Гарри стоял из тротуаре и смотрел на зарево, полыхавшее в небе в конце Второй авеню. Завидев Сала с Винни, Гарри залился своим смехом. Вы что, гранату туда бросили? ха-ха-ха! Приветик, Гарри, как делишки? Ты чего тут делаешь? Пришел полюбоваться фейерверкам, ха-ха! Да, ребята, умеете вы взрывы устраивать, ха-ха! Да угомонись ты, чувак! Ага, не надо, бля, так орать. Да бросьте вы! Нам-то что, а вот тебе лучше пойти домой. Если появятся легавые, они тебя живо повяжут. Ага, — отвернувшись от зануды и направившись к «Греку». До скорого! — залившись своим смехом и направившись домой.
   Гарри проспал допоздна и чудесно выспался. Проснувшись ближе к полудню, он закурил и стал смотреть на потолок, закрывая время от времени глаза и слыша, но не замечая, как шумят Мэри, расхаживающая по квартире, и сын, играющий на полу в гостиной. Он вспоминал то восхитительное красное зарево на небе и представлял себе, как подойдет к Уилсону, к хозяину и велит им держать ухо востро, а не то их задницы тоже взлетят на воздух — как те ебаные штрейкбрехерские грузовики, которые вы отправили. Можешь считать себя важной шишкой или чем-то в этом роде, но не вздумай и пытаться наебать меня, не то пожалеешь, слышишь? Не пытайся наебать Гарри Блэка, цехового старосту триста девяносто второй организации, не зарывайся, малыш, все равно никого не наебешь. Сейчас мне платит профсоюз, и не забывай об этом, потому как нынче тут заправляю я, и деньги я буду получать каждую неделю, сколько бы ни длилась забастовка, а Мэри вредно много знать, я и без нее смогу лишние денежки потратить, я тут, бля, хозяин, а она лучше пусть не лезет не в свои дела, пусть тоже не пытается меня наебывать, а не то возьму ее за жопу да и вышвырну на улицу. Обойдусь и без нее, она меня уже так достала, что аж яйца ноют…
   Пару часов Гарри провалялся в постели, то глядя в потолок, то закрывая глаза, дымя сигаретой, и лицо его изредка искажалось в некоем подобии улыбки. Встав, он оделся и пошел к «Греку». Там он выпил пару чашек кофе, перекусил и еще немного посидел, потом велел буфетчику передать Салу с Винни или любому из ребят, кто придет, что он будет напротив, в своей конторе.
   Он наполнил кувшин пивом, взял стакан, сел за стол и несколько раз прокатился взад-вперед на стуле. Посидев пару минут, он вскочил, пошел в соседний бар и спросил у буфетчика, есть ли у него сегодняшняя газета. Ага, вон там, на столике. Бери, если хочешь. Гарри взял газету и вышел из бара, помахав буфетчику рукой. До скорого! Взглянув на первую полосу, он развернул газету на столе и принялся изучать разворот. Там была маленькая фотография горящих грузовиков. Подпись гласила, что грузовики были поставлены на ночь на стоянку, где непостижимым образом загорелись и взорвались. Никто не пострадал. Гарри с жадностью отхлебнул пива, облизал губы и с неким подобием улыбки на лице надолго уставился на фотографию, а потом позвонил в профсоюзный комитет. Я тут прочел в газете, что вчера ночью сгорела парочка грузовиков, ха-ха-ха! Да, полиция здесь уже побывала. Без шуток? ну и что? Ничего. Они задали несколько вопросов, а мы сказали, что нам об этом ничего не известно. Ну и насрать на этих мудаков. Само собой, — и разговор был окончен.
   Когда Гарри допивал второй кувшин пива, вошли Сал, Винни, еще несколько ребят и гомик, который был тогда в баре. Гарри встал и помахал ребятам рукой: приветик, как делишки, — глядя на гомика, глазея, как она грациозной походкой направляется через весь кабинет к нему. Ребята тут же схватили стаканы. Ну, как мы это дельце провернули? Неплохо, правда? — и кто-то протянул гомику стакан. Она принялась брезгливо его разглядывать: надеюсь, вы не думаете, что я стану пить из этой гадости… право же! Там сзади есть раковина. Пойди и вымой. Да и вообще, нечего, бля, тут ворчать, ты и кое-что похуже в рот брала, — и ребята рассмеялись. Всё мясное, что я беру в рот, голубчик, снабжено государственным знакам качества, — и она, неторопливо подойдя к раковине, тщательно вымыла стакан. Гарри глазел на нее, пока она не вернулась, потом обратился к Винни. Ага, дельце вы провернули классно. В газете есть фотка. Вот она. Они взглянули на фотографию и рассмеялись. Ну и ночка, чувак! Ну и погудели же мы! Ага! Мы всю ночь бенни хавали, и теперь нас прет, как последних разъебаев. Эй, может, музыку послушаем? — и был включен приемник. Эй, чувак, бочонки-то уже почти пустые. Вон тот еще полный. Открой-ка его. Эй, Гарри, между прочим, это Джинджер, очень милая девчушка, особливо в койке, — посмеиваясь, — только не вздумай, бля, ее нервировать, чувак. Раньше она каменщиком была, клала кирпичи. Ага, а теперь хуи штабелями укладывает. Ребята рассмеялись, а Гарри искоса посмотрел на нее. Эй, ты что, бля, бочонки открывать не умеешь? у тебя же, бля, всё пиво на хуй выльется! Чего привязался! Оно же теплое, как моча. Гарри поздоровался, а Джинджер сделала реверанс. Сходи-ка в соседний бар и возьми у Ала немного льда. Сегодня, бля, слишком жарко, чтоб теплое пиво пить. Нет, без булды, чувак, она правда каменщиком была. Ага, покажи ему мускулы, Джинджер. Она улыбнулась, закатала рукав и продемонстрировала большой выпуклый бицепс. Жуть, правда? Зато у нее булочки имеются, — щелкнув пальцами и присвистнув. Смотреть можно, а трогать нельзя. Во, молодец, чувак, набей-ка льдом эту хренотень. Люблю холоднее пивко. Скажите, Гарольд, вы что, руководите этим учреждением? Эй, следи за базаром! Гарри сел, отъехал на стуле чуть назад и выпил пива. Ага. Я руковожу забастовкой, — вытирая рот рукой и продолжая глазеть. Джинджер улыбнулась и чуть было не сказала ему, что у него нелепый вид, но не дала себе труда поставить урода на место. Ах, должно быть, это трудная работа. Ага, чертовски трудная, но я справляюсь. Я, между прочим, довольно важная персона в профсоюзе. Да, это сразу видно, — чувствуя, как от сдерживаемого хихиканья сводит живот. То есть как это еще недостаточно холодное! Я от жажды помираю! Как ты можешь, бля, теплое пиво хлестать? Ртом, бля, а как же еще, по-твоему? Между прочим, я проголодалась. Быть может, джентльмены, кто-нибудь из вас купит мне что-нибудь поесть? Вот, могу ужином угостить, — помахав рукой между ног, а все рассмеялись. Извини, голубчик, но я не люблю червивого мяса с душком. Прибереги его для своей мамочки… если она у тебя есть. Ха-ха-ха, ты и есть моя мамочка, подходи, угощайся. Эй, Гарри, может, звякнешь в какое-нибудь заведение, пускай пришлют еды! Ты же можешь счет подписать. Ах, Гарольд, неужели это возможно? Само собой. Я могу все что угодно раздобыть. А счета просто отсылаю в профсоюз. У меня есть расходная ведомость. Я бы не отказалась от жареной курицы. И как ты только можешь жрать, бля, после такой кучи бенни! Я бы и близко к еде не подошел. Мне только пить охота. Адский сушняк. Эх, молодо-зелено! Право же! Закажите мне курицу, жареную на вертеле, Гарольд, и шоколадный торт, — величаво взмахнув рукой и кивнув в знак того, что это ее окончательный заказ. Ага, возьми кур, пару тортов… и галлон мороженого. А что, могу я позволить себе немного мороженого, чувак? А может, еще картофельного салата и солений? Ага, и… звони в гастроном Крамера на Пятой авеню. Там есть все это дерьмо. Гарри дозвонился, а они все продолжали выкрикивать заказы, и он передавал их мистеру Крамеру. Покончив с заказами, он откинулся на спинку стула, отхлебнул еще пива и стал смотреть, как Джинджер, пританцовывая, проворно движется по кабинету — возбуждение, которое охватило его, когда он проснулся, усилилось при взгляде на фотографию, продолжало возрастать во время разговора с профсоюзным комитетом и когда пришли ребята с Джинджер, по-прежнему усиливалось, и он слегка подался вперед, сидя на стуле, а Джинджер кружила по кабинету, покачивая узкими ягодицами, и Гарри поглаживал свой стакан и облизывался, сам толком не понимая, что делает, весь трепеща от возбуждения, испытывая лишь странную, почти головокружительную легкость во всем теле, странный восторг. Да ощущение могущества и силы. Отныне все будет по-другому. Он — Гарри Блэк. Официальный представитель триста девяносто второй местной профсоюзной организации, активист, получающий зарплату.
   Когда привезли еду, Джинджер, приняв любезное предложение Гарри, села на его место и, щеголяя хорошими манерами, съела курицу, несколько порций картофельного салата с шинкованной капустой и торт, потом, когда ей надоело пиво, которое не подобает пить настоящей леди, обратилась к Гарри с просьбой купить пару-тройку бутылок джина, немного тоника и несколько плодов лайма, что Гарри и сделал, добавив счета к пачке, лежавшей в ящике стола, и веселье продолжилось. Гарри уже порядком развезло, и Джинджер, пребывавшая в еще более ворчливом настроении, чем обычно, решила забавы ради с ним пофлиртовать. Она встала со стула, велела Гарри сесть, потом уселась к нему на колени, сунула ему в ухо палец и принялась теребить его волосы. Гарри скосил взгляд и медленно завращал глазами. Он был пьян, но все еще способен почувствовать покалывание в онемевших бедрах, хоть и не замечал, как судорожно подергиваются его пальцы, а рот переполняется слюной. Джинджер опустила голову поближе к лицу Гарри, нежно лаская его шею, увидела, как трясутся у него губы, как затуманиваются и закатываются глава, и ощутила дрожь в его ногах. Истерически расхохотавшись в душе, она наклонилась еще ближе к Гарри, улыбаясь, покуда не почувствовала у себя на щеке его мерзкое дыхание, потом вскочила и легко, игриво ударила его по носу. Ах, проказник, разве можно доводить до возбуждения такую скромную девушку, как я! — принимая перед ним соблазнительные позы. Кокетливо улыбаясь ему, она грациозно отступила на несколько коротких шагов и принялась вихлять бедрами в ритме музыки, звучащей из приемника, время от времени поглядывая через плечо на Гарри, склоняя голову набок и подмигивая.
   Гарри продолжал наклоняться вперед, пока не упал со стула, расплескав свою выпивку и рухнув на колени позади стола. Он уронил стакан и с трудом поднялся, а на губах и подбородке у него повисли маленькие капельки слюны. С трудом поднялся и наклонился вперед. Давай-ка потанцуем. Джинджер подбоченясь смотрела, как он неуклюже движется к ней, смотрела, чувствуя свою власть над ним и презирая его. Она обняла его и принялась таскать за собой по всему кабинету, то и дело наступая ему на ноги и ударяя его коленом в пах, а Гарри морщился от боли, но по-прежнему пытался улыбаться и, пошатываясь, старался прижаться к ней покрепче. Джинджер больно ущипнула его ногтями за шею и рассмеялась, когда Гарри зажмурился, потом потрепала его по щеке и погладила по голове. Хороший пёсик. Ты умеешь косточку просить на задних лапках? — ударив его коленом в пах, отчего Гарри скривился. Эх, жаль, мы сейчас не «У Мэри»! Ты бы угостил меня выпивкой, и мы бы чудесно провели время, — снова ущипнув его. Гарри снова зажмурился. Чего это — «У Мэри»? Ах, один замечательный клуб, который я знаю, на Семьдесят Второй улице, там таких уродов, как ты, полным-полно. Тебе бы там очень понравилось, — наступив ему на ногу и вдавив в нее каблук. У Гарри начали слезиться глаза. Поехали! — пытаясь взять Джинджер под руку, а Джинджер напрягла свои крепкий бицепс, согнула руку и так стиснула ладонь Гарри в сгибе своего локтя, что он перестал танцевать и попытался рывком высвободить руку, но Джинджер с застывшей на лице улыбкой сжала ее еще сильнее, вложив всю свою силу, всю ненависть, всё отвращение в стискивание его ладони, со сладострастным наслаждением пригвождая Гарри к месту одной согнутой рукой, чувствуя себя Давидом, не убивающим Голиафа одним-единственным камнем из своей пращи, а медленно вдавливающим его всё глубже и глубже в землю простым вращением одного массивного пальца своей маленькой, изящной, как у настоящей леди, ручки. Джинджер давила изо всех сил, давила так, что ей и самой стало больно, но она продолжала сжимать руку Гарри, а тот все пытался ее выдернуть, постепенно бледнея, выпучив глаза, от боли и испуга не в силах закричать, разинув рот, из кото-рого капала слюна, расставив ноги ради равновесия и опоры, нажимая свободной ладонью на руку Джинджер, в полнейшем замешательстве глядя на нее, не понимая, что происходит, слишком опьянев, чтобы осознать всю несообразность ситуации: маленький гомик одолевает великана, попросту согнув руку в локте; в глазах его застыл немой вопрос, но ни один ответ ему и в голову не приходил, он лишь инстинктивно пытался избавиться от боли. Джинджер сверлил его взглядом, по-прежнему улыбаясь, желая уничтожить его, поставить на колени. С каменным лицом, так и не воспользовавшись в борьбе с Гарри другой рукой, он повернул локоть вбок, заставив Гарри согнуться, и хотел было крикнуть СКОРЕЕ Я МУЖЧИНА, ЧЕМ ТЫ, — но вдруг разжала руку, резко повернулась и пошла готовить себе очередную порцию выпивки, а Гарри, оставшись стоять на месте, смотрел ей вслед и потирал больную руку.
   Джинджер слонялась по кабинету, попивая джин, болтая с ребятами и изредка с улыбкой поглядывая на Гарри. Гарри добрался до своего стула, налил себе стакан и сел, потирая руку, все еще не понимая, что произошло, постепенно начиная слышать галдеж ребят и громкий звук приемника. Кто-то похлопал его по спине: приветик, Гарри, как делишки, — рассмеялся и, пошатываясь, отошел, а Гарри молча посмотрел на него и кивнул. Джинджер подошла к нему сзади, потеребила пальцами его волосы, не спеша обошла вокруг него и прислонилась к столу. Мне нравится твоя вечеринка. Надеюсь, забастовка кончится не скоро, и мы еще успеем повеселиться вовсю. Гарри кивнул, покачиваясь взад-вперед на стуле и едва снова не упав. Джинджер потрепала его по щеке: Ты — прелесть. Ты мне нравишься, — улыбнувшись, а в душе захихикав, когда в глазах Гарри вновь отразилось его замешательство. Жаль, нельзя остаться наедине, мы бы славно позабавились. Гарри положил руку ей на ногу, а Джинджер мягко ее убрала. Имей терпение! Видишь, девушка и так уже вся трепещет, — скрестив руки на груди. Гарри наклонился к ней, облизываясь, что-то бормоча, а Джинджер потрепала его по щеке, потом отвернулась, потеряв интерес к своей невинной шутке, выключила приемник и объявила, что им пора возвращаться на Верхний Манхэттен. Слишком долгое пребывание в Бруклине действует на меня угнетающе. Ага, поехали! Может, там сегодня будет что-нибудь интересное. Джинджер взяла со стола бутылку джина, а Гарри попытался схватить ее за руку, но она резко повернулась к нему спиной и с самодовольным видом вышла из конторы. Гарри, подавшись вперед на стуле и ухватившись за край стола, смотрел ей вслед, не замечая ребят, которые, забрав оставшиеся бутылки джина и еду, удалились.
   Гарри, опираясь на стол и застыв, словно в столбняке, глазел на дверь, а голова его постепенно наклонялась набок, пока он наконец не ударился о стол виском. Он резко поднял голову, поморгал, потом вновь уставился на дверь, медленно сползая со стула, пока не оказался на полу. Свернувшись калачиком под столом, Гарри уснул.
   В этой удобной позе Гарри проспал под столом почти до полудня. Яркое солнце светило в окно, освещая весь кабинет, кроме укромного уголка, служившего Гарри приютом. Гарри сидел в темноте под своим столом, уткнувшись подбородком в колени, силясь продрать глаза, тупо глядя снизу то на свой стул, то на его полосатую тень на стене, не чувствуя ничего, кроме рези в глазах. Он ничего не пытался сделать, даже зажмуриться от яркого солнца, освещавшего стену, от странного света, который лишь слепил его, но не рассеивал тьму его маленькой спальни. Так он просидел не один час, даже не помышляя о том, чтобы стряхнуть с себя оцепенение, пока потребность помочиться не сделалась такой мучительной, что он вынужден был выползти из своего убежища. Помочившись, он наклонился над раковиной и долго держал голову под струёй холодной воды, потом с трудом доковылял до своего стула, сел и закурил, глядя в одну точку до тех пор, пока его не заставила вскочить острая головная боль — тогда он запер контору и пошел в соседний бар. Он молча сидел в одиночестве у края стойки и пил, не испытывая никакой радости от перспективы тратить сколько заблагорассудится, а потом получать эти деньги с профсоюза, что он и проделывал с первого дня забастовки; даже не заметив, что примерно через час прошла головная боль. Пропьянствовав несколько часов, он ненадолго задумался о событиях вчерашнего дня и почувствовал возбуждение, но не сумел продраться сквозь туман, окутавший всё, что было минувшей ночью, а вскоре его совсем развезло. Еще не стемнело, когда он вышел из бара, доковылял до дома, рухнул, не раздеваясь, на кровать, потихоньку свернулся калачиком и уснул.
   К понедельнику рабочие немного воспряли духом и были готовы остановить любой грузовик, который попытается преодолеть заслон пикетчиков. Благодаря инциденту с грузовиками за выходные дни рабочие еще больше преисполнились сознания собственной важности. В пятницу они снова и снова обсуждали случившееся, а допивая последний стакан пива в субботу вечером, были уже уверены в том, что, раз компании пришлось прорывать заслон при помощи грузовиков, значит, у нее возникли трудности с выполнением заказов и вскоре она будет не в состоянии держать завод закрытым. Некоторые даже хотели в воскресенье вечером или в понедельник с раннего утра заглянуть ненадолго в контору и проверить, не попытается ли компания тайком пропустить грузовики на завод до начала пикетирования, но охотно уверили себя, что это ни к чему. Так или иначе, в понедельник они пребывали в слегка приподнятом настроении, поскольку знали, что забастовка скоро кончится и жены перестанут пилить их из-за безденежья. Не сомневались они и в том, что, прежде чем пойти на уступки забастовщикам, компания попытается еще раз прорвать заслон, и потому все, даже те, кто сидел в конторе и пил, были готовы по первому сигналу о появлении грузовиков ринуться по Второй авеню к заводу — а когда грузовики появятся и будут остановлены, компании придется удовлетворить требования профсоюза. И потому они ждали и надеялись.
   Ставя утром штампы в книжки, Гарри каждый раз спрашивал рабочих, видели ли они в газете фотографию горящих грузовиков, и всячески старался намекнуть на то, что идея сжечь грузовики целиком и полностью принадлежит ему. Ближе к полудню даже Гарри поднадоело часами слушать одно и то же, поэтому он перестал болтать о грузовиках, а вскоре, после пары кувшинов, в памяти всплыли некоторые сцены субботнего вечера, и он вспомнил, как в контору пришли ребята, вспомнил музыку, джин и танцующую Джинджер. В субботу вечером ему было хорошо, это он вспомнил ясно, а заодно вспомнил, что ребята, судя по всему, относились к нему с уважением из-за его должности в профсоюзе и той легкости, с которой он делает любые заказы, заставляя профсоюз за всё платить; и вспомнил, как Джинджер восхищалась его силой, как ей нравилось с ним разговаривать и щупать мускулы его рук и ног. Кое-какие эпизоды он, правда, не смог припомнить, но они, вероятно, особого значения не имели, и вскоре даже мысль о них изгладилась из памяти так, словно их никогда и не было.
   Весь день у рабочих теплилась надежда, но под вечер, когда пикетирование подходило к концу, почти весь их оптимизм улетучился. Грузовики, чье появление должно было послужить вступлением к завершающей фазе забастовки, так и не прибыли, и хотя поначалу люди тешили себя надеждой, что они вскоре подъедут и что компания, как и следовало ожидать, решила повременить денек-другой, прежде чем предпринять новую попытку, никому не удалось поверить в правдоподобность этих объяснений, как рабочие ни старались. С самого утра все, как манны небесной, ждали счастливой развязки, надеясь, что вместе с забастовкой кончатся и их невзгоды; и хотя они, приведя множество доводов, пытались уверить себя и друг друга, что компания скоро вынуждена будет пойти на уступки, сохранять оптимизм оказалось не так-то просто, и когда день подошел к концу, они молча поставили на место свои плакаты, кивнули друг другу на прощанье и разошлись. День был длинный и жаркий. С самого утра никто ни разу не поднял голову, чтобы взглянуть на безоблачное голубое небо. Лето еще не кончилось, и впереди было много жарких дней.
   Руководство профсоюза и дирекция завода регулярно встречались, пытаясь уладить конфликт. На первой встрече после инцидента с грузовиками каждая из сторон вела себя более высокомерно и крикливо, чем обычно, однако результат этой встречи ничем не отличался от результатов всех предыдущих. Профсоюз никому не мог позволить прибрать к рукам программу социального обеспечения, но, даже будь их бухгалтерские книги в полном ажуре, уступать требованиям компании было уже слишком поздно. Пробастовав столь длительное время, они уже не могли довольствоваться тем договором, который был предложен до начала забастовки. В забастовочном фонде оставалось достаточно денег для того, чтобы в случае необходимости еще в течение года еженедельно выдавать рабочим десятидолларовые продуктовые наборы; да и профсоюзные организации всей страны обещали по первому требованию оказывать финансовую помощь. Руководство профсоюза, возмущенное непреклонной позицией компании и прорывом грузовиков через заслон пикетчиков, в понедельник прервало переговоры и удалилось, заявив, что следующая встреча откладывается на несколько недель — до тех пор, пока компания не прекратит произвол и не поймет, что, если понадобится, рабочие готовы бастовать еще целый год, лишь бы добиться приемлемого договора. Секретарь-делопроизводитель остался в городе, а все остальные руководители отправились отдыхать в Канаду. Они нуждались в отдыхе от проблем, связанных с забастовкой, и от томительной жары.
   Мистер Харрингтон сказал остальным представителям компании, что они и впредь должны твердо стоять на своем. За исключением одной оплошности, в результате которой пришлось прибегнуть к услугам транспортно-экспедиционной фирмы, чтобы преодолеть заслон пикетчиков и поставить на завод, расположенный на севере штата, крайне необходимые детали, все шло гладко. Другие заводы компании и субподрядчики, разбросанные по всей стране, были заблаговременно нацелены на выполнение текущих заказов, а также тех, которые могли поступить в ближайшем будущем. Все правительственные контракты были выполнены, а новых не ожидалось до февраля будущего года. По крайней мере важных. К тому же способы распределения контрактов между другими заводами и способы регистрации трансфертов позволяли рассчитывать на существенную эко-номию за счет уменьшения налоговых платежей. Разумеется, некоторым молодым служащим в связи с забастовкой достался почти непосильный объем работ, но значительная премия на Рождество и дружеская похвала должны были их не только порадовать, но и вдохновить на то, чтобы еще больше работать в будущем. А на выплату премий должен был пойти лишь незначительный процент суммы, сэкономленной за счет невыплаты зарплаты. Вряд ли кто-нибудь из руководства компании рассчитывал взять в ближайшее время отпуск, но мистеру Харрингтону было все равно, пускай все трудились бы без отпуска хоть целую вечность — он был полон решимости любым путем избавиться от Гарри Блэка. В конце концов, терять ему было нечего.
   Гарри не заметил перемены в рабочих, перед уходом аккуратно прислонявших свои плакаты к стене. Уже в самом начале шестого он остался в конторе совсем один и потому некоторое время попросту бездельничал и пил пиво, а мысли его блуждали вокруг всего, что случилось за последнее время, и в конце концов, на память пришло упоминание Джинджер о клубе «У Мэри» на Семьдесят Второй улице. Поразмыслив, он решил туда съездить. Он взял такси, добрался до Семьдесят Второй и велел водителю ехать по улице, а увидав вывеску «У Мэри», велел остановиться на ближайшем углу и пешком вернулся назад.
   Лишь подойдя к двери, он почувствовал некоторое беспокойство, поняв, что находится в незнакомом районе, у входа в незнакомый бар. Войдя, он тотчас отошел в сторонку и попытался ничем не выделяться среди тех, кто стоял у стойки. «У Мэри» было так людно и так шумно — музыкальный автомат в задней комнате состязался в громкости с другим, у стойки, — что Гарри удалось затеряться в этом хаосе, и охватившее его чувство неловкости улетучилось еще до того, как он осушил первый стакан. В конце концов он сумел протиснуться к тому месту у стойки, откуда было видно весь бар и большую часть задней комната. Поначалу его удивляло поведение женщин, однако, послушав их разговоры и приглядевшись к тому, как они двигаются, он сообразил, что большинство из них — это переодетые женщинами мужчины. Он глазел на всех, кто двигался и говорил, не в силах точно определить их пол, но с удовольствием наблюдая за ними и с не меньшим удовольствием испытывая трепет и возбуждение от пребывания в столь странном месте. Люди, находившиеся в задней комнате, вызывали у него более острый интерес, чем все остальные, поскольку он догадывался, что они делают под столиком руками, и был чрезвычайно удивлен, когда увидел, как здоровенный детина, похожий на водителя грузовика, наклоняется и целует сидящего рядом парня. Поцелуй, казалось, длился очень долго, и Гарри почти почувствовал, как соприкасаются их языки. Он продолжал глазеть. Заметил татуировку на руках у детины. Быстро взглянул на собственные грязные ногти, потом — опять на любовников в кабинке. Их губы медленно разъединились, и они, посмотрев с минуту друг на друга, потянулись за своими стаканами, причем детина по-прежнему одной рукой обнимал любовника за плечи. Гарри глазел до тех пор, пока ему не стало неловко, и тогда, потупив взор, он поднял свой стакан и залпом осушил его. Заказав еще одну порцию, он отхлебнул глоток, закурил и вновь принялся смотреть вокруг.