– Нечего сказать – разведка, если весь мир о ней шумит! – гулко рассмеялся Ефимков.
   – Так-то оно так, – согласился Мочалов, – но мы смотрим вперед, в будущее. А наше будущее – это орбитальные станции, монтажные работы в космосе, высадка на Луне. Сам понимаешь, какие кадры нужны для этого.
   – Ну а в наши края ты по какой надобности прискакал, Сережа? Сказать можешь?
   – Скажу. Во-первых, в штабе округа надо мне о парашютных прыжках договориться. Собираюсь свой личный состав весной сюда привезти. Еще кое-какие организационные дела. В том числе должен на вакантное место одного паренька из молодых летчиков в отряд подобрать.
   – В космонавты?
   – Да.
   – И почему ты его решил искать именно у нас? Не свет ли клином сошелся на нашем округе.
   Генерал прищурился и с усмешкой посмотрел на друга:
   – Только потому, что служит в этих краях некий полковник Ефимков. Когда я об этом узнал, сразу подумал: вот кто лучше всех мне поможет. Доложил начальству и получил от него «добро».
   – Вот за это спасибо, – растрогался Кузьма Петрович, – спасибо, что друга не позабыл. Да я тебе на выбор такие кадры предложу – лучше нигде не найдешь. Целую дюжину кандидатов в космонавты порекомендую.
   Кузьма Петрович, как и в молодости, умел быстро поддаваться приливам бурной энергии и заражать ею других. И, прикусив в углах рта добрую усмешку, думал генерал Мочалов о том, что не поддался его друг своим сорока шести годам и не потерял острого отношения к жизни, какой бы стороной она ни поворачивалась к нему. Вот и морщины залегли под глазами, и виски начали заниматься той неторопливой сединой, какая несмело трогает в такие годы деятельных, но уравновешенных людей с отличным здоровьем и крепкими нервами.
   – Подожди, дорогой, – попытался Мочалов сбавить его пыл. – Во-первых, чтобы задержаться у тебя на денек, я должен доложить об этом в округ.
   – По телефону доложишь. У нас связь работает, как нерв. Так, кажется, мы в войну на плакатах писали? А задержаться тебе у меня командующий посоветует. Увидишь.
   Мочалов кивнул головой.
   – Будем считать – уговорил. Однако подобрать одного кандидата для меня дело очень и очень нелегкое.
   – А разве я сказал, что легкое? – забасил Ефимков. – Ты мне со всеми подробностями обрисуешь, какой именно кандидат тебе нужен, а я уж об остальном позабочусь. Сам должен понимать: у меня в дивизии летуны один к одному – все в комдива!
* * *
   В понедельник утром Кузьма Петрович Ефимков подъехал к штабу на час позднее обычного. Полетов в этот день не было, в учебных классах шли занятия. В его приемной уже давно сидел начальник отдела кадров майор Бенюк с огромной кипой личных дел на коленях. Окинув бегло эту кипу и самого Бенюка, Ефимков спросил:
   – Принес?
   – Принес, товарищ полковник.
   – Как я просил – молодые, красивые, хорошие летчики и физкультурники?
   – Так точно, – подтвердил ничего не понимающий майор, – может, вы все-таки объясните, товарищ полковник, почему вас самые красивые заинтересовали.
   – Это тот случай, когда начальнику вопросов задавать не положено, – прервал Ефимков, сверху вниз взирая на невысокого Бенюка. – Клади мне эти папки на стол.
   Он прошел в кабинет и по телефону приказал начальнику медицинской службы немедленно принести личные медицинские книжки всех тех офицеров, чьи личные дела отобрал Бенюк.
   Потом, когда это было сделано, связался со своей квартирой. К телефону долго никто не подходил, длинные басовитые гудки следовали один за другим. Наконец в трубке послышался голос генерала Мочалова:
   – Квартира полковника Ефимкова.
   – Это ты, Сережа?
   – Конечно, Кузьма. Стою с намыленной щекой.
   – У меня все готово. Заканчивай и приезжай.
   Когда его старый друг появился на пороге кабинета, Кузьма Петрович важно расхаживал вокруг стола и дымил трубкой. Он был явно доволен.
   – Десять человеческих судеб на моем столе, – похвалился он. – Ты как, сначала обзором фотографий и личных дел удовлетворишься или тебе сразу оригиналы представить?
   – Экий ты скоропалительный, – усмехнулся генерал, – с оригиналами повремени. Предоставь мне свободную комнату и время.
   – Оставайся в моем кабинете. Я на аэродром ухожу. – Кузьма Петрович снял с вешалки меховую куртку и потянулся за папахой. – Тебе на эту операцию часа хватит?
   – Боюсь, побольше уйдет, – покачал головой Мочалов, – два, не меньше.
   – Работай два. В десять я к тебе наведаюсь.
   И ровно в десять, переделав целую кучу разных дел, побывав на занятиях, в дежурном звене, на самолетных стоянках, весь раскрасневшийся от морозного солнца, Кузьма Петрович возвратился к себе в кабинет. Мочалов сидел за столом, молча постукивая пальцами по стеклу. Серые его глаза были озабоченными, брови хмурились. Большая стопка личных дел лежала в стороне, и только два – перед ним. На верхней Ефимков прочел фамилию Горышина.
   – Ну что, Сережа? – трубным голосом спросил комдив. – Отобрал кандидатов для беседы?
   Мочалов отрицательно покачал головой и ладонью отбросил свисавшие на лоб пряди седеющих волос.
   – Нет, Кузьма. Лишь два человека меня заинтересовали из всех представленных: Горышин и Савушкин.
   – Как, только два? – удивился комдив. – А остальные? Например, Иванов, командир отличного звена, а Лабриченко, наш снайпер?..
   – Так-то оно так, – спокойно согласился генерал. – Я не отнимаю у твоих подчиненных их заслуг. Но пойми, дорогой, очень жестким критерием мне приходится руководствоваться. Восемь из них уже не подходят по двум показателям: рост и вес. Два личных дела я пока задержал. Но понимаешь, Кузьма, хотелось бы более колоритного парня. Чтобы и летная биография была у него поинтереснее и сам он физически посильнее выглядел, чем эти, и к космонавтике бы тянулся.
   – Кого же тебе еще порекомендовать? – задумался Ефимков и сел на просторный дерматиновый диван. – Есть тут у нас еще один паренек, да лично я не хотел бы его отпускать. Вот у него так и в самом деле тяготение к космонавтике. Года два назад Гагарин проезжал через его родной город. Так этот парнишка с пакетом к нему пробивался. А в пакете просьба: «Возьмите меня в космонавты, это мое призвание». У нас в дивизии ребята зубастые, «космонавтом» его так и прозвали.
   – За этот самый случай? – равнодушно спросил генерал.
   – Нет, за другое – за то, что он ночью вместо самолета-цели за звездой погнался.
   Глаза Мочалова так и брызнули смехом.
   – Это любопытно. А летает он сносно?
   – На уровне. Самолет у него в воздухе задымил как-то. Не растерялся парень. Посадил на летное поле. Звание досрочно получил за это от самого маршала.
   – А физически как?
   – Так ведь жарища во время пожара в кабине, я полагаю, адская была. В обморок не падал. Из самолета на своих ногах вышел, маршалу все чин по чину доложил…
   – Смотри какой, – одобрительно кивнул Мочалов. – А еще какие за ним доблести водятся?
   – Ты меня, Сережа, будто корреспондент какой расспрашиваешь, – нервно улыбнулся Ефимков, смутно почувствовавший, что Гореловым его друг заинтересовался всерьез. – Больше за ним доблестей вроде никаких. Разве только что живописью увлекается. Знаешь, если бы не авиация, из него профессиональный художник мог получиться. Он у нас домик дежурного звена так разукрасил. Что ни стена – то картина.
   Мочалов положил в общую кипу и те два личных дела, которые поначалу лежали отдельно.
   – Слушай, друже, ты меня окончательно заинтриговал. Покажи мне эту роспись.
   – Поехали, – без особого энтузиазма согласился Ефимков.
   Что-то сковывало теперь его речь. Казалось, он был бы не прочь избежать дальнейших расспросов. Мочалов это понял и стал еще настойчивее.
   Комдив, кряхтя, уселся за руль и сам погнал «Волгу» через аэродром по скользкой от гололеда дороге к дежурному домику. В пути был мрачен и почти не вынимал изо рта потухшую трубку. Когда командир отдыхающей дежурной пары, завидев генеральские погоны, бросился было докладывать, он за Мочалова сделал резкий нетерпеливый жест, означающий: отставить.
   Войдя в домик, Сергей Степанович огляделся по сторонам. Копии веселых охотников на привале и запорожцев вызвали не его губах усмешку, но эта усмешка исчезла, когда он увидел на третьей стене картину будничного летного дня, где с точностью была выписана не только каждая фигура, но и трава, пригнувшаяся от могучего дыхания двигателей, и ромашка в руке у одного из летчиков, наблюдавших с земли за взлетом реактивных машин. А устремившаяся к звездам ракета, оставившая за собой огненный след, еще больше понравилась генералу.
   – Как его фамилия?
   – Старший лейтенант Алексей Горелов.
   – Я что-то не припоминаю его личного дела в той кипе.
   – Не было его там, – невесело сказал Ефимков, когда они вышли, – да и зачем стал бы я его рекомендовать? Парень как парень. Ничем не лучше тех десяти.
   Пристально посмотрев на своего друга, Мочалов весело расхохотался. Нет, годы явно не повлияли на Ефимкова, он, как и прежде, не умел скрывать решительно ничего: ни своих радостей, ни обид. Генерал готов был биться об заклад, что Ефимков ни за что не хотел отдавать ему Горелова.
   – Слушай, друже, а ты все-таки феодал.
   – Это отчего же?
   – Зачем от меня Горелова прячешь?
   – Это что, лобовая атака?
   – Считай, что так.
   – Только я его вовсе не прячу, – вяло проговорил Кузьма Петрович. – Что он – невеста на смотринах, что ли? Можешь с ним хоть сейчас побеседовать, если имеешь желание.
   – Конечно, имею. Мне уже интуиция подсказывает, что это самый интересный кандидат.
   Кузьма Петрович с остервенением выбил из трубки пепел и скосил на друга унылые глаза. Ударив себя черной крагой по голенищу сапога, он громко и упрямо воскликнул:
   – Не пущу. Не пущу его, и точка.
   Они сели в «Волгу». Полковник – за руль, генерал – рядом. Включив для прогрева мотор, Кузьма Петрович рассеянно слушал его гудение.
   – Ты пойми меня правильно, Сережа, – сумбурно оправдывался Ефимков, – зачислят его к вашим космонавтам, и будет он там ждать своей очереди. Год, два, пять лет. Ручкой истребителя, гляди, ворочать разучится за это время. А потом оглянется – вроде уже и прошла самая спелая полоса жизни. И космонавтом не стал, и летчиком быть разучился. А у нас он, без обиняков скажу, на широкую дорогу вышел бы. Скоро командовать эскадрильей назначу. Годик-два, и в академию учиться отправим. А оттуда на полк, а то и замом на дивизию. Талантливый, чертяка!
   – Так ты же только что уверял меня, что он ничем не лучше других? – заметил насмешливо Мочалов.
   Но Ефимков уже входил в раж:
   – Э, да это только для присловья было говорено. Горелов – что надо. И потом, как старому другу, тебе откроюсь: он сиротой рос. Понимаешь, жизнь для него с колыбели медового пряника не заготовила. Мать, простая крестьянка, еле-еле читает и пишет. Батька в сорок третьем году в танке сгорел. Горелов еще картину об этом написал. «Обелиск над крутояром» называется. Круча, внизу Днепр бурлит, над обрывом одинокая солдатская могилка. Глянешь – по сердцу мурашки…
   Мочалов уже твердо убедился, что его своенравный приятель будет как скала стоять за Горелова. Возможно, и кадровику он дал указание не приносить личного дела этого летчика. И чем упрямее возражал Ефимков, тем все сильнее росло у Мочалова желание поговорить со старшим лейтенантом Гореловым.
   Тихонько трогая с места машину, Ефимков оживленно продолжал:
   – И еще могу по секрету прибавить, чем дорог мне этот парнишка. Два года он у меня учился, а курсанты были всякие. И отличники, и вчерашние маменькины сынки, и стиляги. Но серьезнее, сдержаннее и умнее не было там у меня парня. Откровенно говоря, иной раз подумаю, он мне вроде родного сына. Никого сейчас так не опекаю. Вот теперь я и высказался, Сережа.
   Мочалов искоса посмотрел на друга.
   – Так ты что же, – спросил он, пожимая плечами, – полагаешь, что после такой красочной характеристики у меня пропадет желание с ним увидеться?
   Ефимков затормозил, давая дорогу маслозаправщику, и, поглядев на генерала широко раскрытыми глазами, умоляюще произнес:
   – Сережа, пощади. Откажись от этой беседы!
   – Но ты же дал слово, Кузьма! – нахмурился генерал. – Да к тому же, если я побеседую с ним несколько минут, посмотрю медицинскую книжку и личное дело, это еще ничего не означает.
   – Не означает! – ворчливо повторил комдив. – В том то и дело, что еще как означает. Если ты с ним поговоришь один раз, ты ни за что уже от него не отстанешь. Он тебе по всем видам подойдет. В том числе по росту и по весу. Я-то догадываюсь, что ты ищешь человека с такими габаритами, как у Гагарина или у Титова. Так вот Горелов в самый раз подойдет.
   Комдив резко, так что завизжали тормоза, остановил «Волгу» у штабного подъезда. Вышли молча и так же молча прошли в кабинет. Мочалов неторопливо снял шинель, достал платок с синей каемкой и, старательно сморщившись, громко чихнул.
   – Будь здоров, – мрачно пожелал Ефимков. – Ну так что, Горелова звать?
   – Обязательно, – сказал Сергей Степанович.
   Ефимков шумно вздохнул и нажал на табло коммутатора одну из кнопок.
   – Подполковника Климова, – прогудел он в трубку. – Это ты, Леонтий Архипович? Чем сейчас у тебя народ занимается? Техсостав на матчасти? А летчики? Так. А где старший лейтенант Горелов? По штабу дежурит? Что-то вы его слишком зачастили на эти дежурства. Человек он творческий, надо учитывать. У вас людей много, можно и пореже посылать. Тем более только что стал командиром звена, работы непочатый край. На будущее учти это. А сейчас срочно подмени его кем-нибудь, и пусть немедленно ко мне придет.
   Полковник положил трубку, и красная лампочка на табло погасла. Не замечая в глазах Мочалова иронии, спросил:
   – Мне как: остаться при этой беседе или уйти?
   – Как хочешь. Пожалуй, оставайся.
   – Нет, не останусь, – нахмурился комдив. – А то будешь после говорить, что я психически или еще как-нибудь подчиненного подавлял.
   – Да не ворчи, друже, – потеплевшим голосом сказал Мочалов. – Оставайся, и баста!
   – Нет, я уйду, – решительно сказал комдив и нахлобучил папаху на подстриженную ежиком голову.
   Дежурный принес в это время личное дело и медицинскую книжку Горелова.
   – Как знаешь, Кузьма Петрович, – ответил Мочалов и быстро потянулся к документам.
   Личное дело Горелова генерала уже не интересовало: там все было так, как представил Ефимков. А вот медицинскую книжку генерал читал жадно. Словно заправский терапевт, приблизив к глазам причудливые, пляшущие линии кардиограммы, всматривался в них. Поглощенный расшифровкой цифр и латинских, трудно разбираемых фраз, он не сразу поднял голову на скрип двери. Спокойный громкий голос заставил его оторваться от записей.
   – Товарищ генерал. Старший лейтенант Горелов по вашему вызову явился.
   Мочалов вскинул голову. На пороге стоял молодой стройный парень. Чуть худощавое лицо, вздернутый мальчишеский нос. Спокойные, но отнюдь не апатичные, а пытливые, с затаенным блеском глаза. Рот – тонкая прямая линия, чуть поджатая в углах. Широкий лоб без единой морщинки. Сдержался Мочалов – не захотел сразу показаться излишне демократичным. А парень продолжал стоять с рукой, приложенной к виску, и была в этом уставном жесте старательность, присущая молодому офицеру, которому в своей жизни весьма редко приходилось докладывать генералам.
   – Садитесь, товарищ старший лейтенант, и подождите немножко. – Листая теперь ненужную ему медицинскую книжку, Мочалов исподлобья наблюдал за летчиком.
   Устроившись в жестком кресле (Ефимков у себя в кабинете мягкой мебели не держал), Горелов достал расческу, не спеша поправил волосы.
   Мочалов накрыл медицинскую книжку обеими ладонями.
   – Рад с вами познакомиться, товарищ старший лейтенант.
   Горелов привстал, крепко встряхнул протянутую руку и сел снова.
   – Я с вами познакомился чуть пораньше, – улыбнулся Мочалов.
   Ни один мускул не дрогнул на лице Горелова, только ресницы застыли от удивления.
   – Каким образом, товарищ генерал?
   – Смотрел ваши работы… Конечно, это еще не рука профессионала, но человек вы, бесспорно, одаренный, и я вам от души желаю держать кисть так же крепко, как и ручку управления на истребителе.
   Горелов улыбнулся, обнажая ровные, крепкие зубы.
   – Стараюсь. Но за двумя зайцами не гонюсь.
   – Это как же понимать?
   – А так, что ручка истребителя для меня прежде всего, а уж кисть – потом, на досуге.
   – Хороший взгляд на свою профессию, Алексей Павлович. Вы раньше на чем летали?
   – На МиГ-19, товарищ генерал.
   – А как, на ваш взгляд, самолеты, на которых теперь летать приходится?
   – Сложнее и лучше.
   Мочалов одобрительно кивнул головой. Он не хотел затягивать беседу. Все было ясно. Этот доверчивый и в то же время знающий себе цену, уверенный в своих силах парень был прекрасным кандидатом. Генерал встал из-за стола, заложив за спину руки, прошелся по кабинету, ощущая на себе взгляд Горелова, наполненный ожиданием.
   – Ну как, Горелов, хотели бы вы перейти на новую, более сложную технику?
   У старшего лейтенанта вздрогнула нижняя губа.
   – Какой же летчик этого не хочет, товарищ генерал?
   – А если придется летать на высотах раз в двадцать больших, чем высота вашего истребителя, да и на скоростях во много раз превосходящих?
   – Мой истребитель двадцать километров запросто берет, – с дерзинкой ответил Алексей. – А вы говорите – раз в двадцать выше. Что-то я не слыхал, товарищ генерал, что есть такая авиация.
   Мочалов пропустил дерзинку мимо ушей и сам ответил насмешливо:
   – Если газеты читаете и радио слушаете, должны бы знать, что есть.
   Уверенность как ветром сдуло с лица Горелова. Волнение догадывающегося, робкая невысказанная надежда и, наконец, полное смятение отразились в его глазах.
   – Так то ж только космические корабли могут, – прошептал он. – Я не понимаю вас…
   – Сейчас поймете, – испытывая его нетерпение, проговорил генерал. – Я приехал сюда для того, чтобы подобрать одного кандидата в отряд летчиков-космонавтов.
   Горелов чуть побледнел. Голос, дрогнувший на первом же слове, выдал его волнение.
   – Шутите, товарищ генерал?
   – Да, да, шучу. Именно для этого я и приехал сюда из Москвы. – холодно осадил его Мочалов. – Чтобы вызвать старшего лейтенанта Горелова и пошутить.
   Неловко опираясь о подлокотники, Алеша поднялся в кресле. Глаза его растерянно блуждали по комнате.
   – Простите, товарищ генерал. Но то, что вы говорите, так необычно.
   – Ущипните себя за нос, чтобы убедиться, что это не сон, – тем же бесстрастным голосом произнес Сергей Степанович. – Но вы что-то не торопитесь с ответом. Возможно, это предложение вам совсем не по душе.
   Горелов клятвенно прижал ладони к груди, словно хотел унять неровное дыхание.
   – Что вы, товарищ генерал! Стать космонавтом… Да это же мечта всей моей жизни! Самая заветная мечта. Только я думать не мог, что… то есть не я, а вы…, ой, я совсем запутался, товарищ генерал. Выдержки не хватило.
   – Космонавту всегда должно хватать выдержки, – нравоучительно заметил генерал.
   – Да, но это так странно, – повторил Алексей. – Два года назад я пытался просить Гагарина взять меня в космонавты. Тогда я был предельно наивным провинциальным парнем. Позже сам смеялся над этим. А здесь, в полку, спутал в ночном полете бортовой огонь самолета со звездой, и ребята наши так и прозвали меня: «космонавт». И мечта об этом как-то уже растворилась. И вдруг вы мне предлагаете… Да как же я могу отказаться? Только это как снег на голову. И притом – почему мне? У нас в дивизии есть ребята и получше…
   – Выходит, вы мне больше подходите, – перебил Горелова Мочалов и повелительным жестом негромко хлопнул ладонью по стеклу письменного стола. – Считаю, что вы дали согласие. Передумывать не будете?
   – Нет, – ответил Алеша быстро.
   Сергей Степанович удовлетворительно наклонил голову.
   – Однако вы должны понимать, что, дав согласие стать космонавтом, вы им еще не стали. Впереди серьезное испытание, сложная медицинская комиссия. Если она не найдет в вашем здоровье изъянов, вопрос будет решен положительно.
   – Я понимаю, – тихо сказал Горелов.
   – Вот и отлично. О нашем разговоре никому не должно быть известно. Когда получите вызов, тоже не вдавайтесь в объяснения. Куда и зачем едите – для остальных тайна. Скажите, что переводитесь в другую часть. Или к летчикам-испытателям. Словом, сами придумаете. А сейчас можете быть свободным, если нет вопросов.
   Не успел Горелов одеться, на пороге появилась припорошенная снегом фигура комдива. Расстегнув на теплой меховой куртке «молнию», Кузьма Петрович потирал красные руки.
   – Завьюжило сегодня, – покачал он головой и, покосившись на старшего лейтенанта, по-домашнему спросил: – Ну как, Алеша?
   – Как в сказке, товарищ полковник, – с заблестевшими глазами бойко ответил Горелов. – До сих пор не верю, что это наяву происходит.
   – А что решил? – спросил Ефимков, хотя по счастливому лицу Алексея и так все можно было понять.
   – Согласен, – сдержанно ответил Мочалов.
   – Ты или он?
   – И я, и он.
   – Так я и знал, – мрачно заключил комдив и, не снимая куртки, сел. Достал из кармана трубку, снова сунул ее в карман и, подойдя к молодому летчику, крепко обнял его левой сильной рукой, почти пригнул за плечи к себе. Был Ефимков на целую голову выше Горелова, глыбой возвышался над ним.
   – Как назвал ты меня, Сережа? – окликнул он Мочалова. – Феодалом? Ну а ты – самый что ни на есть узурпатор. Лучшего парня забираешь. Никому бы другому не отдал. Только тебе, старому верному другу, доверяю Горелова. – Он оттолкнул от себя Горелова так же неожиданно, как и притянул, погрозил ему сурово пальцем. – А ты смотри… от родного порога в новую жизнь уходишь. Был ты летчиком на уровне у Кузьмы Ефимкова. Вот и там должен честь родного порога беречь. Не забывай, парень, что этим родным порогом у тебя в жизни была истребительная авиация. Она тебя человеком сделала.
   – Я этого никогда не забуду, Кузьма Петрович, – негромко произнес Горелов, – и вас особенно. Вы столько для меня сделали.
   – А вот это уже сентиментальность, – прервал его Ефимков, – это не надо, Алексей. Она даже в пейзажах вредна, если их пишет летчик-истребитель. Шагай переживай свою радость. Все у тебя складывается хорошо, парень. Только смотри, в космос слетаешь, на земле меня не забывай. А то встречу где-нибудь, автограф попрошу, а ты сделаешь вид, будто и не знаешь меня…
   – Да что вы, товарищ полковник.
   – Ладно, ладно, всякое бывает, – проворчал с напускной суровостью комдив. – Ну а сейчас марш!
   …Ровно через неделю на имя полковника Ефимкова пришла из высшего авиационного штаба короткая телеграмма: «Командир звена старший лейтенант Горелов Алексей Павлович приказом Главкома ВВС НП 296 п откомандировывается в распоряжение генерала Мочалова».
   Кузьма Петрович, уже свыкшийся с неизбежностью предстоящей разлуки, прочитал ее не спеша, резко нажал кнопку звонка и, когда в дверях выросла фигура дежурившего по штабу офицера, спокойно произнес:
   – Разыщите старшего лейтенанта Горелова и передайте, что поступил приказ об отчислении его из нашей дивизии. Пускай срочно собирается и завтра вечерним поездом выезжает в Москву. Куда и зачем – он знает.
   Оставшись один, комдив еще раз перечитал телеграмму и шумно вздохнул. Откинувшись на спинку кресла, он долго глядел в прямоугольник запотевшего от холода окна и думал о людях, с какими сталкивался на жизненных тропах. Многих летчиков встречал он и провожал. Но этот парнишка по особенному был дорог. Его, вчерашнего десятиклассника, научил когда-то Ефимков летать, ему помог стать здесь, в Соболевке, боевым летчиком. Теперь он уходил.
   – Пусть же повезет ему и на космическом маршруте! – тихо вздохнул комдив.



Часть вторая


«Звезды еще не близко»


   Морозным январским утром на одной из самых далеких подмосковных платформ остановился поезд. Из него вышел только один пассажир. Сипло вскрикнул паровоз, и состав поплыл мимо платформы. Пассажир огляделся. Под навесом жались воробьи. Окно кассы задубело от наледи. Жизнь, могло бы показаться, совсем замерла здесь от тридцатиградусного мороза, если бы не дымилась напротив, над рыжей дощатой, более высокой, чем станция, постройкой, кирпичная труба.
   Вывеска «Буфет» была на этой постройке куда крупнее, чем табличка с названием разъезда, прибитая чуть повыше окошка кассы. Может быть, поэтому в лютые морозные дни часть пассажиров упорно путала эти две постройки и, прежде чем очутиться у окошка кассы, открывала скрипучую дверь под вывеской «Буфет».
   Одинокий путник этого искушения избежал. Не отыскивая взглядом случайных пешеходов, у которых можно было уточнить дорогу, он уверенно, словно много раз бывал на этом разъезде, прошагал до конца перрона, спустился по лесенке и по тропинке, узкой, но добротно вытоптанной многими пешеходами, вышел к широкой асфальтовой дороге. Здесь он тоже не колебался, а сразу повернул налево.
   Небо над лесом было ярко-синим и чистым. Нигде не мело. Ровная лента шоссе уходила в сторону от железнодорожного полотна. По обеим сторонам от нее стояли рослые сосны. Чуть подальше, отступая от них в чащобу, виднелись древние дубы. Березки меж ними холодно отсвечивали молочными, с подпалинкой стволами. Сойди с дороги – и тотчас продавишь наст, увязнешь по самую грудь в снегу. Путник вздрогнул от неожиданного треска, гулко прокатившегося по лесу. С веток на землю посыпалась пороша. И на человека, на его военную шинель, на погоны старшего лейтенанта и на опущенные уши меховой форменной армейской шапки упали мелкие снежинки. И снова белое безмолвие сковало десятки километров окрест.