили проведение митингов и демонстраций, но только при соответствующей регистрации и под надзором властей. Студенты бурно отметили свою победу массовым митингом перед зданием МГУ на Ленинских горах. Правда после этого в течении трех месяца по всем институтам были потихоньку арестованы сорок человек организовавших первомайский митинг. Но естественное возмущение учащихся было сведено на нет усилиями провокаторов, внедренных Жданом в исполком Конфедерации Российских студентов.
   Власти признали гибель двух студентов, и ранение еще сорока трех, но свалили все это на образовавшуюся при драке давку.
 
   ЭПИЗОД 58
 
   — Рота подъем!
   Голос дневального прозвучал как всегда не вовремя, Вовка Фомичев видел во сне здоровущий хот-дог, громадную булку, почти батон, и торчащую из белого, ноздреватого разреза толстую, хорошо прожаренную сардельку, а сверху кроваво красную, бархатистую струю кетчупа, медленно оседающую на коричневую, дымящуюся шкуру сардельки.
   — Подъем рота! — снова взвизгнул тонким дискантом голос дневального, и вслед за растаявшей в небытие сарделькой пришло ощущение досады что это был только сон.
   «Семин орет, — подумал Вовка, — Только у него такой противный голос. Запустить что ли в него подушкой?».
   Но когда Фомичев сам оторвал голову от подушки и открыл глаза, кто-то опередил его и в сторону уходившего на свой пост щуплого, невысокого пацана в крупных очках уже полетела тощая подушка, попавшая по затылку дневального. У того от удара на пол слетели очки, и вся казарма грохнула единым, дружным хохотом. После этого пробуждение не казалось уже такой досадной неприятностью.
   Спрыгнув вниз Владимир оделся, быстро и ловко заправил кровать. Через пятнадцать минут он уже стоял в строю вместе с сотней таких же как он подростков тринадцати, четырнадцати лет. Они болтали, смеялись, толкали друг друга, но только до той поры, пока дежурный по роте не рявкнул ломающимся баском традиционное:
   — Рота смирно!
   По коридору училища медленно двигались трое: невысокий, полноватый седой капитан с черной перчаткой протеза на левой руке, а за ним два длинных, худых прапорщика. У капитана фамилия была Даев, руку он потерял в Чечне, а два его спутника носили созвучные фамилии: Симонов и Пимонов. В прошлую неделю кадеты проходили по астрономии Марс, и когда Юрий Иванович сказал что рядом с планетой двигаются два спутника, Фобос и Деймос, на самом деле переводимые как "Страх и «Ужас», сидевший рядом с ним хохмач Карпов шепнул на ухо Фомичеву:
   — Это как Симон и Пимон вокруг нашего Колобка.
   Шутка удалась, тем более что прапорщиков в роте боялись гораздо больше чем самого капитана.