Он вернулся к себе, закурил трубку и снова погрузился в раздумья. Его окружала привычная обстановка: старинные часы, конторка с рядами ящичков для писем, коммутатор. На доске, очевидно принесенной когда-то из класса, было нацарапано мелом: – «Сообщение доктору Мессмеру». Для Кухмистера эти вещи были не просто атрибутами службы привратника, они хранили память о прошлом, да и сейчас постоянно напоминали, что в услугах старого Кухмистера нужда не отпала. Целых сорок пять лет просидел он в своей сторожке, наблюдая, как люди шли в колледж и обратно. Он стал такой же неотъемлемой частью Покерхауса, как геральдические фигуры зверей на башне. Всю свою жизнь Кухмистер посвятил работе, служебные обязанности не составляли для него особого труда. Здесь ничто не нарушало вековых традиций, ураганные ветры перемен всегда проносились мимо. И потому он так любил Покерхаус, потому так ревностно служил ему. Когда Кухмистер впервые переступил порог колледжа, страна была Империей с большой буквы, величайшей Империей за всю историю. А флот! Величайший флот в мире: пятнадцать линкоров, семьдесят крейсеров, двести эскадренных миноносцев. Кухмистер гордился тем, что служил на линкоре «Нельсон» дежурным на коммутаторе. И вот, по какому-то там договору, черт бы его побрал, с корабля срезали орудия и сняли вооружение. Былая слава рассеялась как дым. Один только Покерхаус не изменился. Покерхаус и Кухмистер, две реликвии далекого прошлого, два хранителя древних традиций. Что до интеллектуальной стороны жизни колледжа, то о ней Кухмистер ничего знать не знал, да и не желал знать. Он понимал в ней не больше, чем какой-нибудь неграмотный крестьянин понимает в мессе на латинском языке: тарабарщина, да и только. Пусть себе говорят и думают, что хотят. Кухмистер почитал людей самих по себе; таких было немного и в те времена, сейчас стало еще меньше. Но все-таки они были, и в их привычках, в их внешних атрибутах находил Кухмистер прежнюю уверенность и твердость. Чего стоила одна только фраза Декана: «Доброе утро, Кухмистер». А шелковые рубашки доктора Хантли, вечерние прогулки Капеллана по саду, музыкальные вечера мистера Лиона по пятницам, раз в неделю – пакет из института для доктора Бакстера. Кухмистер жил по своему, сокровенному календарю, где временами года были часовня, столовая, большой банкет и заседание Ученого совета. И во всем он искал то чувство надежности, что когда-то отличало настоящего джентльмена.
   Посвистывая, горел газ, а Кухмистер пытался понять, что такое особенное было в людях, которых он так почитал. Ум? Может, некоторые и были умны, но большинство из них были глупы, зачастую глупее, чем первокурсник. Деньги? У одного они были, у других – нет. Вовсе не это было главным, по крайней мере, для Кухмистера. Возможно, сами они считали иначе. Они были на голову выше всех. Многие беспомощны, как дети. Даже кровать не могли заправить, а может, просто не хотели. А высокомерия хоть отбавляй: «Кухмистер, сделай то. Кухмистер, сделай это». Да, бывало, он возмущался, но потом все равно делал, что просили, потому что… Да потому, что они были джентльменами. Он в сердцах сплюнул в огонь. Ему вспомнился один случай, произошедший однажды в пивной. Какой-то молокосос услышал, как Кухмистер рассуждает о старом добром времени.
   – О каких джентльменах вы говорите? – возразил юнец. – Это же толпа богатых ублюдков с пустой башкой! Они вас просто эксплуатируют. Кухмистер отставил в сторону пиво и сказал:
   – Быть джентльменом кое-что да значит. Дело не в том, как себя держать, а в том, чтобы знать, как себя держать. А вот вам, молодой человек, этого не узнать никогда.
   Главное, не какими они были, а какими должны были быть в идеале. Этот идеал, как старое боевое знамя, воодушевлял людей, олицетворяя собой все самое дорогое. Потрепанный, изодранный кусок ткани придавал тебе уверенность, и ты знал, за что сражаешься.
   Он поднялся, пересек двор, прошел под аркой в сад и направился к задним воротам. Сад, засыпанный снегом, стоял неподвижно. Кухмистер бесшумно ступал по гравийной дорожке. В некоторых окнах еще горел свет. Не гасло и окно Декана.
   «Размышляет над речью, – подумал Кухмистер и с упреком посмотрел на окна Ректора. – Этот спит небось». Он подошел к воротам и поднял голову. Стену и сами ворота венчали ряды острых стальных прутьев. Бывало, он частенько стоял в тени буков и наблюдал, как молодые люди перелезают через забор. Потом неожиданно выходил из убежища и спрашивал имя нарушителя. Память до сих пор сохранила эти имена, не забыть и испуганное выражение лиц, когда он возникал откуда ни возьмись.
   – Доброе утро, мистер Хорнби. Хотя для вас оно не такое уж и доброе, сэр. Сегодня же доложите о своем проступке Декану.
   – Кухмистер, черт бы тебя побрал! Ты хоть когда-нибудь спать ложишься?
   – Устав колледжа, сэр.
   И они отправлялись восвояси, добродушно чертыхаясь. А теперь перевелись желающие лезть на стену. Тарабанят в дверь посреди ночи, – вставай, иди открывай им. Кухмистер и сам не знал, почему все еще ходит сюда, смотрит, не лезет ли кто. Видно, по привычке. По старой-старой привычке. Он уже собирался к себе – давала себя знать усталость, и хотелось поскорее добраться до постели, – как вдруг услышал за стеной какую-то возню и застыл словно вкопанный. С улицы кто-то карабкался.
* * *
   Пупсер плелся по Фри Скул Лэйн вдоль черной массивной стены бесплатной школы. Он не ожидал, что доклад на тему: «Контроль над рождаемостью на Индийском субконтиненте» закончится так поздно. А случилось это вот почему: во-первых, энтузиазма докладчице было явно не занимать, во-вторых, сама проблема оказалась крепким орешком. Мало того, что докладчица выступала не ахти как, у нее и мысли были какие-то недоношенные (кстати, речь шла об абортах). Ко всему прочему, она с пеной у рта защищала метод вазэктомии [9], поэтому последующее обсуждение и затянулось. Докладчица работала гинекологом в Мадрасе, в составе отдела ООН по контролю над рождаемостью. Создавалось впечатление, что детскую смертность она почитала за несомненное благо. Прочие средства она отвергала: от спирали пользы мало, таблетки не всем по карману, а женская стерилизация – вообще сложная штука. Зато вазэктомию она расписывала так соблазнительно, что Пупсер не знал, куда деваться, – приходилось постоянно скрещивать ноги. Он уже клял себя за то, что пришел. И вот по заснеженным улицам он возвращается в Покерхаус. В ногах слабость, в душе дурное предчувствие. Если бы даже за стенами Покерхауса свирепствовал голод, Пупсер не мог бы безвылазно торчать в колледже. Кроме Пупсера, в колледже аспирантов не было, и он чувствовал себя одиноким. Студенты вели беспорядочную половую жизнь, чему Пупсер завидовал, но подражать не решался. Преподаватели же по причине импотенции вместо секса предавались обжорству. Кроме того, Пупсер был в Покерхаусе белой вороной – на это Декан указал ему сразу по поступлении. «Придется вам пожить тут, в колледже, проникнуться его духом», – заметил последний. Аспиранты других колледжей жили в дешевых, но уютных комнатушках, а Пупсеру предоставили чрезвычайно дорогие апартаменты в Бычьей башне, да еще строго-настрого наказали соблюдать студенческий режим. Либо к полуночи дома, либо узнаешь, что это такое, когда Кухмистер не в духе. А наутро, будь добр, к Декану. Тот тебе задаст кучу нескромных вопросов. Из-за этих допотопных порядков Пупсер жалел, что его приняли именно в этот колледж. Особенно удручало отношение Кухмистера. Привратник держал его за чужака и сыпал в его адрес такими оскорблениями, которые обычно приберегал для лавочников. Пупсер пытался смягчить гнев Кухмистера, пробовал объяснить, что Дарем – а именно там учился Пупсер – как-никак университет и что в 1380 году в Оксфорде был даже такой колледж – Дарем. Все тщетно. Упоминание об Оксфорде только усилило неприязнь Кухмистера.
   – Это колледж для джентльменов, – твердил он. Пупсеру же до джентльмена было далеко. Поэтому Кухмистер сразу заимел на него зуб.
   Пупсер пересек площадь Маркет Хилл. Часы на ратуше показывали без двадцати пяти час. Главные ворота уже заперты, а Кухмистер спит. Пупсер замедлил шаг. Какой смысл торопиться? Все равно теперь гулять ночь напролет. О том, чтобы разбудить Кухмистера, и речи быть не могло. Тот, конечно, откроет, но зато проклятий не оберешься. Ничего, ему не впервой бродить по ночному Кембриджу. Вот только миссис Слони, служанка, – с ней надо поосторожней. Каждое утро она приходит будить Пупсера и, если увидит, что кровать не смята, обязана доложить Декану. Но с миссис Слони можно договориться. «Что такое один фунт по сравнению с разносом в деканате?» – намекнула она после первой ночи скитаний Пупсера, и тот с облегчением заплатил. Миссис Слони не подведет. Пупсеру она даже нравилась. Несмотря на внушительные размеры, было в ней что-то почти человеческое.
   Пупсер поежился. Не только от холода, но и при мысли о миссис Слони. Метель усиливалась, ночью на улице и замерзнуть недолго. Это уж точно. Так же точно, как и то, что Кухмистера он будить не собирался. Придется карабкаться через стену. Несолидно для аспиранта, но что делать – выбора нет. Он пересек Тринити-стрит, в конце улицы Кайус повернул направо и по дорожке вышел к задним воротам. Железные прутья на стене еще никогда не выглядели так угрожающе, как в эту ночь. Но не оставаться же здесь, иначе окоченеешь. Напротив ратуши он нашел чей-то велосипед, протащил его по дорожке, приставил к стене и с превеликим трудом встал на него. Наконец-то он руками схватился за прутья, отдохнул секунду и сделал последний рывок. И вот он уже одним коленом на стене. Приподнялся, перенес свободную ногу через прутья, нащупал опору и… прыгнул. Приземлился он удачно – прямо на клумбу. Кое-как встал на ноги и уже было собрался шмыгнуть по тропинке, под сень буков, как вдруг увидел тень. Чья-то рука легла ему на плечо. Дальше все случилось само собой. Пупсер замахнулся и ударил что было силы. Шляпа-котелок незнакомца описала в воздухе замысловатую дугу; Пупсер пустился наутек. Не разбирая дороги, он бежал прямо по газонам, что противоречило правилам Покерхауса: по газонам разрешалось ходить только членам ученого совета. На гравийной дорожке лежал Кухмистер, он никак не мог отдышаться. Пупсер пулей вылетел в ворота, ведущие во двор. На бегу он оглянулся и увидел на снегу темный силуэт. А вот и подъезд, вот и его комната. Пупсер запер дверь и, тяжело дыша, затаился в темноте. Не иначе, как он Кухмистера ударил, кроме него, котелок никто не носит. Итак, он совершил нападение на привратника Покерхауса, заехал ему по физиономии. Заехал так, что тот упал как подкошенный. Пупсер подошел к окну и стал всматриваться в темноту. Только сейчас он понял, что свалял дурака. На дворе снег, следы его выдадут. По ним Кухмистер придет прямо к башне. Но привратник как в воду канул. Может, он все еще лежит там без сознания? Может, он до сих пор не может прийти в себя? Пупсер вздрогнул – это происшествие еще раз показало, насколько сильно было иррациональное начало в его натуре и какими бедами оно грозит человечеству. Секс и насилие, как сказала сегодня докладчица, суть два антипода, которые способны обречь мир на верную гибель. Теперь Пупсер понял, что она имела в виду.
   Что бы там ни было, Кухмистера бросать нельзя, замерзнет ведь насмерть. Надо помочь бедняге, а там пусть делают, что хотят. Нападение на привратника – дело серьезное, могут и из университета попросить. И не закончить ему диссертацию на тему: «Ключевая роль выпечки грубого ржаного хлеба во внешней политике Вестфалии XVI века». Ну, будь, что будет. Он открыл дверь и поплелся вниз по лестнице.
* * *
   Кухмистер встал, поднял котелок, отряхнул от снега и тут же надел. Затем смахнул снег с жилетки и пиджака. Правый глаз опухал все сильнее. Силен, щенок. Вон какой фонарь посадил. «Стар я стал для такой работы, – буркнул Кухмистер с гневом, к которому примешивалось восхищение. – Но ничего, все равно поймаю». Он пошел по следам, пересек лужайку и по дорожке вышел к воротам, ведущим во двор. Глаз до того распух, что почти ничего не видел, но Кухмистер про него и думать забыл. Не думал он и о том, как поймать виновника. Мысленно он перенесся в далекое прошлое, в дни его молодости. Когда Кухмистер впервые переступил порог колледжа, старший привратник, старый Сукноу Балл, сказал: «Коли не поймал, так и не закладывай». А что было верно тогда, верно и сейчас. Он минул ворота, повернул налево в арку и направился к себе. На двери спальни висело зеркало. «Ну и фонарь, дорогу освещать можно», – подумал Кухмистер, осматривая распухший глаз. Ну ничего, приложить кусок сырого мяса – и все пройдет. Надо будет взять с утра на кухне. Он снял пиджак и принялся расстегивать жилетку, как вдруг кто-то отворил дверь сторожки. Кухмистер быстро застегнул жилетку, накинул пиджак и прошел в кабинет.
* * *
   Пупсер стоял в дверях подъезда и смотрел, как Кухмистер прошел по двору и скрылся под аркой. Что ж, по крайней мере он не остался лежать на снегу, уже хорошо. И все-таки Пупсер не мог вот так просто взять и вернуться к себе. Нужно было пойти и посмотреть, как там старик. Он пересек двор и вошел в сторожку. Внутри никого не было, и он хотел было отправиться спать, как вдруг дверь спальни открылась и на пороге появился Кухмистер. Правый глаз его почернел и распух. Старое, испещренное венами лицо казалось каким-то перекошенным.
   – Ну? – выдавил Кухмистер. Здоровый глаз со злостью уставился на Пупсера.
   – Я… это… пришел извиниться, – смутился Пупсер.
   – Извиниться? – спросил Кухмистер с таким видом, будто не понимает, о чем идет речь.
   – Извиниться за то, что вас ударил.
   – Кто вам сказал, что вы меня ударили? – от свирепого взгляда лицо Кухмистера еще более перекосилось.
   Пупсер почесал лоб.
   – Ну, в общем, извините. Я подумал, что лучше все-таки вас проведать.
   – Вы, наверное, думали, что я доложу Декану. Нет, будьте спокойны. Вы же скрылись.
   Пупсер покачал головой.
   – Нет же, нет. Я подумал, что, может, я… это… ну, ушиб вас.
   Кухмистер мрачно улыбнулся.
   – Ушиб? Меня ушиб? Да разве это ушиб? – Он повернулся к Пупсеру спиной, прошел в спальню и закрыл за собой дверь. Пупсер вышел во двор. Ничего не поймешь. Сбиваешь старика с ног, а он даже не обижается. Где логика? Какая-то бредовая иррациональность. Пупсер вернулся к себе и улегся спать.

3

   Ректору не спалось. Давешнее угощение ударило по желудку, а собственная речь – по его психике. Жена преспокойно почивала на соседней кровати. Она-то спала, не спал сэр Богдер. И как всегда при бессоннице, он снова и снова прокручивал в мыслях события дня. Мудро ли он поступил? Стоило ли оскорблять чувства обитателей колледжа? Он тщательно все рассчитал, и казалось, что известность Ректора в политических кругах оградит его от нареканий. Что бы там ученые мужи ни говорили, репутация сторонника умеренных и в сущности своей консервативных реформ не позволит обвинить его в стремлении к переменам ради перемен. Еще в бытность свою министром сэр Богдер придумал лозунг «Преобразования без перемен»; кстати, под этим лозунгом недавно прошли налоговые реформы. И сэр Богдер гордился своим консервативным либерализмом, а в минуты откровения с самим собой называл это авторитарным попустительством. Он бросил колледжу вызов, взвесив все за и против, и вызов этот был оправдан. Покерхаус безнадежно устарел, отстал от жизни, а для человека, который всю жизнь только и делал, что пытался идти в ногу со временем, не было греха страшнее. Сэр Богдер всегда выступал за единое среднее образование, во что бы оно ни встало. Будучи председателем комитета по высшему образованию, сэр Богдер преложил открыть политехнические курсы для умственно отсталых. Он гордился тем, что лучше всех понимает, что именно пойдет на пользу стране. Жена его, леди Мэри, такую точку зрения полностью разделяла. Ее семья неукоснительно придерживалась либеральных взглядов и по сей день сохраняла традиции вигов, увековечив их в своем девизе – Laisser Mieux [10]. Сэр Богдер взял девиз на вооружение и, видно, вспомнив знаменитое изречение Вольтера [11], стал врагом «лучшего» в любом проявлении. Он не верил в пословицу «Учись доброму, а плохое само придет» и полагал, что надо учиться всему. Все, что нужно молодежи, – так это первоклассное образование, а вот преподавателям Покерхауса – хорошая встряска.
   Ничто не нарушало ночной тишины, только часы на башне да колокольный звон возвещали о том, что вот и еще один час прошел. Сэру Богдеру казалось, что звук этот доносится из средневековья и есть в нем что-то излишне предостерегающее. Новый Ректор обдумывал план действий. Перво-наперво он велит составить подробную ведомость всех расходов колледжа. Придется кое на чем сэкономить – задуманные перемены потребуют денег. Экономия средств сама по себе вызовет в Покерхаусе ряд изменений. На кухне слишком много народу, справятся и меньшим числом. Но действовать надо с умом: многие привычки Покерхауса коренятся именно здесь. На это дело ученые мужи никогда средств не жалели, деньги на кухню текли рекой. Если осторожно проводить кампанию сокращения этой статьи расходов, то изменится и характер колледжа. Сэкономленные деньги пойдут на хорошее дело: поднимутся новые корпуса, увеличится число студентов. За плечами сэра Богдера были сотни часов заседаний в различных комитетах, и он предвидел, какие возражения возникнут у членов Совета. Одни и слышать не захотят о переменах на кухне. Другие скажут, что студентов в колледже и так предостаточно. На лице сэра Богдера засияла счастливая улыбка. Такая разноголосица мнений ему только на руку. За спорами забудут, с чего все началось, и он выступит в роли арбитра между враждующими сторонами. А то, что именно он заварил кашу, никто и не вспомнит. Но сначала нужен союзник. И сэр Богдер стал мысленно перебирать кандидатуры преподавателей в поисках слабого звена.
   Декан будет категорически против любого увеличения числа студентов, а благовидный предлог найдется. Это якобы разрушит христианскую общину, которой Покерхаус-де является. Точнее говоря, будет трудно насаждать дисциплину. Сэр Богдер поставил Декана на одну чашу весов. С этой стороны помощи ждать не приходится, разве что косвенной. Дело в том, что замшелый консерватизм Декана раздражал ученых мужей. А Старший Тьютор? Тут случай посложнее. В свое время он был заядлым гребцом. Может, он и согласится увеличить прием в колледж, ведь это усилит команду гребцов и увеличит шансы на победу в регате. Но кухню он трогать ни за что не позволит: а то еще не дай Бог членов гребного клуба перестанут кормить вдоволь. Ректор решил пойти на компромисс. Он даст стопроцентную гарантию: что бы там на кухне ни сокращали, гребной клуб всегда получит свой бифштекс. Итак, Старшего Тьютора можно-таки переманить на свою сторону. Сэр Богдер поставил его на другую чашу весов и обратился мыслями к Казначею. «Вот он-то мне и нужен», – подумал Ректор. Если заручиться поддержкой Казначея, тот окажет делу перемен неоценимую услугу. Экономность в кухонных делах и увеличение студенческих пожертвований несомненно улучшат финансовое положение колледжа. Казначей будет обеими руками «за», и с его мнением им придется считаться. Чутье сэра Богдера – краеугольный камень его успеха – подсказывало ему: кто-кто, а Казначей будет держать нос по ветру. Он несомненно честолюбив. Вряд ли его удовлетворяет скромная жизнь и не менее скромная должность в колледже. А тут как раз должны создать несколько королевских комиссий (у сэра Богдера были точные сведения: он ушел в отставку не так давно). Чем не место для Казначея? Пусть это ничтожество принесет хоть какую-то пользу людям и получит признание, которое вознаградит наконец его за отсутствие достижений. Сэр Богдер был на все сто уверен, что сможет пристроить Казначея. В королевских комиссиях всегда найдется местечко для людей подобного рода. Итак, он сосредоточит все внимание на Казначее. Довольный своим планом. Ректор повернулся на бочок и уснул.
   В семь часов сэра Богдера разбудила жена. У нее была идея фикс: кто рано ложится и рано встает, здоровье, богатство и ум наживет. От этого он страдал всю жизнь. Жена шумно возилась в спальне, особой чуткостью она не отличалась, даже когда занималась благотворительностью. А сэр Богдер еще раз задумался о характерных чертах жены, которые всегда пришпоривали его политическое честолюбие. Леди Мэри нельзя было назвать привлекательной. У нее была угловатая нескладная фигура – под стать уму.
   – Пора вставать, – сказала она, заметив, что сэр Богдер приоткрыл глаз.
   «Приказы станешь обсуждать – ты не у дел, умри, но выполни – вот твой удел», – подумал сэр Богдер и протянул ноги, пытаясь нашарить тапочки.
   – Как банкет? – спросила леди Мэри и принялась так лихо засупонивать хирургический корсет, что сэр Богдер невольно вспомнил о скачках.
   – Так, терпимо, – зевнул он. – Подавали лебедя, фаршированного чем-то вроде утки. Мой бедный желудок! Я полночи не спал.
   – Ты уж поосторожней, не ешь что попало. – Леди Мэри закинула ногу на ногу: так было удобней натягивать чулки. – Еще чего доброго удар хватит.
   Сэр Богдер поспешил оторвать взгляд от ног жены.
   – Вот-вот, – быстро заговорил он, – это фирменная болезнь Покерхауса. Апоплексический удар, вызванный обжорством. Старая традиция колледжа. Ничего, я ее с корнем вырву.
   – Давно пора, – согласилась леди Мэри. – Какой позор: в наше время изводить столько хороших продуктов на каких-то прожорливых старикашек. При одной мысли об этом у меня…
   Сэр Богдер заперся в ванной и открыл кран. Но ни дверь, ни шум воды не смогли заглушить сетования жены по поводу голодающих детей Индии. Он посмотрелся в зеркало и тяжко вздохнул. Опять она ни свет ни заря завела свою волынку. С самого утра устроила панихиду. Что бы она делала, не будь в мире голода, ураганов, эпидемий тифа?
   Он побрился, оделся и вышел к завтраку. Леди Мэри с такой жадностью читала «Гардиан», что стало ясно: речь идет о стихийном бедствии невиданных масштабов. Сэр Богдер поостерегся спрашивать, что там случилось, а только пробежал пару счетов.
   – Дорогая, – выдавил он наконец, – я сегодня встречаюсь с Казначеем. Может, пригласим его отобедать с нами? Скажем, в среду.
   Леди Мэри оторвалась от газеты.
   – Только не в среду. У меня собрание. Лучше в четверг. Хочешь, я еще кого-нибудь приглашу? А то ваш Казначей, кажется, довольно серенькая личность.
   – У него есть и хорошие стороны, – ответил Ректор. – Ладно, договорюсь с ним на четверг.
   Он взял «Тайме» и пошел в кабинет. Порой лихорадочная общественная деятельность жены омрачала его существование. Интересно, что за собрание будет в среду. Может, речь пойдет о жестоком обращении с детьми? Ректора передернуло.
* * *
   В кабинете Казначея зазвонил телефон.
   – А, господин Ректор. Да-да, конечно. Нет-нет, что вы. Хорошо, через пять минут. – Он положил трубку и довольно улыбнулся. Кажется, Ректор вот-вот начнет его вербовать. И приглашает он только его одного.
   Окна кабинета смотрели в сад, на буковую аллейку, что вела к апартаментам сэра Богдера. Ни души. Казначей вышел на улицу и побрел по лужайке. Ночью он обдумал план действий, но теперь решил пересмотреть его. Как было бы соблазнительно возглавлять оппозицию переменам в Ученом совете. В семидесятые годы выгодно занимать твердую консервативную позицию. И в случае отставки или кончины Ректора, преисполненные благодарности ученые мужи могли бы избрать его главой колледжа. Хотя навряд ли. Нет у него того плотоядного добродушия, которое было присуще всем ректорам Покерхауса. Взять хотя бы лорда Вурфорда, на которого Кухмистер только что не молится. А каноник Брюх, который каким-то зловещим образом сочетал азарт болельщика регби с нежной страстью к лимбургскому сыру? Нет, Казначей даже представить себя не мог рядом с такими людьми. Пристать к лагерю сэра Богдера будет куда мудрее. Он постучал в дверь Ректора. Дверь открыла служанка-француженка.
   – Очень рад вас видеть, – приветствовал гостя Ректор. Он сидел перед камином за большим столом из черного дуба и при появлении Казначея поднялся ему навстречу. – Хотите мадеры? Или чего-нибудь более современного? – Ректор довольно хихикнул. – Кампари, например. Прекрасное средство от холода.