Обладатели радио становились преступниками в глазах новой власти. Мы спрятали мамино сокровище в узкую щель под крышей и по одному ходили туда, чтобы послушать новости на родном языке, передававшиеся из Лондона. Позже, когда голландская железная дорога объявила забастовку, мы умудрялись втискивать в эту щель даже железнодорожных рабочих, и, конечно же, у нас всегда бывали евреи, которых мы прятали там на ночь, когда они шли мимо нас к побережью.
   Потребность немцев в живой силе все возрастала, и оккупационные войска из Витте ушли. Но наши страдания на этом не закончились - начались облавы. В любое время дня и ночи в деревне могли неожиданно появиться грузовики, блокируя улицу с обеих сторон, и отряд солдат обыскивал каждый дом в поисках работоспособных мужчин. Мне не было и тринадцати, когда однажды при очередном появлении немцев я убежал вместе с остальными уцелевшими мужчинами и подростками. Мы бежали через поля, низко согнувшись, перепрыгивая через каналы, направляясь в болота за железной дорогой. Железнодорожное полотно было слишком высоким, чтобы на него можно было взобраться, и оттуда нас бы наверняка увидели, поэтому мы нырнули в широкий канал, который протекал под железнодорожным мостом, и потом ползли насквозь промокшие, задыхаясь и дрожа от холода. К концу войны к нам присоединились даже маленький Корнелиус и глухой папа.
   В периодах между облавами жизнь превратилась в мрачную борьбу за существование. Электричество было доступно только для немцев. Без электричества не работали насосы, а потому дождевая вода задерживалась в каналах и гнила. В домах мы пользовались масляными лампами, а масло выжимали сами из капустных семян. Угля не было, поэтому в Витте стали вырубать любимые всеми вязы. Дерево, под которым любил стоять Бас, срубили на второй год.
   Но главным врагом, хуже чем холод и солдаты, был голод. Мы были постоянно, мучительно, бесконечно голодными. Весь урожай сразу после сбора забирали для фронта. Мой отец выращивал овощи, как и раньше, но большую часть урожая снимали немцы. В течение нескольких лет наша семья из шести человек жила на рацион для двоих.
   Сначала мы дополняли этот скудный рацион луковицами тюльпанов из нашего сада и ели их, как картошку. Но в конце концов кончились даже тюльпаны. Мама делала вид, что ест, но часто ночами я видел, как она делила свою крошечную порцию, чтобы отдать нам. Ее единственным утешением было то, что Бас не дожил до этих времен. Он бы никогда не понял мучительной боли в желудке, холодного очага и улицы без деревьев. Но вот наступил день, когда мама совсем перестала вставать с постели. Мы знали, что, если война скоро не кончится, она умрет.
   Но весной 1945 г. немцы ушли и вместо них в Голландии появились канадцы. Люди стояли на улицах, плача от радости. Но меня с ними не было. Я пробежал не останавливаясь пять миль и добрался до канадского лагеря, где сумел выпросить небольшой мешочек сухарей.
   Хлеб! Это был буквально хлеб жизни!
   Я принес его домой с криками "Еда! Еда! Еда!". Когда мама жевала сухари, слезы благодарности Богу катились по ее глубоким морщинам на впалых щеках.
   Война закончилась.
   Глава 2
   Желтая соломенная шляпа
   Однажды летним днем 1945 г., через несколько месяцев после освобождения, я пришел домой и моя младшая сестренка Гелтье сказала, что отец хочет меня видеть.
   "Он в саду", - сообщила она.
   Я прошел через темную кухню и вышел к капустной грядке, щурясь от яркого солнца. В руках у папы была мотыга, на ногах кломпены, и он, наклонившись над грядкой, с терпеливой настойчивостью выдергивал сорняки. Я подошел к нему спереди и громко закричал: "Ты звал меня, папа?"
   Папа медленно распрямил спину. "Тебе семнадцать лет, Андрей". Я сразу понял, о чем пойдет речь.
   "Да, папа".
   "Что ты намерен делать со своей жизнью?"
   Мне было неудобно, оттого что отец так громко кричал. И я, отвечая ему, тоже вынужден был кричать. "Не знаю, папа".
   Сейчас он спросит, почему мне не нравится профессия кузнеца. Так оно и случилось. Теперь он спросит, почему я прекратил учиться на автослесаря - я попытался было научиться этому во время оккупации. Он и об этом спросил. Я знал, что вся Витте слышит его вопросы и мои уклончивые и туманные ответы, которыми я хотел удовлетворить его.
   "Пора тебе выбрать профессию, Андрей. К осени я жду твоего решения".
   Отец снова склонился со своей мотыгой, и я понял, что разговор окончен. У меня оставалось два месяца на решение своей судьбы. Но я знал, чего хочу: жизни, не ограниченной рамками обыденности. Я хотел приключений. Я мечтал уехать из Витте, уйти от людей, которые привыкли все время оглядываться назад.
   Но я также знал, что перспективы у меня не блестящие. Немцы пришли, когда я учился в шестом классе. Они оккупировали здание школы и этим поставили точку в моем образовании.
   Единственное, что мне оставалось, - бежать из дому. В тот день я перешел босиком канал и побежал по маленькой тропинке, которой пользовались фермеры. Через пять миль я только разогрелся. Я пробежал через город, в котором покупал фейерверк. Теперь в голове у меня прояснилось и мысли работали четко.
   Я взбирался на насыпь, которая вела к Витте, с нараставшим ощущением, что близок к ответу. Наконец я принял решение. В газетах постоянно писали о восстаниях в колониях. Голландская Ост-Индия, недавно освободившаяся от японцев, теперь стремилась к независимости от Голландии. Каждый день нам напоминали о том, что эти колонии - голландская земля, т.е. ставшая таковой за триста пятьдесят лет. Почему бы нашим войскам не вернуть их голландской короне? Почему нет? В тот вечер я объявил домашним, что я знаю, что делать.
   "Что, Анди?" - спросила Мартье.
   "Я пойду в армию".
   Мама инстинктивно затаила дыхание. "О, Андрей!" Она видела слишком много армий. "Неужели мы постоянно будем думать об убийствах?"
   Но отец и братья были иного мнения. На следующей неделе я взял у отца велосипед и отправился на пункт вербовки в Амстердаме. К ночи я вернулся домой, понурый и разочарованный. В армию брали только тех семнадцатилетних, которым в текущем году исполняется восемнадцать. А мне восемнадцать будет только в мае 1946 года!
   В январе я опять пришел на вербовочный пункт, и на этот раз меня приняли. Очень скоро я важно выступал в Витте в новой форме, не замечая, что брюки были маловаты, а мундир слишком велик, и вообще выглядел я несколько несуразно. Но я настроился вернуть колонии королеве и, может быть, проучить нескольких грязных революционеров, которые, как все утверждали, были коммунистами и выродками. Эти два слова соединялись почти автоматически.
   Единственные люди, которые не отреагировали восторженно на мое решение, были Уэтстры. Я гордо прошелся мимо их дома.
   "Привет, Анди".
   "Доброе утро, мистер Уэтстра".
   "Как мама с папой?"
   Неужели он не видит моей формы? Я повернулся таким образом, чтобы солнце отразилось на пряжке моего солдатского ремня. Наконец я выпалил: "Знаете, я пошел в армию. Я отправляюсь в Ост-Индию".
   Мистер Уэтстра откинулся назад, словно хотел рассмотреть меня получше. "Да, вижу. Итак, отправляешься за приключениями. Я буду молиться за тебя, Андрей. Я буду молиться, чтобы твои приключения понравились тебе".
   Я уставился на него в великом изумлении. Что он имел в виду под приключениями, которые должны мне понравиться? Отсюда, с ровных и унылых полей, тянущихся от Витте во всех направлениях, я считал, что любые приключения понравятся мне больше, чем затяжной сон этой деревни.
   Итак, я покинул свой дом. Я расстался с ним не только физически, но и эмоционально. Я старательно трудился во время предварительной подготовки и впервые в жизни почувствовал, что делаю то, что мне нравится.
   О, как мне нравилось, что ко мне относятся как ко взрослому. Часть подготовки проходила в городке Горкум. Каждое воскресенье я ходил в церковь, но не потому, что меня интересовало служение, а только затем, что после я надеялся попасть на обед. Мне ужасно нравилось рассказывать за обедом, что меня назначили в специальный диверсионно-десантный отряд для отправки в Индонезию.
   "Через несколько недель, - говорил я, театральным жестом отодвигаясь на стуле и доставая свою воскресную сигару, - я столкнусь лицом к лицу с врагом". Затем, бросив на хозяев несколько рассеянный взгляд, я спрашивал, будут ли они писать мне. Они всегда соглашались, и, прежде чем я уехал из Голландии, в моей записной книжке было семьдесят адресов.
   Одним из моих корреспондентов была девушка. Я встретил ее после воскресной службы в реформатской церкви. Это была самая красивая девушка из всех, кого я видел прежде. Она была примерно одного со мной возраста, очень тоненькая, с иссиня-черными волосами. Но более всего меня поразила ее кожа. Я читал о белой как снег коже, но впервые в жизни увидел такой цвет лица своими глазами. После приятной дремы во время богослужения я отправился на поиски желающих пригласить меня на обед. И конечно, мои расчеты оправдались и на этот раз.Белоснежка стояла у дверей. Она сама представилась.
   "Я Тиле", - сказала она.
   "А я Андрей".
   "Моя мама спрашивает, не хотите ли вы отобедать с нами".
   "С удовольствием", - ответил я и через несколько минут покинул церковь с принцессой, державшей меня под руку.
   Отец Тиле был торговцем рыбой. Они жили прямо над своим магазином, недалеко от морского побережшя в Горкуме. Во время обеда приятные запахи с причала смешивались с ароматами вареной капусты и ветчины. После обеда мы сидели в семейной гостиной.
   "Сигару, Андрей?" - предложил отец Тиле.
   "Спасибо, сэр". Я взял одну сигару и стал крутить ее в пальцах так, как это делали мужчины в Витте. Честно говоря, мне не нравилось курить сигары, но чувство сопричастности мужскому сословию было так сильно, что я мог бы курить веревки и получать удовольствие от этого
   Пока мы пили и дымили сигарами, Тиле сидела спиной к окну, и яркое полуденное солнце делало ее волосы еще более синими, чем всегда. Она почти ничего не говорила, но я уже знал, что эта молодая девушка будет писать мне и, может быть, станет не только моей корреспонденткой.
   22 ноября 1946 г. - последний день на родине. Я уже попрощался с Тиле и другими семьями в Горкуме. Теперь нужно было повидаться со своей семьей.
   Если бы я знал, что вижу маму в последний раз, я бы не вел себя как рвущийся на фронт бравый солдат. Но я не знал и потому принял объятия матери как нечто должное. Я думал о том, как замечательно выгляжу: на мне хорошо подогнанное обмундирование, я в отличной физической форме, волосы по-армейски коротко подстрижены.
   Я уже собирался уходить, когда мама достала из-под фартука маленькую книгу. Я сразу понял, что это Библия.
   "Андрей, возьмешь ее с собой?"
   Конечно, я сказал "да".
   "Ты будешь читать ее, Андрей?"
   Вы когда-нибудь говорили своей маме "нет"? Вы можете чего-то не сделать, но не можете сказать "нет". Я положил Библию в рюкзак, на самое дно, и забыл про нее.
   Наше транспортное судно "Sibajak" достигло берегов Индонезии как раз перед Рождеством 1946 г. Мое сердце забилось в волнении от нахлынувших на меня тяжелых тропических ароматов. Полуобнаженные грузчики торопливо сновали вверх и вниз по трапам. Я вдыхал эти новые запахи, вслушивался в голоса торговцев, которые пытались привлечь наше внимание. Закинув рюкзак на плечи, под палящим солнцем я с трудом сошел вниз по трапу. Тогда я не подозревал, что через несколько недель буду убивать детей и невооруженных взрослых, таких же, как те люди, что сейчас толпились вокруг меня. Некоторые торговцы продавали обезшянок. На шее у зверьков были цепочки, и многие из них умели делать разные трюки. Меня страшно заинтересовали эти маленькие животные со своими серьезными, старческими мордочками, и я наклонился, чтобы получше рассмотреть их.
   "Не трогай их!"
   Я выпрямился и увидел, что ко мне обращается один из наших офицеров.
   "Они кусаются, солдат". Офицер улыбался, но был в то же время очень серьезен. "И половина из них больна бешенством".
   Он прошел дальше, а я убрал руку. Мальчишка побежал за офицером, громко обвиняя его в том, что тот помешал ему совершить сделку. Я вернулся в строй выгружавшихся солдат, но твердо решил, что обязательно заведу себе обезшянку.
   Те из нас, кто были назначены в диверсионно-десантные отряды, были отправлены на ближайший остров для тренировки. Мне нравилось бегать и преодолевать препятствия: перелезать через стены, переправляться через реки и потоки, повиснув на лианах, ползком пролезать в трубы и тоннели, низко согнувшись под беспрерывным пулеметным огнем. Еще больше мне нравились рукопашные бои, где мы работали штыками, ножами и голыми руками. "Хай-хо!" Выпад, удар, опять стремительный выпад против врага с раскрытым ножом. Но почему-то мне никогда и в голову не приходило, что я учусь убивать людей.
   В подготовку десантника входило развитие чувства уверенности в себе. Но здесь мне не требовалось большой тренировки. С самого детства у меня была ничем не обоснованная уверенность в том, что я сделаю все, что захочу.
   Так было, например, с вождением тяжелой транспортной машины на гусеничном ходу, которая называлась Брен. Даже те, кто умел водить машину, с трудом справлялись с этой махиной. Я же вообще не умел водить. Но каждый раз, когда мы отправлялись на маневры, я наблюдал за водителем до тех пор, пока наконец не решил, что понял все, что требуется.
   И вдруг однажды у меня появился шанс выяснить это на практике. Выйдя из штаба, я наткнулся на офицера.
   "Ты умеешь водить транспортер, солдат?"
   Я быстро отдал честь и еще быстрее ответил: "Да, сэр".
   "Нужно поставить вон тот Брен в гараж. Пойдем".
   Прямо перед нами на повороте стояла транспортная машина. Гараж находился в трехстах ярдах от нее. Там были припаркованы еще семь транспортеров один за другим. Я шлепнулся на сиденье водителя, а офицер уселся рядом. Я посмотрел на приборный щиток. Передо мной был ключ зажигания, и я помнил, что водитель прежде всего поворачивал этот ключ. Естественно, мотор чихнул и заработал. Так, а на какую педаль нужно теперь нажать? Я надавил на одну из них, и она легко подалась вниз, а я понял, что мне опять повезло. Я включил скорость, отпустил сцепление, и сильным рывком мы двинулись вперед.
   Офицер взглянул на меня, но ничего не сказал: никто из водителей Бренов не ездит гладко и ровно. Но когда я на полном ходу пустился по улице лагеря, я заметил, что офицер обеими руками вцепился в поручни и крепко уперся ногами в пол. Мы промчались эти триста ярдов с одним маленьким недоразумением, в результате которого проходивший по улице сержант показал рекордную скорость реакции, буквально вылетев из-под колес нашей машины. И вот мы приблизились к другим транспортерам.
   Но я уже понял, что попал в беду.
   Я не знал, где находятся тормоза. Дрожащими руками и ногами я пробовал нажимать на все кнопки и рычаги, какие мог найти в машине. Среди всего прочего я включил акселератор, и последним рывком мы врезались в выстроившиеся транспортные машины. Все семь Бренов двинулись вперед, и каждый врезался в зад впереди стоявшего, пока мы наконец не остановились в дыму и гари и мотор нашей машины не заглох окончательно.
   Я покосился на офицера. Он смотрел прямо перед собой широко раскрытыми глазами, по лицу градом катился пот. Он вылез из машины, перекрестился и ушел, даже не взглянув на меня. К транспортеру подбежал сержант и выдернул меня с водительского сиденья.
   "В чем дело, солдат? Что ты натворил?"
   "Он спросил меня, умею ли я водить машину. Но он не спросил, умею ли я останавливаться!"
   Вероятно, мне повезло, что на следующее утро мы уезжали на первое боевое задание. Говорили, что нас посылают на выручку коммандос, которые в боях потеряли три четверти своего состава.
   На рассвете мы вылетели на фронт.
   И я сразу понял, что ошибался насчет этого приключения. Это была не просто опасность - опасность я любил - это было убийство. Теперь нашими мишенями стали не бумажные фигуры, а такие же отцы и братья, каких я оставил дома. Часто мы стреляли по простым мирным жителям.
   Что же я делаю? Как попал сюда? Я был себе отвратителен.
   Затем однажды произошел случай, воспоминание о котором преследует меня всю жизнь. Мы шли через деревню, которая еще не совсем опустела. Мы чувствовали себя уверенно, потому что были убеждены, что коммунисты не станут минировать деревню, в которой оставались их люди. Больше всего на свете мы боялись мин. Мы боялись их всегда. Эти омерзительные устройства могли выпрыгнуть у вас из-под ног, взорваться и оставить вас на всю жизнь пресмыкающимся калекой. В течение трех недель мы постоянно участвовали в боях и нервы у всех были на пределе. Вдруг где-то посреди деревни мы наткнулись на гнездо мин. Отряд пришел в бешенство. Без приказа, без причины мы открыли огонь по всему, что двигалось. Мы стреляли во все, что попадалось нам на глаза. Когда мы пришли в себя, в деревне не осталось ни
   души. Мы обошли заминированный участок и прошли через уничтоженную нами деревню. На окраине я увидел зрелище, которое чуть не свело меня с ума. На земле в луже собственной крови лежала молодая индонезийская женщина с младенцем на груди. Оба были убиты одной пулей.
   После этого я готов был застрелиться. Но знаете, в течение следующих двух лет я стал знаменитостью в наших войсках за свою смелость и отвагу. Я купил ярко-желтую соломенную шляпу и всегда брал ее с собой в бой. Это был вызов и приглашение. "Вот я! - кричала моя шляпа. - Стреляйте в меня!" Постепенно вокруг меня собрались ребята, такие же бесшабашные, как я, и вместе мы придумали лозунг, который был известен во всем лагере: "Будь мудрым - будь безумным!"
   Все, что мы делали в течение тех двух лет, будь то на поле боя или на отдыхе в лагере, было крайностью. Если мы дрались, то дрались как безумные. Если пили, то пили до бесчувствия. Мы вместе таскались из бара в бар и били витрины местных магазинов пустыми бутылками.
   Когда я очнулся от этих оргий, я никак не мог понять, зачем я это делал. Однажды мне пришло в голову, что, может быть, армейский капеллан в состоянии помочь мне. Я слышал, что его можно застать в офицерском баре, но, когда я нашел его, он был таким же пьяным и болтливым, как все остальные. Он вышел ко мне, но, узнав, с какой целью я пришел, засмеялся и сказал, что я сам справлюсь. "Но если хочешь, приходи на службу перед тем, как идти в бой, сказал капеллан, - тогда будешь убивать людей, удостоенный благодати". Он подумал, что отпустил очень смешную шутку, и вернулся в бар, чтобы рассказать ее остальным.
   Тогда я обратился к своим корреспондентам. Я переписывался со всеми людьми, которым обещал писать, и теперь поделился своими сомнениями с некоторыми из них. Они же все написали мне в ответ фактически одно и то же: "Ты воюешь за свою страну, Андрей. Поэтому остальное не имеет значения".
   Только один человек сказал об этом больше. Это была Тиле. Она написала мне о моей вине. Эти слова потрясли меня. Но дальше она говорила о прощении. И тут я ее не понял. Чувство вины сковало меня как цепь, и ничто, чем бы я ни занимался - пил, дрался, писал письма или читал их, - не могло избавить меня от него.
   Однажды, когда я был в увольнении в Джакарте, я увидел на базаре маленького гиббона, привязанного к длинному шесту. Он сидел на самом верху и ел какие-то фрукты, и когда я проходил мимо, прыгнул ко мне на плечо и дал мне дольку апельсина. Я засмеялся, и этого было достаточно, чтобы ко мне тут же подбежал продавец-индонезиец.
   "Сэр, вы понравились моей обезьянке".
   Я опять рассмеялся. Гиббон дважды подмигнул мне, а потом показал зубы, что, по всей видимости, должно было означать улыбку.
   "Сколько?"
   Вот так я купил обезьяну. Я принес ее с собой в казарму. Сначала все ребята были в восторге.
   "Она кусается?"
   "Она кусает только жуликов", - ответил я.
   Это было легкомысленное замечание, ничего не значившее. Но как только я произнес эти слова, обезьяна вырвалась у меня из рук и, хватаясь за стропила, прыгнула - непонятно почему именно туда - на голову крепко сбитого парня, который на удивление часто выигрывал в покер. Он дернулся и стал размахивать руками, пытаясь убрать с головы обезьяну. Вся казарма разразилась хохотом.
   "Убери ее от меня, - кричал Ян Зварт, - убери ее!"
   Я вытянул руку, и обезьянка прибежала ко мне.
   Ян пригладил волосы, одернул рубашку; в глазах его вспыхнул зловещий огонек. "Я убью ее", - тихо сказал он.
   Так в этот день я приобрел одного друга и потерял другого. Прошло совсем немного времени, как я заметил, что у обезьянки болит живот.
   Однажды, когда я нес ее на руках, я почувствовал у нее в области пояса что-то жесткое. Я положил ее на кровать и приказал лежать смирно. Очень осторожно я искал в шерсти то место, пока наконец не обнаружил его. По-видимому, когда обезьяна была совсем малышкой, кто-то обвязал ее куском проволоки и так и не снял ее. Обезьяна выросла, а проволока вросла в тело. Должно быть, она причиняла ей сильную боль.
   В тот же вечер я сделал ей операцию. Я взял бритву и сбрил шерсть вокруг пояса на три дюйма в ширину. Обнаженный рубец был красным и страшным. Ребята в казарме смотрели, а я осторожно резал плоть животного до тех пор, пока не дошел до проволоки. Обезьянка лежала удивительно тихо. И даже когда ей было больно, она смотрела на меня такими глазами, словно хотела сказать: "Я все понимаю". Наконец я вытащил проволоку. Она тут же вскочила, закрутилась волчком, принялась прыгать у меня на плече, дергать за волосы к великому восторгу всех ребят в казарме - кроме Яна.
   После этого происшествия мы с гиббоном стали неразлучными друзьями. Думаю, я привязался к нему так же крепко, как он ко мне. Мне кажется, в той проволоке, которая связывала его, я усматривал параллель с моим чувством вины, которое точно так же сковывало меня, а в его освобождении видел то, к чему стремился сам. Если днем я не был занят, то брал его с собой на длительные пробежки по лесу. Он несся за мной вприпрыжку до тех пор, пока не уставал. Затем резким прыжком бросался вперед, подпрыгивал и цеплялся за мои шорты, где и висел, пока я не брал его на руки и не сажал на плечо. Вместе мы бегали по десять-пятнадцать миль, покуда я не падал на землю и не засыпал. Почти всегда в лесу были обезьяны. Мой маленький гиббон забирался на верхушки деревьев, где качался и болтал со своими собратьями. Когда это произошло впервые, я испугался, что навсегда потерял его. Но когда я поднялся, чтобы вернуться в лагерь, откуда-то сверху раздался резкий и пронзительный крик, шорох листьев, и гиббон тяжелым комом рухнул мне на плечо.
   Однажды, когда, веселый и радостный, я вернулся в казарму, меня ожидало письмо из дому. Брат Бен очень подробно писал о похоронах.
   С большим трудом и не сразу я понял, что речь шла о маме.
   По-видимому, они послали телеграмму, но я так и не получил ее. Я чувствовал, что сейчас расплачусь. Я дал обезьяне воды и, пока она пила, ушел из лагеря. Мне не хотелось видеть даже гиббона. Я бежал и бежал, пока у меня не закололо в боку, и вдруг ощутил, как одиноко мне будет теперь без мамы.
   На той же неделе Ян Зварт отомстил моему гиббону. Однажды вечером я вернулся после дежурства и меня встретили с новостью:
   "Андрей, твоя обезьянка мертва".
   "Мертва? - я тупо посмотрел на говорившего. - Что случилось?"
   "Один из ребят схватил ее за хвост и бил о стену".
   "Зварт?"
   Парень ничего не ответил.
   "Где она?"
   "На улице. В кустах".
   Я нашел ее на земле, прикрытую ветками. Хуже всего было то, что она оказалась еще жива. Я поднял ее и принес с собой в казарму. У нее была разбита челюсть. В горле зияла огромная дыра. Когда я попытался дать ей воды, она вытекла сквозь дыру в горле. Ян Зварт настороженно смотрел на меня, готовый к драке. Но я не стал драться. Слишком сильная боль, обрушившаяся на меня в последние дни, притупила все мои чувства. В течение следующих десяти дней я возился с обезьяной днем и ночью. Я зашил ей горло и поил сладкой водой. Я массировал ее маленькие мускулы. Гладил по шерсти. Согревал и постоянно разговаривал с ней. Это было существо, которое я освободил от оков, и я не собирался отпускать его без борьбы.
   Медленно, очень медленно мой гиббон начал есть, а затем потихоньку стал ползать по кровати. Потом уже мог садиться и сердито ворчать, если я не торопился вовремя покормить его. К концу второго месяца он опять бегал со мной в лесу.
   Но он навсегда потерял доверие к человеку. В присутствии людей он прекращал дрожать только тогда, когда всеми четырьмя лапами и хвостом обвивал мою руку, а голову прятал у меня на груди.
   Когда стало известно о том, что готовится новое наступление, я спросил, кто из водителей сможет взять напрокат машину и отвезти меня с гиббоном вглубь джунглей. "Я хочу отпустить его и быстро уехать, - объяснил я. - Кто отвезет нас?"
   "Я поеду".
   Я оглянулся. Это был Ян Зварт. Я долго смотрел на него, но он даже не моргнул.
   "Хорошо".
   Пока мы ехали в лес, я объяснял обезьянке, почему больше не могу держать ее у себя. Наконец мы остановились. Когда я поставил гиббона на землю, его маленькие мудрые глаза посмотрели на меня с пониманием. Он даже не пытался прыгнуть обратно в джип. Когда мы отъехали, он так и остался сидеть на земле, глядя нам вслед, пока мы не скрылись из виду.
   На рассвете следующего утра, 12 февраля 1949 г., наш отряд двинулся в путь.
   Хорошо, что я отпустил маленького гиббона, потому что мне уже не суждено было вернуться в этот лагерь.