Словом, всезнающий Корнелиус Каррингтон был для телезрителей тем же, что плюшевый мишка для перепуганного малыша.
   Итак, Каррингтон сидел в вагоне-ресторане, любовался мелькавшим за окном пейзажем Броксборна и пытливая мысль его, отвлекшись от пирожных, вновь обратилась к причинам приглашения сэра Кошкарта, слишком неожиданного, чтобы быть чистосердечным. Каррингтон с любопытством выслушал рассказ генерала о недавних событиях в Покерхаусе. Вообще он старался не иметь дела с колледжем: у него, как и у сэра Богдера, были связаны с этим местом неприятные воспоминания. Но Каррингтону показалось, что перемены, которые порицал сэр Кошкарт в других колледжах и от которых хотел уберечь Покерхаус, могут стать темой передачи о Кембридже. «Университет глазами старого студента» – заманчиво. Однако он отклонил приглашение генерала и прибыл в город инкогнито, как разведчик. Конечно, в Покерхаус он наведается, но остановиться лучше в «Бельведере». Никто не скажет потом, что Корнелиус Каррингтон укусил руку, которая кормила его. Журналист и доехать не успел до Кембриджа, а в голове его уже складывался сценарий программы.
   Вокзал – отправная точка. Попробуем извлечь из нее мораль. Вокзал построен в 1845 году далеко от центра городка – по требованию университетского начальства. Почему? Они боялись его пагубного влияния. Разумная предусмотрительность или же тупой консерватизм? Решать зрителю. Каррингтон беспристрастен. Следующие кадры – ворота колледжа, геральдические звери, полуразбитые статуи, часовни, позолоченные шпили башен. Мантии. Мостик Вздохов. Сырой материал, но в умелых руках он заиграет всеми цветами радуги.
   Каррингтон взял такси до «Бельведера». Но это был уже не тот, привлекательный своей старомодной пышностью отель, что в годы его студенчества. На месте прежнего отеля вырос современный монстр, кричащий, безвкусный памятник торгашескому духу XX века. Каррингтон рассвирепел. Ну теперь-то он точно сделает передачу о Кембридже! С возмущением отряхнул он с ног обезличенный прах «Бельведера» и поехал к «Синему кабану» на Тринити-стрит. Здесь тоже многое изменилось, но снаружи гостиница выглядела прилично, как в XVIII веке, и Каррингтон успокоился. Не быть, но казаться. Видимость – главное в жизни.
* * *
   Раньше Кухмистер с готовностью подписался бы под этим изречением, но теперь, когда Райдер-стрит угрожала опасность, а репутация колледжа страдала от презервативной лихорадки Ректора, ему было не до видимости. Он затаился в привратницкой, не приветствовал членов Совета своим обычным грубовато-почтительным «Доброе утро, сэр», угрюмо встречал смельчаков, забегавших к нему за почтой и пресекал всякую попытку завязать разговор. Уолтер, младший привратник, находил, что с Кухмистером стало тяжело. Легко, положим, не было никогда, но за последние дни Кухмистер довел его до белого каления. Часами старший привратник сидел, уставившись на газовый рожок, и размышлял о своих обидах. «Права не имеют!» – взрывался он вдруг, да так яростно, что Уолтер подскакивал на табуретке.
   – Какого права? – неосторожно спросил он в первый раз.
   – Не лезь, – огрызнулся Кухмистер, и у Уолтера пропала всякая охота выяснять у старшего привратника, что же его так раздосадовало.
   Даже не отличавшийся чуткостью Декан обратил внимание на состояние Кухмистера, когда тот, как побитая собака, приплелся к нему с ежеутренним докладом, остановился со шляпой в руках около двери, пробормотал: «Происшествий никаких, сэр» – и бочком выбрался из комнаты. Декан углядел в этом скрытый упрек и думал было поставить привратника на место, но сообразил, что его сбило с толку сравнение с собакой: как ни крути, а Кухмистер все-таки человек. У Декана остался неприятный осадок от этого, посещения. Ну, раз нельзя поставить привратника на место, может, пришла пора лишить его места, отправить на покой? А то он, чего доброго, запятнает какой-нибудь новой бестактностью свою безупречную репутацию. Впрочем, Декану некогда было беспокоиться о слугах, хватало хлопот с Ректором.
   Но если Декану Кухмистер и раньше не оказывал должного почтения, то по отношению к другим членам Совета он просто распоясался. Особенно страдал от него Казначей. «Вам чего надо?» – злобно встречал его Кухмистер, когда Казначей по неотложному делу заходил в привратницкую. Не вызывало сомнений – единственная просьба, которую Кухмистер с охотой исполнит, это – «Будьте так добры, подбейте мне глаз», а почту приходилось выпрашивать или чуть ли не отнимать силой. Она регулярно опаздывала дня на два, телефон не соединялся, короче. Казначей очутился в полной изоляции. Казалось, только сэр Богдер рад видеть его, и Казначей укрывался в доме Ректора и коротал там время в бесконечных совещаниях, стоически перенося общество леди Мэри и стараясь не замечать ее выпадов. Так он оказался между Сциллой в лице Кухмистера и Харибдой в обличье супруги Ректора, не говоря уж о том, что приходилось ему выносить, обедая с коллегами. И сэр Богдер тоже не подарок. Он упорно отказывался верить, что его прожекты невыполнимы… Что финансовое состояние Покерхауса не позволяет… Как-то раз в одном таком споре Казначей упомянул о новой выходке Кухмистера:
   – А ведь он обходится нам в тысячу фунтов. Немного больше, учитывая плату за квартиру на Райдер-стрит. Значит, все служащие колледжа – приблизительно в пятнадцать тысяч ежегодно.
   – Кухмистер не стоит таких денег, – решительно сказал Ректор. – И поведение его невыносимо.
   – Да, он невежлив, – мягко согласился Казначей.
   – Дело не только в этом. Он ведет себя так, будто он здесь хозяин. Надо его уволить.
   В принципе. Казначей ничего не имел против. В Покерхаусе легче будет дышать, если убрать из привратницкой этого невозможного человека.
   – Ему скоро на пенсию, – сказал он. – Осталось недолго терпеть.
   – Мы не можем позволить себе ждать. Это непозволительное разбазаривание наших и без того скудных средств. Зачем держать двух привратников?! Зачем держать на кухне дюжину дебилов, хватило бы одного толкового официанта!
   – Но Кухмистер уже стар… – робко сопротивлялся Казначей. Перед ним замаячила жуткая перспектива – необходимость сообщить Кухмистеру, что Покерхаус не нуждается в его услугах. Миссия не для слабонервных.
   – А я что говорю? – Сэр Богдер был непреклонен. – Кухмистер стар, а Уолтер молод. Нам не до сантиментов. Казначей. Известите Кухмистера. Пусть поищет себе другое занятие. Что-нибудь да найдется.
   – Давайте подождем до продажи Райдер-стрит, может, денежные дела колледжа поправятся, – начал было Казначей, но Харибда поглотила его.
   – Наймите на его место женщину, – предложило чудовище. – Работа-то – принимать гостей, и все. Долой отжившие традиции!
   Сэр Богдер и Казначей оторопело переглянулись.
   – И нечего глаза пялить.
   – Дорогая моя… – начал сэр Богдер.
   Но леди Мэри и слушать не желала:
   – Привратница – это как раз то, что необходимо современному колледжу.
   – Но в Кембридже никогда не было привратниц… – лепетал Казначей.
   – Не было, так будут.
   Вмешательство леди Мэри все испортило.
   Невозможно стало тянуть с увольнением Кухмистера, пока привратник либо образумится, либо восстановит против себя всех членов Совета. Перепуганный до смерти Казначей напрасно метался в поисках выхода. Обратиться к Декану? Нет, Декан не простит измены, мосты сожжены, нельзя второй раз менять фронт. Казначей вернулся к себе в кабинет. Переговорить с Кухмистером лично или написать? Официальное письмо – самое простое решение. Но лучшие чувства восторжествовали над природной робостью. Казначей набрал номер привратницкой. «Разделаюсь – и гора с плеч», – думал он, терпеливо дожидаясь, когда Кухмистер подойдет к телефону.
   Вызов в кабинет Казначея застал Кухмистера в редком настроении уныния и раскаяния. Уныние не было редкостью, но на этот раз Кухмистер думал не о себе, а о колледже, который падал с каждым годом все ниже и ниже. Но напрасно он нападал на членов Совета. Не могли они стакнуться с Богдером, не могли. Один Ректор в ответе, остальные – лишь жертвы.
   – Интересно, что ему понадобилось? – пробормотал Кухмистер, постучав в дверь Казначея.
   – А, Кухмистер! – У Казначея вспотели ладони. – Хорошо, что вы пришли.
   – Вы вызывали меня? – Кухмистер переминался с ноги на ногу.
   – Да-да, садитесь.
   Кухмистер присел на деревянный стул.
   Казначей судорожно перебирал бумаги на столе.
   – Даже не знаю, как начать, – сказал он, обращаясь к дверной ручке.
   Но Кухмистер неспособен был оценить подобную деликатность:
   – Что такое?
   – Понимаете, Кухмистер, финансовое положение колледжа основательно пошатнулось…
   – Знаю.
   – Так вот. Мы уже давно подумываем необходимости кое на чем экономить.
   – Не на кухне, надеюсь.
   – Нет. Не на кухне.
   Кухмистер задумался.
   – Не трогайте кухню, – попросил он. В Покерхаусе всегда была хорошая кухня.
   – Уверяю вас, я говорю не о кухне, убеждал Казначей дверную ручку.
   – Вы-то, может, и не о ней, а Ректор нее добирается. Ишь что придумал! Самообслуживание! Он же говорил об этом на Совете.
   Тут Казначей взглянул на Кухмистера:
   – Не знаю, откуда у вас подобные сведения…
   – Неважно. Это правда.
   – Ну… может быть. Может, что-то такое
   – Так вот, – перебил Кухмистер, – это не дело. Не позволяйте ему.
   – Откровенно говоря. Кухмистер, речь идет о кое-каких изменениях в системе обслуживания.
   Кухмистер нахмурился:
   – Я же говорил.
   – Но не будем обсуждать…
   – Обратитесь к выпускникам Покерхауса. Они помогут колледжу. Вы небось еще не обращались?
   Казначей покачал головой.
   – Богатые джентльмены не перевелись, сэр, – заверил его Кухмистер. – Они не допустят перемен в столовой. Они спасут нас от самообслуживания. Попросите их.
   Казначей уже и не знал, как вернуть Кухмистера к главной теме разговора:
   – Придется сэкономить еще кое на чем.
   – Продать Райдер-стрит, что ли?
   – Ну… Да… И…
   – Лорд Вурфорд такого не допустил бы.
   – А что остается? Денег нет… – мямлил Казначей.
   – Всегда деньги. Все валят на деньги. – Кухмистер встал и пошел к двери. – Значит, если у Вас нет денег, надо продавать мой дом? Права не имеете! Прежде такого не случилось бы!. – Он хлопнул дверью.
   Казначей сидел за столом, смотрел вслед привратнику и вздыхал. «Придется написать ему», – думал он в отчаянии. Удивительно, почему он боится Кухмистера? Так прошло минут десять, вдруг в дверь постучали и на пороге вновь выросла фигура старшего привратника.
   – Да, Кухмистер? – спросил Казначей.
   Кухмистер сел на деревянный стул.
   – Я думал о том, что высказали.
   – В самом деле? – Казначей пытался вспомнить, что он сказал. Кухмистер ведь не дал ему и рта раскрыть.
   – Я готов помочь колледжу.
   – Вы очень любезны, Кухмистер, и все же…
   – Не очень много, но больше у меня нет, – продолжал Кухмистер. – Только вам придется подождать до завтра, пока я схожу в банк.
   Казначей вытаращил глаза:
   – Уж не хотите ли вы сказать?!.
   – Это принадлежит колледжу. Лорд Вурфорд оставил их мне. Всего тысяча, но…
   – Это в самом деле… Ну, это необыкновенно благородно, но… я… мы… не можем принять такой дар… – заикался Казначей.
   – Почему?
   – Ну… Нет, невозможно. Деньги вам самому нужны. Они вам понадобятся. Вот уйдете на пенсию…
   – Я не собираюсь на пенсию, – твердо заявил Кухмистер.
   Казначей поднялся. Дело грозило принять скверный оборот. Надо гнуть свою линию.
   – Как раз о пенсии я и хотел с вами поговорить, – сказал он, как в воду прыгнул. – Вам лучше поискать другую работу. Это вопрос решенный. – И Казначей отвернулся к окну.
   Кухмистер обмяк.
   – Уволен, – недоверчиво охнул он.
   Казначей замахал руками.
   – Вовсе не уволены, Кухмистер, – бросился успокаивать он. – Не уволены… просто… ну… для вашей же пользы… для нашей общей пользы… поищите другую работу.
   Кухмистер обжег его таким взглядом, что Казначей перепугался вконец.
   – Вы не имеете права, – объявил Кухмистер и встал. – Никакого права.
   – Кухмистер… – одернул его Казначей.
   – Меня – на улицу? – взревел Кухмистер, и его побледневшее было лицо налилось кровью. – После стольких лет, что я отдал колледжу…
   Привратник навис над столом. Казначею показалось, что Кухмистер раздувается до устрашающих размеров, заполняет кабинет, угрожает ему.
   – Ну-ну, Кухмистер…
   Кухмистер пристально посмотрел в лицо Казначею, а потом повернулся на каблуках и бросился вон из комнаты. Казначей без сил рухнул в кресло.
* * *
   Ничего не видя вокруг, спотыкаясь. Кухмистер пересек двор, пронесся по узкому коридору и остановился у двери в кладовую, в изнеможении прислонившись к косяку. Сорок лет, сорок пять лет он служил колледжу верой и правдой. Он был уверен, что необходим колледжу, как фундамент зданию, что вечно будет привратником Покерхауса. И вот эта уверенность его покинула – вернее, покидала. С трудом спустился он в старый двор и побрел в привратницкую, к своему излюбленному местечку у газового рожка, проскользнул мимо Уолтера и тяжело опустился на стул, все еще пытаясь уразуметь слова Казначея. Лорд Вурфорд говорил – Кухмистеры служили колледжу со времен основания, такая длинная-длинная шеренга Кухмистеров – и вдруг… Обрыв, пропасть, бездна. Кухмистер очнулся от своих размышлений. Да нет, быть этого не может. Приглушенно, как из-под воды, слышал он шаги бродящего по привратницкой Уолтера.
   – Сэр Грязнер, лорд Подл! – вполголоса взывал Кухмистер к своим святым. Взывал машинально, снедаемый душевной болью.
   – Вы что-то сказали, мистер Кухмистер? – отозвался Уолтер. Но Кухмистер не ответил, и Уолтер вскоре ушел, предоставив своему принципалу бормотать себе под нос и таращить глаза на огонь. «Крыша едет у старого ублюдка», – без всякого сочувствия подумал он.
   Но Кухмистер вовсе не сошел с ума. Просто, когда он наконец осознал, что за несчастье на него обрушилось, гнев, копившийся со времени назначения сэра Богдера ректором, хлынул через край и от былой почтительности не осталось и следа. Теперь этот гнев владел всем его существом. Сорок лет, целых сорок лет он терпел нахальство и дерзости привилегированных сопляков и лебезил перед ними. Зато теперь он свободен. Он все помнил, помнил все назаслуженные обиды, все унижения, копил их, как скряга золотые монеты. И они пригодились, он расквитается с Покерхаусом, навсегда расквитается. Он свободен! Свободен? Ну уж нет. Это неправильно.
   Машинально Кухмистер продолжал исполнять обычные обязанности. Студент пришел за посылкой, и привратник покорно поднялся, вынес ее, положил на стойку, но спокойно, без затаенной злобы раба, который дергает и не может порвать свою цепь. Внешне Кухмистер казался безобидным, враз одряхлевшим стариком, который шаркает в котелке по привратницкой и бормочет что-то себе под нос. Но внутри у него все кипело. Впервые за долгую жизнь Кухмистера его личные интересы и интересы колледжа разошлись, он разрывался на части, он роптал на выпавший ему жребий.
   В шесть часов вернулся Уолтер, и Кухмистер надел пальто.
   – Ухожу, – буркнул он и вышел, оставив ошеломленного Уолтера дежурить вне очереди.
   Кухмистер повернул на Тринити-стрит, к церкви. Поколебался на углу, у «Сочного филея». Нет, не подойдет. Лучше «Лодочник Темзы», там ничего не изменилось, все как в добрые старые времена. Он прошел Сиднистрит, повернул на Кинг-стрит. Давно он здесь не был. Кухмистер заказал ирландский портер, сел за столик в углу и закурил "рубку.

14

   Каррингтон трудился в поте лица: бродил по Кембриджу. Неискушенному туристу его маршрут показался бы весьма эксцентричным, но эксцентричность была тщательно продумана. Каррингтон подбирал архитектурный фон, декорации, в которых будет смотреться наиболее выигрышно. Думал было остановиться на капелле Кингз-колледжа, но тут же отмел эту мысль. Она слишком известна, опошлена и, что важнее, слишком громоздка, он потеряется рядом с ней. Корпус-Кристи компактней, больше отвечает его размерам. Каррингтон постоял на старом дворе, отдал должное его средневековому очарованию, перешел по деревянному мостику от Сент-Катеринз к Куинзколледжу, содрогнулся, глядя на чудовищное бетонное сооружение, перекинутое через реку. В Пембруке с неудовольствием осмотрел библиотеку Уотерхауса, «Викторианский стиль, фи, хотя – этот орнамент… Да и полированный кирпич все же лучше бетона», – размышлял Каррингтон, направляясь дальше. Утром он пил кофе в «Медном Котелке», позавтракал в «Капризе» и все время думал о программе. Чего-то не хватает, какой-то черточки. Просто путешествие по колледжам Кембриджа – этого мало. В передаче должна быть мораль. Не хватает задушевности, недостает трагедийной ноты, способной поднять передачу с эстетического уровня до уровня драмы. Ничего, он найдет ее, где-нибудь отыщет. У него был нюх на невидимые миру слезы.
   Днем Каррингтон продолжил свое паломничество, побывал в колледжах Джонз и Тринити, разгромил мысленно огромные новые здания, просеменил по Модлин-колледжу и до Покерхауса добрался только к половине четвертого. Здесь, и только здесь во всем Кембридже время будто остановилось. Ни намека на бетон. Почерневшие кирпичные стены – такие же, как в его время. Мощеный двор, готическая часовня, газоны и столовая с витражами, в которых переливается, играет зимнее солнце. И Каррингтон, несмотря на всю свою славу, вновь почувствовал себя неполноценным. Никогда ему не избавиться от этого, въевшегося в кровь и плоть, комплекса. Он стиснул зубы, вздохнул, поднялся по истертым ступеням в вестибюль. Здесь тоже ничего не изменилось. Объявления за стеклом – гребной клуб, регби, сквош. Расписание соревнований. Да, конечно, Покерхаус – гребной колледж. Каррингтон отогнал тяжелые воспоминания, вышел в сводчатый проход и заглянул в новый двор. Ага. Здесь-то изменений более чем достаточно. Фасад башни затянут пластиковой пленкой, кладка совсем разрушена, кирпичи грудами валяются у подножия. Каррингтон хотел спуститься поглазеть на развалины, но тут маленькая фигурка, закутанная в теплое пальто, пыхтя, поднялась по ступенькам и стала у него за спиной. Журналист обернулся и нос к носу столкнулся с Деканом.
   – Здравствуйте, – произнес Каррингтон голосом испуганного первокурсника.
   – Добрый день, – бесстрастно поздоровался Декан, отводя загоревшиеся торжеством глаза. Он узнал Каррингтона по рекламному плакату, но предпочел притвориться, что помнит всех студентов колледжа. – Давненько мы вас не видели.
   Каррингтон передернулся. Его передачи смотрит вся страна, вся – кроме достопочтенной профессуры Покерхауса.
   – Вы не заглядывали к нам с… гм… э-э… – Декан сделал вид, что усиленно роется в памяти: – С девятьсот… гм… тридцать восьмого. Каррингтон послушно кивнул. Декан вошел в привычную роль. С невыразимым словами превосходством он осведомился:
   – Чашку чая? – И, не дожидаясь ответа, направился к своей скромной резиденции.
   Укрощенный Каррингтон, проклиная себя за школьническое трепетание перед этим надменным человечком, последовал за ним.
   Еще на лестнице Декан пытался уязвить Корнелиуса:
   – До меня дошли слухи, вы составили себе имя в шоу-бизнесе.
   Журналист натянуто улыбнулся и стал смущенно отнекиваться.
   – Ну-ну, не скромничайте. – Декан посыпал рану солью: – Вы – видная фигура, ваше слово имеет вес.
   Каррингтон начал сомневаться в собственных успехах.
   – Не так много выпускников колледжа стали выдающимися людьми.
   Со стен на Каррингтона смотрели лица студентов Покерхауса, насмехались над ним вместе с Деканом: «Выдающийся? – Хе-хе».
   – Посидите, я поставлю чайник. – Декан ушел в кухню.
   Каррингтон воспользовался минутной передышкой и предпринял судорожную попытку собрать остатки самоуважения и приготовиться к обороне. Но обстановка комнаты действовала на него обескураживающе. Студентом Каррингтон ничем не блистал, а фотографии напоминали ему о соревнованиях, в которых он не участвовал, о рекордах, которые не устанавливал, о жизни, в которой ему не было места. Пусть его ровесники, осуждающе уставившиеся на него из рамок, не оправдали возлагаемых на них надежд – это не утешало Каррингтона. Они наверняка превратились в самоуверенных, пусть и заурядных, зато прочно стоящих на земле людей. А Каррингтон, при всем напускном высокомерии, прекрасно сознавал, что его репутация немного стоит. Никогда он не стоял прочно на земле и не будет стоять, но и взлететь ему не дано, он будет только бегать, подпрыгивая, пока не оступится и не плюхнется в лужу. Англичанин до мозга костей, Каррингтон не мог не мучиться от своей ущербности. И Декан обязательно намекнет на неизбежно печальный конец эфемерных карьер. Никогда Корнелиусу не сделаться славным, заслуживающим доверие малым. Может, поэтому-то в его дежурных ностальгических воздыханиях по двадцатымтридцатым годам и проскальзывает искреннее чувство? Может, не зря он тоскует по эпохе столь же посредственной, что и он сам? Так сокрушался Каррингтон, пока не появился из крошечной кухни Декан с подносом.
   – Харрисон, – сказал он, указывая на фотографию, которую изучал журналист.
   – Гм, – отозвался тот бесцветным голосом.
   – Блестящий подающий. Играл в знаменитом матче в Туикенэме… Когда же это было?
   – Понятия не имею.
   – В тридцать шестом? Примерно в ваше время. Странно, что вы не помните.
   – Я не увлекался регби.
   Декан пристально оглядел его.
   – Нет? Я припоминаю. Вы интересовались греблей, так?
   – Нет. – Каррингтон был уверен, что Декан прекрасно знал это и раньше.
   – Но чем-то вы занимались в колледже? Знаете, многие из нынешних студентов ничем всерьез не занимаются. Порой я прямо удивляюсь, чего они здесь ищут? Секс, я думаю. Хотя лучше бы они удовлетворяли свои отвратительные наклонности где-нибудь в другом месте.
   Декан принес из кухни тарелку с печеньем.
   – Я осматривал башню. Очень серьезные повреждения, – осторожно сказал Каррингтон.
   – Приехали наживать капитал на наших несчастьях? Вы, журналистская братия, налетаете, как вороны на мертвечину – кар-кар! Прав я, Кар-рингтон? – И, довольный своей шуткой, Декан откинулся на спинку стула.
   – Но я не считаю себя журналистом, – неуверенно запротестовал Каррингтон.
   – В самом деле? Любопытно.
   – Я, скорее, комментатор.
   Декан снисходительно улыбнулся.
   – Ну конечно. Что это я? Вы – король эфира. Властитель дум. Любопытно. – Он остановился, давая Каррингтону прочувствовать собственную ничтожность. – Скажите, вас не смущает огромная власть, сосредоточенная в руках властителя дум? Меня бы смущала. Но меня никто и слушать не будет. Я, как вы, наверное, выразились бы, не умею найти подход к аудитории. Выпейте еще чаю.
   Каррингтон сердито следил за стариком. Он был сыт по горло. Довольно вежливых оскорблений и тонкой издевки над всеми его достижениями. Покерхаус не изменился ни на йоту. И он, и этот старикашка – анахронизм, это ясно даже такому тоскующему по прошлому человеку, как Корнелиус Каррингтон.
   – Странно, – перешел он в наступление. – Кембридж известен научными исследованиями, а в Покерхаусе по-прежнему занимаются только спортом. Я просмотрел объявления – ни слова о лекциях, зато секции, тренировки…
   – Вы какую степень получили? – вкрадчиво поинтересовался Декан.